Оставаться в счастливом не ведении. 9 страница

— Я это не люблю, — спокойно повторил он.

С настойчивостью, коей никогда не выказывала в наших отношениях, я взяла его за плечики.

— Кевин? Что ты любишь?

Тогда он не был готов ответить этот вопрос. Не готов он и сейчас, в семнадцать, дать ответ, который удовлетворил бы его, не говоря обо мне. Я вернулась к тому, что он не любит, и эта тема оказалась неистощимой.

— Милый? Что ты хочешь прекратить?

Он ударил рукой по телеэкрану.

— Я не люблю это. Выключи.

Я встала и, конечно, выключила телевизор, с восхищением думая: «Господи, у моего ребенка хороший вкус». И совершенно по - детски я решила поэкспериментировать с увлекательной новой игрушкой, потыкать в кнопочки и посмотреть, что загорится.

— Кевин, ты хочешь печенье?

— Я ненавижу печенье.

—Кевин, ты хочешь поговорить с папой, когда он придет домой?

— Не хочу.

— Кевин, можешь сказать «мамочка»?

Я сама не знала, что хотела бы услышать от нашего сына. Мамочка звучало по-детски, ма — по-деревенски, мама произносят куклы на батарейках, мать — слишком официально для 1986 года. Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом: может, мне не нравились любые обращения к матери потому, что мне было неловко в роли матери? И какая разница, что вполне предсказуемым ответом было «да».

Когда ты пришел домой, Кевин отказался демонстрировать свои речевые достижения, но я пересказала наш диалог слово в слово.

— Полные предложения с самого начала? Я читал, что те, кто поздно начинают говорить, бывают невероятно умными. Они перфекционисты. Не хотят пробовать, пока не научатся говорить правильно.

У меня была другая теория: он давно умел говорить, но наслаждался подслушиванием ничего не подозревающих окружающих; он был шпионом. И я стала уделять больше внимания смыслу его фраз, чем грамматике. Я знаю, то, что я сейчас скажу, тебя заденет, но из нас двоих Кевин был мне гораздо интереснее, чем тебе. (Я мысленно вижу, как тебя вот - вот хватит удар.) Я имею в виду, мне был интересен сам Кевин, а не Кевин — Твой Сын, которому постоянно приходилось бороться с безукоризненным идеалом, воцарившимся в твоей голове, и эта конкуренция была еще более ожесточенной, чем когда-либо с Селией. К примеру, в тот вечер я заметила:

— Я так давно хотела выяснить, что же происходит за его пронзительными маленькими глазками.

Ты пожал плечами:

— Змеи, и улитки, и щенячьи хвостики.

Понимаешь? Кевин был (и остается) загадкой для меня. Ты сам был когда-то мальчиком и блаженно полагал, что все знаешь и нечего выяснять. Мы с тобой различались на таком глубоком уровне, как природа человеческого характера. Ты считал ребенка неполноценным существом, более простой формой жизни, совершенствующейся только к достижению взрослого состояния. Что касается меня, то с того самого момента, как младенца положили на мою грудь, я представляла Кевина Качадуряна личностью с напряженной внутренней жизнью. Мне казалось, что он прячется от меня, ты же считал его открытой книгой.

Как бы то ни было, в течение нескольких недель Кевин разговаривал со мной днем и затыкался, когда ты приходил домой. Услышав лязг лифта, он бросал на меня заговорщический взгляд: давай пошутим над папочкой. Пожалуй, я находила удовольствие (с оттенком вины) в том, что сын выбрал в собеседники именно меня. Благодаря чему я узнала, что он не любит рисовый пудинг с корицей и без нее, что он не любит книжки доктора Сьюза и что он не любит детские стишки, положенные на музыку, которые я приносила из библиотеки. У Кевина был особенный словарь; он был гением отрицательных слов.

Единственным сохранившимся у меня воспоминанием о его настоящем детском восторге в ту эру был его третий день рождения. Я наливала клюквенный сок в его детскую чашечку, а ты завязывал ленточки на пакетах, которые сам же и собирался развязать для него через несколько минут. Ты принес домой трехъярусный «мраморный» торт от Виннеро на Первой авеню, украшенный кремовыми бейсбольными битами и мячами, и с гордостью водрузил его на стол перед высоким стульчиком Кевина. Через две минуты, как только мы отвернулись, Кевин проявил тот самый дар, который позволил ему вытащить через маленькую дырочку всю набивку из его любимого — как мы считали — кролика. Мое внимание привлекло резкое хихиканье. Руки Кевина были похожи на руки штукатура, а лицо сияло восторгом.

Такому маленькому мальчику, по твоему мнению, еще была недоступна концепция дней рождений и, соответственно, концепция ломтей. Ты рассмеялся, и — после всех твоих усилий — я была счастлива, что ты воспринял это неприятное происшествие как комедию. Однако я, отчищая мокрой тряпкой его руки, не могла веселиться. То, как Кевин погрузил обе руки в центр торта и одним хирургическим движением размазал его по столу, навеяло неприятные воспоминания о сценах из медицинских шоу. Жуткие программы конца тысячелетия оставляют мало места воображению: грудная клетка, вскрытая электропилой, развороченные ребра и красавчик доктор из сериала «Скорая помощь» погружается в кровавое море. Кевин не просто играл с тем тортом. Он вырвал его сердце.

В конце концов мы заключили сделку: я разрешаю тебе найти нам дом за Гудзоном; ты отпускаешь меня в Африку. Для меня сделка была довольно несправедливой, но отчаявшиеся люди часто выбирают кратковременное облегчение в обмен на отдаленные потери. Я продала свое право первородства за миску супа.

Я не хочу сказать, что сожалею о том африканском путешествии, но время для него было выбрано неудачно. Материнство Низвело меня до того, что мы обычно считаем низшими материями: еда и выведение из организма экскрементов. К этому в конечном счете и сводится Африка. Вероятно, к этому в конечном счете сводится любая страна, но я всегда высоко ценила попытки замаскировать сей факт и предпочла бы отправиться в более цивилизованные страны, туда, где в ванных комнатах лежит ароматное мыло, а к главным блюдам подают гарнир хотя бы из цикория. Брайан рекомендовал детей как отличный антидот для пресыщенности; он сказал, что начинаешь переоценивать мир, глядя на него их полными благоговения глазами, и все, от чего ты когда-то уставал, вдруг кажется новым и полным жизни. Ну, эта панацея казалась замечательной, лучше, чем подтяжка или «валиум». Однако должна с сожалением отметить, что всякий раз, как я пыталась посмотреть на мир глазами Кевина, он казался необычайно скучным; он был похож на Африку, где люди бесцельно двигаются, попрошайничают, сидят на корточках и ложатся умирать.

Посреди всей этой нищеты и убожества я никак не могла найти фирму, проводящую сафари в рамках бюджетного путешествия; большинство требовало сотни долларов в день. Точно так же и жилье не удовлетворяло моим требованиям: оно было либо роскошным и дорогим, либо грязным и слишком дешевым. Бесчисленные итальянские и индийские рестораны, вполне приемлемые по ценам, были именно итальянскими и индийскими, а в африканских закусочных подавали главным образом неприправленную козлятину. Транспорт был в ужасающем состоянии. Поезда еле двигались, самолеты, казалось, развалятся прямо в воздухе, пилоты только-только выпорхнули из местной летной школы, автомобилями управляли камикадзе, а в автобусы гогочущих пассажиров с курами набивалось в три раза больше положенного.

Я понимаю, что кажусь придирчивой. Я бывала на этом континенте в далекой молодости и тогда была очарована. Африка казалась действительно другим миром. Однако за прошедшее время фауна резко сократилась, а численность населения заметно увеличилась, как и нищета. На этот раз, оценивая территорию профессионально, я решительно отметала целые страны. В Уганде еще недавно кормили крокодилов трупами противников Амина и Оботе; Либерией правил кровожадный идиот Самюэль Доу; в Бурундии даже в то время племена хуту и тутси рубили друг друга на куски. Заиром правил Мобуту Сезе Секо; Менгисту грабил Эфиопию, а партизаны РЕНАМО безудержно убивали в Мозамбике. Включение Южной Африки навлекло бы на все мои путеводители бойкот в США. Что касается оставшихся крох, то ты, вероятно, обвинил бы меня в нежелании воспитывать, но я не хотела брать на себя ответственность за жизни юных, неопытных западных туристов, блуждающих в этих опасных местах с единственным оружием — путеводителем «На одном крыле». Если бы мне пришлось прочитать об ограблении в кенийском национальном парке Тсаво, при котором три человека погибли за две тысячи шиллингов, фотоаппарат и путеводитель, я почувствовала бы, что это моя вина. Как впоследствии проиллюстрирует Кевин, я притягиваю ответственность, реальную или воображаемую.

Итак, я все больше убеждалась в том, что у исследователей потребительского рынка мозги набекрень. Они исследовали спрос, но не предложение. Я не верила, что даже наша неустрашимая армия студентов и мой скрупулезный персонал смогут набрать материала на один - единственный томик, защищающий от страшнейших ошибок, за которые придется заплатить так дорого, что даже континент, полный дешевых услуг, покажется слишком дорогим. В этом случае я чувствовала себя матерью по отношению к таким клиентам, как Шивон, и вовсе не хотела, чтобы верящая- в-добро-в-каждом-из-нас Шивон в конце концов оказалась в душных и опасных трущобах Найроби. Африканский вариант «На одном крыле» скончался, не успев родиться.

Однако больше всего я разочаровалась в самой себе. Отказ от идеи африканского НОК, может, и освободил меня для беззаботных странствий по континенту, но для оправдания этой поездки я нуждалась в исследованиях. Я осталась не удел. Африка — паршивое место, удобное лишь для непрерывного изумления по поводу того, что же ты там делаешь, и ее беспечные, зловонные города обостряют сей вопрос.

Я никак не могла выбросить из головы тебя и Кевина. Моя неистовая тоска по тебе болезненно напоминала о том, что я тоскую о тебе с момента рождения Кевина. Вдали от тебя я чувствовала себя не освобожденной, а нерадивой: я боялась, что если ты не разрешил проблему няни, то вынужден таскаться с Кевином по всему Нью-Джерси, ведь работу ты бросить не мог. Я плелась по изрытым улицам Лагоса словно с пятифунтовыми Гирями на ногах. Ощущение тяжести не отпускало меня: я кое- что начала там, в

Нью-Йорке, и сбежала, не закончив; более того, начатое мною пошло вкривь и вкось. Это вынужденное Признание было единственным плюсом моей изоляции. В конце концов, единственное, от чего в Африке не спрячешься, — это дети.

В конце трехмесячного путешествия — ты ведь помнишь, что я его сократила, — я приняла решение. Я отправилась в это путешествие не столько ради исследований, сколько чтобы настоять на своем, доказать, что моя жизнь не изменилась, что я еще молода, еще любознательна, еще свободна. Однако я лишь доказала, что моя жизнь изменилась, что в сорок один год я далеко не молода, что я утолила жадный интерес к другим странам и что существует некая свобода, которую я уже не могу себе позволить, не утопив один крохотный островок постоянства, непреходящей важности и стойкого желания, аннексированного в бескрайнем, капризном море интернационального безразличия.

В зале аэропорта в Хараре кресел не было, и я сидела на скрипящем от песка полу. Вылет задерживался на восемь часов. Весь «Боинг-737» оккупировала жена какого-то министра, пожелавшая пройтись по магазинам Парижа. Мне казалось, что я каким-то непостижимым образом потеряла прежнюю, безмятежную уверенность в том, что неудобство (если только это не Полная катастрофа) — трамплин для почти любого настоящего заграничного приключения. Меня больше не убеждало старое изречение, помещаемое в каждый НОК: «Худшее, что может случиться в любом путешествии, — это то, что оно пройдет гладко». Наоборот, как любой средний западный турист, я мечтала о кондиционировании воздуха и злилась из-за того, что единственным доступным напитком была нелюбимая мною апельсиновая «фанта». К тому же в баре сломались холодильники, и напитки практически закипали.

Невыносимая задержка позволила мне подумать и понять, Что пока я даже не приблизилась к материнству. Почему-то я решила, что должна пересмотреть то трудное решение 1982 года и окунуться в материнство с головой. Я должна была снова забеременеть Кевином. Как и рождение нашего сына, так и его воспитание могло бы стать мысленным путешествием, но только если я перестану сопротивляться. Позже я (почти безрезультатно) пыталась внушить Кевину, что объект нашего внимания редко скучен или неотразим от природы. Ничто не интересно, если ты не заинтересован. Стоя перед Кевином со сложенными на груди руками, я тщетно ждала от него оснований для своего рвения. Слишком многого я требовала от маленького мальчика, к которому не чувствовала любви. Давно пора пойти Кевину навстречу.

Когда я подлетала к аэропорту Кеннеди, меня переполняли решимость и оптимизм. Однако, оглядываясь назад, я должна отметить, что самые пылкие чувства к нашему сыну я испытывала, когда его не было рядом.

Счастливого Рождества,

Ева

Декабря 2000 г.

Дорогой Франклин ,

Заранее аккуратно выяснив мое мнение, мать сегодня вечером устроила скромный девичник и, кажется, пожалела об этом. Вчера в Уэйкфилде, Массачусетс, очень толстый и несчастливый инженер по программному обеспечению Майкл Макдермотт, о пристрастии которого к научной фантастике, как и о склонности нашего сына к тесной и короткой одежде, теперь знает вся страна, явился в компанию Edgewater Technology с дробовиком, полуавтоматической винтовкой и пистолетом и убил семерых своих коллег. Как я понимаю, мистер Макдермотт был расстроен — теперь я знаю все подробности его финансовых обстоятельств, вплоть до угрозы изъятия его шестилетнего автомобиля, — предупреждением своей фирмы о вычете из зарплаты недоплаченных им налогов.

Я не могла не подумать о твоих родителях, ведь они живут недалеко от Уэйкфилда. Вспомнила, что твой отец предпочитает все первоклассное, и наверняка оба твоих родителя считают враждебным мир физического несовершенства, не уважающий материалы.

Старушки, явившиеся в гости, давно отчаялись вытащить Соню Качадурян на вечеринки, выучив наизусть затейливые извинения вроде тех, что так хорошо знала я — почему, например, она не могла посетить премьеру моего школьного спектакля. Они много раз пробовали приготовленный матерью пахмаджун и не собирались беседовать об угощении. О нет. Несколько робея перед почетной гостьей, они жаждали поговорить о Майкле Макдермотте. Одна вдова печально заметила, что вполне может представить себе чувство отверженности молодого человека с прозвищем Навозник. Моя сварливая тетушка Эйлин пробормотала, что ее собственная непрерывная тяжба со службой внутренних доходов — семнадцать оспариваемых долларов, не выплаченных в 1991 году, с учетом процентов и задержек, с годами распухли до тысячи трехсот долларов — может вынудить и ее взяться за оружие. И все дамы тонко намекали на мое квалифицированное понимание извращенного разума.

В конце концов я была вынуждена решительно напомнить им, что никогда не встречалась с тем одиноким толстяком. И как-то сразу до всех дошло, что в этой стране и в эти дни никто не специализируется на добром старом убийстве, как и адвокаты не практикуют добрый старый Закон; во времена убийств на рабочих местах и в школах появилось совершенно новое поле деятельности. Дамы растерялись, словно звонили в отдел связи с клиентами, а попали в отдел распродаж. Поскольку еще слишком опасно упоминать «Флориду», не будучи уверенным, все ли присутствующие разделяют твое мнение, кто-то чопорно похвалил лахмаджун.

А если уж говорить об окупаемости преступления, сомневаюсь, что служба внутренних доходов теперь увидит хоть десять центов из денег Навозника. Сорокадвухлетний налоговый обман обойдется Дяде Сэму гораздо дороже — учитывая расходы на судебный процесс, — чем служба внутренних доходов смогла бы выжать из зарплаты Макдермотта.

Конечно, я научилась так думать за последнее время, ведь цена правосудия для меня нынче не абстрактный вопрос, а упрямый итог в долларах и центах. Я часто вспоминаю отдельные моменты того суда, гражданского суда. Уголовный практически стерся из моей памяти.

— Мисс Качадурян, — слышится мне. Харви громогласно начинает опрос свидетеля после перекрестного допроса. — Обвинение уделило большое внимание тому факту, что вы, управляя фирмой в Манхэттене, оставляли своего сына на попечение посторонних людей, а когда ему исполнилось четыре года, отправились в Африку.

— В то время я не подозревала, что заниматься любимым делом незаконно.

— Однако после возвращения из той поездки вы наняли менеджера для управления делами вашей фирмы, чтобы лучше исполнять материнские обязанности.

— Совершенно верно.

— Не вы ли главным образом заботились о ребенке? Более того, не прекратили ли вы нанимать постороннюю помощь за исключением редких приходящих нянь?

— Откровенно говоря, мы прекратили нанимать постоянную няню, поскольку не могли найти никого, кто выдержал бы Кевина больше пары недель.

Харви помрачнел. Клиентка вела себя самоубийственно. Я воображала, что тем самым выделяюсь из общей массы, но, судя по усталому выражению лица моего адвоката, была вполне предсказуема.

— Однако вы понимали, что ему необходимо постоянство, и Пресекли поток юных девиц. Вы перестали работать с девяти до пяти.

— Да— Мисс Качадурян, вы любили свою работу, не так ли? Она приносила вам глубокое удовлетворение.

Поэтому ваше решение было большой жертвой во благо вашего ребенка?

— Жертва была колоссальной, — сказала я. — И бесполезной.

— Вопросов больше нет, ваша честь.

Харви угрюмо посмотрел на меня. Мы репетировали «колоссальной» без всяких пояснений.

Планировала ли я свою защиту тогда, в 1987 году? Мой бессрочный отпуск оказался не только вынужденным, но и косметическим. Я думала, что это выглядит хорошо. Я никогда не считала себя зависимой от чужого мнения, но накопившиеся тайны и нечистая совесть неизбежно привели к желанию произвести впечатление.

В результате, когда вы вдвоем встретили меня в аэропорту Кеннеди, я наклонилась, чтобы сначала обнять Кевина. Он все еще находился в той приводящей в замешательство фазе вялой тряпичной куклы; он не обнял меня в ответ. Сила и продолжительность моего объятия лишь выставили напоказ мое обращение в новую веру, случившееся в Хараре.

— Я так сильно скучала по тебе! — сказала я. — У мамочки два сюрприза, любимый! Я привезла тебе подарок. И еще я обещаю, что мамочка никогда - никогда не уедет от тебя так надолго!

Кевин обмяк еще больше. Я поднялась и смущенно пригладила его непослушные волосы. Я играла свою роль, но из неестественной вялости ребенка сторонние наблюдатели могли сделать вывод, что обычно я приковываю его к батарее в подвале.

Я поцеловала тебя. Хотя я думала, что детям нравится смотреть на нежности родителей, Кевин нетерпеливо затопал, заныл и потянул тебя за руку. Может, я ошибалась, ведь я никогда не видела, как моя мать целует моего отца. Очень жаль.

Ты быстро отстранился, пробормотав:

—Он не сразу привыкнет, Ева. Для детей его возраста три месяца большой срок. Они сердятся. Они думают, что мама никогда не вернется.

Я чуть не пошутила, что Кевин, похоже, расстроен моим возвращением, но вовремя осеклась; одной из наших главных жертв, принесенных на алтарь семейной жизни, была беззаботность.

— Что значит это уэрр, уэрр!? — спросила я Кевина, все еще с воем тянувшего тебя за руку.

— «Чиз дудлз», — весело ответил ты. — Последнее пристрастие. Хорошо, парень! Давай поищем тебе пакетик химикатов!

И ты потащился прочь за Кевином, оставив меня со всем багажом.

В машине, прежде чем сесть, мне пришлось удалить с пассажирского сиденья остатки «дудлз» в разной степени разложения. Энтузиазм Кевина не распространялся на сам процесс питания; он слизывал с палочек яркую обмазку и выплевывал, щедро пропитав слюной.

— Большинство детей любит сахар? Наш любит соль, — охотно пояснил ты, явно предпочитая сладкоежкам любителей натрия.

— Японцы считают их противоположностями, — сказала я, выкидывая в окно свои липкие трофеи. Сиденье Кевина было закреплено между нами, и я пожалела, что не могу, как прежде, положить ладонь на твое бедро.

— Мама пукнула, — сказал Кевин, решив наконец, как меня называть. — Воняет.

—Об этом не говорят вслух, Кевин, — строго сказала я. В Норфолке на пересадке я ела бобовое пюре с банановым гарниром.

—Как насчет «Джуниор»? — предложил ты. — По пути, и у них есть детское меню.

Прежде ты обязательно подумал бы, что я пятнадцать часов пересадками летела из Найроби, могла устать и от полета, и от дурной еды, и вряд ли выдержу шумную атмосферу ярко освещенного ресторана с единственной компенсацией — чизкейком. Я-то надеялась, что ты найдешь приходящую няню и встретишь меня один, отвезешь в тихий ресторан, где за бокалом вина я застенчиво изложу тебе новую главу своего романа о материнстве. Другими словами, я хотела избавиться от Кевина, чтобы успешнее рассказать тебе о том, насколько больше времени я теперь собираюсь с ним проводить.

— Отлично, — еле слышно сказала я. — Кевин, или ешь свои Палочки, или я их заберу. Не кроши по всей машине.

— Ева, дети всегда пачкают! — весело воскликнул ты. — Расслабься!

Кевин скривил в улыбке оранжевые губы и швырнул в меня липкой палочкой.

В ресторане Кевин презрительно отмахнулся от высокого стульчика. Поскольку отцовство моментально превратило тебя j невыносимо самодовольного типа, нотацию прочитала я:

— Хорошо, Кевин, но запомни: ты можешь сидеть как взрослый, только если будешь вести себя как взрослый.

—НЕ не, не не. Не не-не-не: не не - не нене не-не не не-не не-не не не не.

Он насмешливо и с завидной точностью воспроизвел мою суровую интонацию; ему позавидовал бы любой импровизатор.

— Прекрати, Кевин, — сказала я как можно резче.

— Не-не не не не!

Я повернулась к тебе.

— НЕ не, не не. Не не-ие-не. НЕ не, не не. Не не-ие-не!

— Как давно это началось?

— Кажется, месяц назад. Это этап. Он его перерастет.

— Не не? Не-не, не не-ке-не. НЕ не, не не. Не не-не-не?

— Я не выдержу, — сказала я, с каждой секундой все больше сожалея о своих словах, возвращающихся ко мне пародийным

не не.

Ты хотел заказать Кевину луковые колечки, а я возразила, что он, похоже, весь день ест соленую дрянь.

— Послушай, — сказал ты. — Я счастлив, что он вообще что- то ест. Может, ему не хватает каких-то элементов вроде йода. Я считаю, что надо доверять природе.

— Перевод: ты тоже любишь чипсы и прочую дрянь, и вы подружились на этой почве. Закажи ему гамбургер в тесте. Ему необходим протеин.

Пока официантка повторяла наш заказ, Кевин продолжал выть не не , видимо переводя на свой язык «салат и фирменный соус».

— Какой смышленый мальчик, — сказала официантка, с отчаянием взглянув на настенные часы.

Когда принесли гамбургер, Кевин схватил высокую граненую солонку с огромными дырками и сыпал

соль, пока его тарелка не превратилась в гору Килиманджаро после снегопада. Я возмутилась и потянулась,

чтобы счистить соль, но ты перехватил мою руку с ножом.

— Почему бы не оставить его в покое? Пусть играет, — тихо упрекнул меня ты. — И эту соленую фазу он перерастет, а потом мы ему о ней расскажем, и он почувствует, каким причудливым был даже в таком раннем возрасте. Это жизнь. Это хорошая жизнь.

—По-моему, у Кевина никогда с причудами проблем не будет.

Хотя материнские чувства, овладевшие мною в последние дни, быстро испарялись, я собралась с духом:

— Франклин, в этой поездке я приняла очень важное решение.

Как всегда, в самый неподходящий момент официантка, со скрипом ступая по рассыпанной Кевином соли, принесла мой салат и твой чизкейк.

— У нее пятно на лице. — Кевин указал на родимое пятно дюйма в три шириной, напоминающее очертаниями Анголу, на левой щеке нашей официантки. Девушка густо замазала коричневую кляксу бежевым корректором, но он почти весь стерся. Как и в большинстве подобных случаев, попытка замаскировать

изъян выглядит хуже самого изъяна, что мне еще предстояло испытать на себе. Прежде чем я успела остановить Кевина, он сил ее: — Почему не моете лицо? Оно грязное.

Я рассыпалась в извинениях. Бедняжке было не больше восемнадцати, и, безусловно, всю свою жизнь она страдала из-за этого пятна. Девушка выдавила улыбку и пообещала принести соус.

Я повернулась к нашему сыну:

— Ты ведь знал, что это пятно не грязь?

— Не НЕ не не не-не не, не-не не?

Кевин сполз под стол, уцепившись пальцами за край столешницы и уткнувшись в нее носом. Его глаза поблескивали, и я не ела, но чувствовала его растянутые, крепко сжатые в странной ухмылке губы.

— Кевин, ты понимаешь, что оскорбил ее? А что бы ты почувствовал, если бы тебе сказали, что у тебя грязное лицо?

— Ева, дети не понимают, что взрослые могут болезненно относиться к своей внешности.

— А ты уверен? Ты об этом где-то прочитал?

— Может, не будем портить наш первый совместный вечер? — взмолился ты. — Почему ты всегда думаешь о нем самое плохое?

— С чего ты это взял? — растерялась я. — По-моему, это ты всегда думаешь самое плохое обо мне. Следующие три года я буду предпочитать невинную мистификацию, а пока попыталась исправить

впечатление от своего заявления. Боюсь, мои попытки оказались столь же вызывающими: мол, если ты считаешь, что я такая плохая мать, это твое личное дело.

— Ну и ну, — сказал ты. — Ты действительно в этом уверена? Это серьезно.

— Я помню, что ты говорил о Кевине и его молчании: мол, он не разговаривал так долго, потому что хотел делать это правильно. Ну, я тоже перфекционистка. И я плохо справляюсь и с НОК, и с материнством. На работе я постоянно беру выходные без предупреждения, и мы выбиваемся из графика, а Кевин просыпается, понятия не имея, кто останется с ним сегодня, его мать или какая-нибудь девчонка, которая непременно сбежит к концу недели. И так, наверное, будет до школы. Может, это даже полезно для НОК. Новый угол зрения, свежие идеи. Может, я слишком давлю на сотрудников.

— Ты, — ужас в голосе, — деспотична?

— НЕЕЕЕЕЕ? Не-не, нене не?

— Кевин, прекрати! Хватит! Дай маме с папой поговорить...

— НЕ-неее, НЕ-неее!.. Не не-НЕЕЕЕ!..

— Кевин, я не шучу, перестань выть, или мы уходим.

— Не НЕ не, не не, не не, не-не не не НЕне!

Не знаю, почему я пригрозила ему уходом, не имея никаких доказательств его желания остаться. Тогда я впервые столкнулась с тем, что станет впоследствии хронической головоломкой: как наказать мальчика с почти буддийским безразличием ко всему, чего его можно лишить.

— Ева, ты просто делаешь еще хуже...

— А как, по-твоему, заставить его заткнуться?

— Не не НЕЕЕ не-не не-не не неееееенеееееее?

Я его шлепнула. Не очень сильно. И он был счастлив.

— Где ты этому научилась? — угрюмо спросил ты.

Забавно: это было первым предложением из всего застольного разговора, не переведенное в не -не.

Кевин зарыдал. На мой взгляд, поздновато. Его слезы меня не тронули. Я не стала его утешать.

—Все смотрят на нас, потому что ты его ударила, — тихо сказал ты, поднимая нашего сына и устраивая его на своих коленях. Вопли перешли в визг. — Больше так не делай, Ева. Не здесь. Кажется, есть закон или что-то в этом роде. Или его собираются принять. Это считается плохим обращением.

— Я шлепнула собственного ребенка, и меня за это арестуют?

— Давай договоримся... Больше никакого насилия. Ни в коем случае. Ты поняла, Ева? Никогда.

То есть я шлепну Кевина — ты ударишь меня. Я поняла.

— Пожалуйста, уйдем отсюда, — холодно предложила я.

Кевин постепенно расслабился до всхлипываний, но легко мог

продолжать выступление еще добрых десять минут. Господи, его так хотелось пожалеть. Актеришка.

Ты сделал знак официантке принести счет.

— Не в такой обстановке я хотел сделать свое заявление, — сказал ты, вытирая Кевину нос салфеткой.

— Но и у меня есть новости. Я купил нам дом.

Я не поверила своим ушам.

— Ты купил нам дом. Ты не нашел дом, который хотел бы мне показать, а совершил сделку!

— Если бы я не поспешил, его увели бы у нас из-под носа, оме того, тебе было неинтересно. Я думал, ты обрадуешься, что все закончено.

— Интересно, как сильно я должна радоваться тому, чего совершенно не хотела.

— Вот в этом-то все и дело! Ты не умеешь поддерживать чужие проекты. Если не ты лично сварганила НОК по пригородам, значит, не можешь радоваться. Желаю успешно делегировать обязанности в офисе. Это нелегко.

Ты оставил щедрые чаевые. Три лишних бакса, как я поняла, должны были скомпенсировать «грязное лицо». Твои движения были автоматическими. Я видела, как ты обижен. Ты повсюду кал этот дом. Ты предвкушал, как сообщишь мне свои потрясающие новости, и наверняка влюбился в новую собственность, иначе не купил бы ее.

— Прости, — прошептала я, когда мы вышли из ресторана под косыми взглядами других клиентов. — Я просто устала. Я довольна. Я очень хочу его увидеть.

— Не не-не. Не-не не. Не не не...

Я думала: все посетители этого ресторана испытывают облегчение от нашего ухода. Я думала: я стала одной из тех, кого раньше жалела. Я думала: и мне до сих пор жаль их. Больше, чем когда бы то ни было.

Наши рекомендации