Явление женщины

Смещение гендера проявляется не только в рождении целого регистра ранее неизвестных обертонов коммуникации. Собственно, «смягчение нравов» и появление нового рисунка поведенческих реакций мужчины, способных нарушить гендерную ориентацию всего его окружения — это только доступная сенсорике поверхность вещей и, как кажется, одно из самых безобидных следствий происходящих перемен. Значительно более серьезные, которые влекут за собой изменение его места не только в текущей жизни социума, но и в его историческом развитии, заключаются в изменении всего мировосприятия да и самого психотипа мужчины.

Прежде всего, следует понять, что с преобразованием социума в некую иерархически организованную систему «сверхбольших» семей личность мужчины раздваивается и распадается на не всегда согласующиеся между собой сферы его жизни. Бóльшая (и самая важная) ее часть протекает при дворе сеньора, меньшая — в собственной, «малой» семье. Это означает, что в одном из своих измерений, по существу в главной из своих социальных ролей мужчина становится «младшим» членом большой семьи своего господина. И, конечно же, не всегда дама, которую он избирает,— жена сеньора (в этом случае уже сан ставит женщину выше ее почитателя, а значит, подчинение ей не требует никакого насилия над собой; к тому же не забудем о том, что мужчина впервые отправляется родителем ко двору практически в полудетском возрасте). Как правило, это женщина более низкого, практически равного с ним положения в обществе (в замках крупных владельцев жили не только сыновья рыцарей, но и девицы рыцарского происхождения, поэтому выбор существовал всегда), и именно она становится госпожой. То есть госпожой не одного только сердца молодого мужчины,— ведь условия обета, которые определяются складывающейся социальной ли модой, культурной ли нормой, таковы, что отделить поле любви от всего того, что составляет его жизнь, невозможно. Поэтому он должен демонстрировать «трепет своего сердца», «бледность перед солюбовным взором», «терзание любовным помыслом» и т.д. в своем служении повсюду и во всем. Таким образом, молодой человек, которому в будущем предстоит стать полновластным хозяином в своем собственном доме, прежде становится слугой не только своему сюзерену, но и существу, которое культурная традиция тысячелетиями помещала на более низкую ступень.

Время кристин пизанских (конец XIV — начало XV в.) еще впереди, поэтому служение мужчины — это еще и подвиг смирения перед противоположным полом, и этот подвиг с течением времени приносит свои результаты. Уже в XIII веке разгораются жаркие дебаты вокруг «Романа о розе», вернее, второй его части, написанной Жаном де Мёном (1275), где собрано многое из того, что было сказано о женщине в прежние времена, начиная с античности. Собственно, уже сам спор свидетельствовал об изменении взглядов. Набиравшая силу после начавшегося гендерного сдвига новая социальная мода не могла не взламывать генную память мужчины (как, впрочем, и женщины тоже), не влиять на все его (и ее) поведение и даже психику. Кстати, не всегда в лучшую сторону, что мы уже могли видеть в истории об испытании сорочкой.

Обратимся к редко рассматриваемой специалистами по теории управления и социологами стороне отношений власти. Как правило, господствующее положение мужчины, нисколько не страдает, оттого что он всю свою жизнь вынужден подчиняться формальным обладателям более высоких статусов, но теперь оно начинает подрываться, ибо возникающая культурная норма ставит его в подчиненное положение по отношению к той, кто не имеет на это никаких (защищаемых институтами социума) прав. Правда, давление этой раздвоенности и этой утраты первенства существенно смягчается как добровольностью принимаемого обета, так и глубоко личностным характером служения. К тому же галантное подчинение женщине обязано прекращаться там, где начинаются служебные обязанности, где веления чувств подавляются диктатурой долга. Однако нередко уступки не ограничиваются областью личностного, интимного, и в той или иной мере власть женщины начинает выходить за разрешенные ей пределы. Нет нужды говорить, что способность влиять на обладающих властью мужчин делает прикосновенной к власти и ее. Конечно, и раньше далеко не каждый сеньор был способен провести черту между личным и служебным. Точно так же далеко не каждый из его вассалов был способен настоять на своем понимании долга, где оно расходилось с мнением близкой к сюзерену женщины. Теперь к этому добавлялась необходимость считаться с капризами не только высокопоставленных дам, но и дамы своего собственного сердца.

Во все времена существовали такие измерения общественных отношений, куда не всегда отваживалась вторгнуться даже редкостная женщина. Война и государственная политика традиционно относились к ним. Правда, в тех или иных формах женское вмешательство случалось и там, но отдельные примеры никогда не служили основанием для заключений о перемене ее роли в политическом руководстве. Средние века Европы — это время, когда известные сдвиги начинают происходить и здесь. Так, Алиенора Аквитанская участвует в крестовом походе, управляет королевством на правах регента и опекуна, возглавляет восстание против собственного мужа Генриха II, устраивает браки своих детей, словом, ведет себя как суверенный властитель, и это не вызывает удивление. Графиня Шартрская Адель открыто выступает против своего супруга Стефана Шартрского, который, отказавшись исполнить свой религиозный долг, покидает лагерь крестоносцев первого похода, и этот конфликт наглядно иллюстрирует возможность влияния знатной женщины не только на вопросы морали, долга, родовой чести[398], но и на вектор политической власти. Поэтому нет ничего удивительного, что к XV веку появляется довольно цельный взгляд самой женщины на себя, на окружающий ее мир, на необходимость изменения общественных нравов, на политические (и не только) средства их улучшения, среди которых своя роль отводится и ей, и, разумеется, на женскую судьбу и женское счастье.

Правда, возможность влиять на принятие мужчиной каких-то важных (в том числе касающихся не только ее, но и посторонних лиц) решений существовала еще от сотворения Лилит. Но в средние века претерпевает качественное перерождение другая область культуры, которая, в долговременной перспективе, оказывает едва ли не большее влияние на ход мировой истории, чем политика и война. Это — искусство. Мы не можем пройти мимо того обстоятельства, что в это время именно женщина становится основным «заказчиком» и основным «потребителем» едва ли не большинства его произведений. Долгое время искусство не делило своего потребителя по половому/гендерному признаку, и даже любовная лирика античных поэтов не обращалась исключительно к ней. Теперь же в качестве самостоятельного потребителя выступает именно она, именно ей адресован творческий порыв мужчины. Меж тем положение раздающего награды заказчика — это тоже положение господина, что, в свою очередь, влияет на общее распределение социальных ролей. Тем более что этому сильно способствует социальное положение тех, кому служат формирующие эталон светского поведения трубадуры. Здесь уместно напомнить, что среди их покровителей великие герцоги и короли, которые нередко сами упражняются в куртуазной поэзии. Уже в силу этого обстоятельства они сами вынуждены заискивать перед признанными авторитетами в стихосложении, которые стоят на социальной лестнице гораздо ниже аристократов. А это существенно поднимает престиж средневекового поэта в глазах всего общества. Словом, здесь образуется замкнутый круг взаимовлияния, и непрерывное вращение в нем выносит на самый верх всех социокультурных ценностей прежде всего женщину.

В связи с этим необходимо повторить, что и сама власть, выделившаяся в самостоятельный род занятий, никогда не сводилась к голому администрированию. Человек — вспомним максиму Аристотеля — это единство души и тела, при этом первая должна господствовать над вторым. Поэтому подлинная власть существует вовсе не там, где обретается право распоряжаться «телом» человека (его трудом, и его результатами), но только там, где она простирается на самую душу. Другими словами, это не только формальное право принимать управленческие решения, но и возможность (силой своего авторитета) влиять на их принятие другими лицами.

Проще всего видеть в обладателях власти лиц, которым подчинены большие массы людей: королей и герцогов, министров и генералов. Однако ее субъектом может быть и тот, в чьем непосредственном подчинении нет вообще никого. Например, те в окружении власть имущих, кто уровнем познаний, жизненным опытом (а иногда и особой близостью к правящей персоне) способны влиять на принятие судьбоносных решений. Законосовещательные органы веками существовали при всех государях. Так, на Руси с давних пор постоянным представительным органом при царе была боярская дума. «Царь указал и бояре приговорили» — вот формула, предварявшая резолютивную часть всех управленческих решений, принимавшихся высшей государственной властью. Знаменитый переворот, который совершил Людовик XIV («Вы думали, господа, что государство — это вы? Государство — это я»), — это ведь тоже форма отстранения тех, кто имел прямую возможность ограничивать, контролировать и направлять монарха, и замена их какими-то другими лицами. Разумеется, к корпусу власти должны быть причислены и те, кто, не имея права отдавать административные распоряжения никому из своих сограждан, способен воздействовать на их умы, совесть, вкусы. Таковы писатели, ученые, священнослужители, художники; зачастую их слово определяет волю первых лиц государства.

Даже самая тираническая диктатура «спит и видит», что ей подчиняются не из страха, но по глубокому убеждению в абсолютной ценности всех ее начертаний. Не случайно во все времена власть окружала себя теми, кто мог способствовать этому — жрецами, философами, поэтами. Поэтому в действительности власть — это собирательное имя, которое присваивается в общем числе и их собранию. Без него она вообще нежизнеспособна, и мы никогда не сумеем понять существо этого феномена, если не примем, что номинальный обладатель власти — это не более чем ослепительный снежный пирамидион, венчающий гору, подлинный же ее массив — вся гора. Реальная власть никогда не сосредотачивалась и не сосредотачивается в одном лице, и наша склонность к фетишизации ее формального обладателя есть результат все того же всеобщего отчуждения, в конечном итоге которого над миром встает только Один. Отсюда и в поэте, как и в любом другом творческом человеке, стремление утвердить на некоем условном пьедестале свою собственную ценность проявляется не что иное, как стремление к высшей форме власти — власти над умами и душами людей. Поэтому и в средневековом обществе, даже не имеющие громких титулов, как Бертран де Борн, который осмеливался бросать вызов будущим королям, трубадуры становятся ее неотъемлемым элементом.

Не забудем и о том, что покровителями поэтов выступают не только властители земель, но и весьма влиятельные женщины. Среди них такие фигуры, как уже упомянутая нами Алиенора Аквитанская, супруга двух королей, французского (1137—1152) и английского (1154—1189), и мать третьего — Ричарда Львиное Сердце. Это обстоятельство тоже способствует превращению воспевающего женщину искусства в структурную составляющую единого корпуса власти. А вместе с ним — пусть не формальному, закрепляемому законом, но от того не менее действенному, вхождению во власть и самой женщины. Вхождению, может быть, даже более действенному, чем формальное, потому что там, где она не регулируется ни законом, ни даже обычаем, власть оказывается свободной и от многих ограничений, которые накладывает на нее тот и другой.

Добавим, что именно искусство создает основные ценности, которые передаются по каналам межгендерной и, что более важно, межпоколенной коммуникации. А следовательно, благодаря этой роли, женщина получает возможность влиять не только на принятие текущих властных решений, но и на процесс формирования новых поколений, которым еще предстоит их принимать, — а значит, и на вектор развития всего социума.

Вот только следует понять, что это вовсе не та женщина, с которой мужчину связывают узы брака.

Следует понять и другое.Культ прекрасной Дамы меняет (в лучшую сторону) не только мужчину. Пусть не бросающиеся в глаза, но все же разительные перемены происходят и в ней. Сказать, что, «смягчение нравов» происходит только на одном полюсе, значит сказать неправду. Вот что пишет уже цитировавшийся здесь Л. Демоз: «Детей били, они вырастали и в свою очередь били собственных детей. Так повторялось век за веком. Редко звучали открытые протесты. Даже те гуманисты и педагоги, которые славились своей добротой и мягкостью, как, например, Петрарка, Ашэм, Коменский, Песталоцци, одобряли битье детей. Жена Мильтона жаловалась, что не выносит криков своих племянников, когда муж их бьет; Бетховен хлестал учеников вязальными спицами, а иногда колол. Даже принадлежность к королевской семье не освобождала от побоев, чему пример — детство Людовика XIII. За обедом рядом с его отцом лежал кнут, а сам дофин уже в 17 месяцев прекрасно знал, что, если ему показали кнут, надо замолкнуть. В 25 месяцев его начали бить регулярно, часто по голому телу <…> даже очень маленьких детей, когда они находились не в пеленках, били сплошь и рядом <…> Руссо рассказывает, как младенцев уже в первые дни били, чтобы успокоить. Одна мать пишет о своем первом сражении с четырехмесячным младенцем. «Я лупила его, пока рука не устала, буквально живого места не оставила, а он хоть бы на йоту уступил». Таких примеров сколько угодно»[399]. Но вспомним одно чрезвычайно важное в этом контексте обстоятельство. Отец не принимал практически никакого участия в жизни ребенка,— до семи лет дети находились на «женской половине», поэтому все приведенные психоисториком свидетельства не в последнюю очередь касаются женщины. И тот факт, что сегодня такое отношение к ребенку кажется невозможным прежде всего ей, говорит о благотворном воздействии новой культуры не на одного мужчину. Идеал женщины, который формируется им, оказывает мощное воспитательное воздействие и на нее, поэтому спираль гендерной эволюции продолжает раскручиваться. Так что природа Лилит (а во всякой женщине, как показывают эти свидетельства, есть что-то и от нее), которую не могло смирить ни Божье слово, ни угроза гибели собственных детей, преобразуется в конечном счете мужчиной. И вместе с тем, пересоздаваемая им, женщина оказывает встречное воздействие на него…

Наши рекомендации