Кое-что про Старую Мэри 12 страница

– Мне подумалось, что тебе не помешает увидеть в натуре, что будет, если ты еще раз осмелишься поднять руку на нашу Венди.

Вот вам Энджи во всей красе.

Кое-что про Линду

Линде, как и Энджи, под сорок Она перемещается в инвалидной коляске, но ее вины в том нет. Чтобы как-то компенсировать свою неподвижность, она носит спортивный костюм и дорогие кроссовки. Ноги ей отказали уже давно, хотя в туалет она замечательно может ходить сама. Но она не всегда была такая, Линда-то. Когда-то она была идеальной женой, а сейчас таковой не является. Но обо всем по порядку.

Еще она старается компенсировать свою неподвижность при помощи всяких штучек с коляской. Их она знает массу и даже иногда участвует в соревнованиях, хоть и не любит тусоваться с калеками, как она называет инвалидов. Если прижать ее вопросом, что она под этим подразумевает, она ответит, что все они эмоциональные калеки, а этого она не терпит. Нельзя допускать, чтобы физические недостатки тебя подкосили.

Линда никогда не лжет. Кому-то это может быть неприятно. Но она поклялась всегда говорить только правду. В свое время я расскажу почему. Например, если Кэролайн спросит Линду, понравился ли ей новый камин, то получит правду в ответ:

– Нет. Это какой-то ужас. Такой камин в такой квартире – просто уродство. О чем ты, интересно, думала?

Несмотря на это свое качество, Линда почти всегда в прекрасном настроении. Что касается веры в колдовство, то она постаралась ее подавить. Вообще-то Линда верит в колдовство и много раз видела, что оно срабатывает. Наверное, правильно будет сказать, что колдовство ее слегка утомило и она не склонна возлагать на него слишком большие надежды, а то, что получалось в этом плане у сестер, скорее следует отнести на счет удачи новичка или простого совпадения. Правда, под конец описываемого здесь вечера ее вера в колдовство восстановилась, равно как немалый страх и уважительное отношение.

Линда с оптимизмом думает о будущем и верит в науку. Она не сомневается, что наука рано или поздно найдет средство, чтобы ее вылечить, и она снова сможет ходить. Частично ее скептицизм в отношении колдовства зиждется на том, что сестры пытались ее вылечить своими средствами, и безуспешно. Она тоже ездила в Лурд (это была другая поездка, не та, в которой участвовала Джедди). Просто курам на смех, что из этого вышло. Линда умудрилась свалиться в бассейн из своей коляски и потонула бы, если бы не ее сильные руки. Этими руками она уцепилась за ногу какого-то индивидуума из числа «принимающих святое крещение» и выбралась из бассейна. А так она все уши сестрам прожужжала о прогрессе в науке и биологии и что ей недолго осталось ждать, пока ее вылечат.

– Когда мою болезнь вылечат, я займусь бегом, каноэ и альпинизмом. Всем, чем можно, – любит повторять она.

– Мне бы твою коляску. Мои мозоли меня уже достали. Я бы не прочь, чтобы меня повозили с денек, – обыкновенно отвечает матушка.

Когда матушка рожала в Беллшилле Линду, все прошло на удивление гладко. Матушка прямо поверить не могла, что ребеночек уже родился.

– Слава богу, как легко все пошло, – сказала матушка.

– Это ваш первый ребенок? – спросила медсестра.

– Нет, это мой второй, но как легко она выскочила – прямо как рыбка.

Пришел доктор. Он как-то странно смотрел на матушку – будто они уже были знакомы.

– Как вы себя чувствуете? Выглядите вы на удивление хорошо. Особенно для женщины, которая только что родила двойню.

– Двойню?

– Да, вы же помните. Один был…

Но матушка ничего не помнила, и доктор остановился на полуслове. Линда потому и проскользнула как рыбка, что ребенок, который шел перед ней, родился мертвым. Теперь матушка вспомнила, что держала в руках мертвого ребенка, пока рожала живого. Потом мертвого младенца забрали, а живого передали матушке. Все эти годы матушка хранила тайну. Поэтому-то многие годы спустя она с такой любовью успокаивала Джедди, когда с ней стряслась такая же беда.

Брат-близнец Линды – это я.

Когда память вернулась к ней, матушка отключилась, но, очнувшись, постаралась справиться с воспоминаниями. Она из другой эпохи, матушка-то. У нее больше общего с ирландскими иммигрантами поздневикторианского периода, нежели с их ошотландившимися потомками.

Когда доктор опять появился, матушка была под действием анальгетиков, которые ей недавно вкатили.

– Как вы сейчас? – спросил доктор.

– Со мной все прекрасно, доктор. Я хочу домой. Вы прекрасный врач. Никакой боли, ничего такого.

Доктор посмотрел на нее и засмеялся:

– Вы так не говорили, когда я принимал вашего первого ребенка – Кэролайн, не так ли?

Матушка уставилась на него.

– И много чертей вам попалось на жизненном пути с тех пор?

– Боже мой! Что еще я наплела тогда, доктор?

– Была бурная ночь, вы рожали в первый раз, вы были напуганы. Больше я ничего не скажу.

И доктор удалился, оставив матушку с невинным младенцем на руках. Линда. Вот как ее назвали. Маленькая Линда.

Со сверхъестественным Линда впервые столкнулась, когда ей было лет семь или восемь. Она никогда не могла отделаться от ощущения, что потеряла какую-то часть себя и не может найти. И в то же время ее преследовало другое чувство: что кто-то постоянно находится рядом с ней. Ее ангел-хранитель. У истока этих чувств стоял я – ее брат-близнец, о существовании которого она даже не подозревала.

Эти чувства определили ее поступки: ей всегда было как-то не по себе, в середке ощущалась какая-то пустота, которую надо было заполнить, что она и пыталась сделать, действуя по-своему. Днем Линда любила гулять по кладбищу и читать надписи на могилах, сознавая: она ищет что-то, вот только что именно – неведомо. По ночам Линда на кладбище не ходила, но вертелась неподалеку, надеясь хоть краешком глаза увидеть то, что ей надлежало узреть. Тут-то ей на глаза и попался Маккракен. Потом он стал попадаться ей на глаза регулярно, и все странности, связанные с ним, тоже не ушли от ее внимания. Трудно сказать, в чем там было дело, но, наверное, Линда думала, что его-то ей и надо. На какое-то время Маккракен целиком завладел ее мыслями.

Маккракен был тот самый старик из Старого Монкленда, который каждую ночь независимо от времени года наведывался на кладбище с одним-единственным цветком в руке.

Одна рука у Маккракена тряслась, и он постоянно держал ее за спиной. Никто не знал, чем он там на кладбище занимается, но ни дождь, ни гроза, ни туман не могли его остановить. Линда провожала его до кладбищенских ворот и глядела через решетку, как он пропадает меж могил, теряется в темноте среди черных силуэтов надгробий. Слышны были только его шаги, разорванным эхом звучащие по дорожкам города мертвых.

Линда спросила матушку про человека, который прячет за спиной дрожащую руку, а в другой руке держит цветок.

– Маккракен? Его хватил удар после смерти жены, и он даже говорить не может. Он ведь нашел ее на полу кухни с перерезанными венами. Весь салат был залит кровью.

Линда пришла в ужас и до сего дня не знает, правда это все или матушка кой-чего присочинила.

Факты же в связи с Маккракеном были следующие: после самоубийства жены его нашли на газоне посередине трассы М8. В руках у него была коробка из-под кукурузных хлопьев, вывернутая наизнанку, и он писал на ней фломастером одну и ту же фразу вновь и вновь:

Маки на зеленом поле; на холме цветы. Маки на зеленом поле; на холме цветы.

На пару лет Маккракена упрятали в бедлам в Хартвуде. Слово «бедлам» вызывало в воображении Линды образы ужаса и боли. Она представляла себе место, где беда ломает людей и они кричат в агонии. Это все из-за матушки, которая, когда выходила из себя, выражалась примерно так:

– Ну беда мне со всеми вами, просто беда!

Или:

– У нас с вами не дом, а просто бедлам. Настоящий бедлам!

Эти образы смешались в голове у Линды. С ее точки зрения, все было логично: когда с тобой случится беда, тебя заберут в Хартвуд, где беда окончательно сломает тебя.

Разумеется, после всего этого Маккракен еще прочнее угнездился у Линды в голове. Она следовала за ним каждую ночь, но никак не могла набраться смелости, чтобы пройти на кладбище.

Однажды поздним вечером Линда спряталась у двери Маккракена. Небо отражалось у нее в глазах. Она немного подождала. Никогда еще чувство пустоты внутри не было таким сильным. Если уж и пойти за Маккракеном на кладбище, то только сегодня. Другого случая не будет.

Наконец Маккракен защелкал запорами и загремел цепями, которых на его двери было столько, что Форт-Нокс[20] обзавидовался бы. Линда глубоко вздохнула, задержала дыхание и попятилась назад, стараясь спрятаться в ветвях живой изгороди. Вода с мокрых листьев водопадом хлынула ей за шиворот. Было чертовски холодно. Маккракен бренчал ключами, запирая дверь. Линда старалась не дышать, а то старик еще увидит пар над кустами.

Маккракен тронулся в путь и прошел мимо Линды своей шаркающей походкой. Трясущуюся руку он, как всегда, держал за спиной, а в другой руке нес розу. Плащ его был застегнут наглухо, а шляпа надвинута на глаза. Он шагал размеренно, как обычно.

Линда выскользнула на улицу в оранжевый свет фонарей, разрывая паутину моросящего дождика. Она кралась вслед за стариком, словно заправский сыщик. Коломбо в то время уже был популярен, и что-то в Линде залилось идиотским смехом и захотело остановить старика и допросить его:

– Эй, мистер Маккракен, это Коломбо, разрешите еще один вопросик, прежде чем я уйду.

Но Линда, разумеется, этого не сделала. Какая-то волна в ее теле поднялась и опустилась.

От Вудсайд-стрит до ворот кладбища путь недалек. Не успела Линда оглянуться, как Маккракен уже проник на кладбище, даже не повернув головы. Одним прыжком Линда очутилась у кладбищенской стены, вглядываясь в темноту. Губы ее почему-то все время складывались в безумную усмешку, и это ее пугало. Линда прикусила губу и постаралась набраться храбрости.

– Все в порядке. Призраки и вурдалаки, я пришла, лежите себе спокойно в своих могилках, по одному, по двое и по трое. – Лепеча такие слова, она уже шагала по кладбищу, стараясь производить поменьше шума. Откуда-то спереди из-за могил доносились шаги, и она пошла на звук.

Оранжевый свет уличных фонарей проникал за стену, но не достигал могил. Внизу все было погружено в полнейший мрак. Вся дрожа, Линда на цыпочках шла по траве, стараясь не наступать на могилы. И надо же было такому случиться. Не везет так не везет. Линда едва не налетела прямо на Маккракена.

До него было не больше пятнадцати футов. Но он не заметил Линду. Ей хотелось смеяться, но сердце ее просто выпрыгивало из груди, а губы плотно сжались сами собой.

Маккракен стоял у белого надгробия, увенчанного большой фигурой ангела, лицом прямо к припавшей к земле Линде. Маккракен вроде бы и видел Линду, но на самом деле ему было не до нее. Через кладбищенскую стену перекатилась луна и осветила ангела, и белки глаз Маккракена сверкнули в отраженном свете. Свет падал только на Маккракена и на могилу с ангелом. Все прочее пребывало в абсолютной тьме.

Маккракен нагнулся, воткнул в землю розу и выпрямился вновь. Потянуло ветром, и ветки защелкали друг о друга, точно крабовы клешни. Линда была погружена в размышления. Неужели это и есть то, чего ей недоставало? А может быть, здесь прячется кто-то еще? Или тут один Маккракен, который нагибается и сажает цветок на могиле своей жены?

И тут Маккракен принялся исполнять свой индейский танец. Он крутился и кружился на могиле и что-то бормотал про себя низким голосом. Бормотание становилось все громче, и вот стали слышны слова, которые повторялись и повторялись:

– Здорово всей компании. Приветик всей компании. А ну, расступитесь, почва и вода, сейчас тело родит тело, что примчит сюда. Маки на зеленом поле; на холме цветы. Здорово всей компании. Приветик всей кампании. А ну, расступитесь, почва и вода, сейчас тело родит тело, что примчит сюда. Маки на зеленом поле; на холме цветы.

Всякий раз, когда Маккракен, перегнувшись пополам, делал очередной оборот, Линда видела, как его пальцы дрожат в лунном свете. Ужас обуял ее. От танцующего Маккракена распространился холод, и белый иней стал оседать на окружающих предметах. Голос Маккракена становился все громче, его, наверное, уже было слышно за пределами кладбища. Два лесных голубя испуганно слетели с дерева, ломая ветки. Пролетая над Маккракеном, они обратились в лед и, как куски стекла, рухнули на могилы.

Линда хотела бежать, но не могла.

Маккракен ничего вокруг не слышал и не видел, зачарованный собственным танцем. Он крутился и вертелся, и подмерзшая земля скрипела у него под ногами.

– Здорово всей компании. Приветик всей компании. А ну, расступитесь, почва и вода, сейчас тело родит тело, что примчит сюда. Маки на зеленом поле; на холме цветы. Здорово всей компании. Приветик всей компании. А ну, расступитесь, почва и вода, сейчас тело родит тело, что примчит сюда. Маки на зеленом поле; на холме цветы.

И тут послышалось: «В-у-у-ш-ш-ш-ш».

И из-под земли показалось бьющееся НЕЧТО.

– Боже мой, – только и могла прошептать Линда, парализованная страхом, не в состоянии даже пошевелиться. – Боже мой.

Впрочем, нечего было опасаться, что Маккракен увидит или услышит ее, в такой восторг привело его НЕЧТО.

Речь у него стала несвязной, а движения убыстрились. НЕЧТО, белое, словно иней, подплыло к Маккракену. Тот поднял глаза и засмеялся. Ужас обратил Линду в подобие могильного камня. Маккракен и НЕЧТО заключили друг друга в объятия. Точно, они обнялись. Линда глазам своим не верила. Рука у Маккракена совсем не дрожала! Она нормально поднималась и опускалась и гладила НЕЧТО по спине и ниже спины.

В следующее мгновение эта парочка направилась прочь от могилы. Он шагал, она плыла. Они прошли по кладбищенской дорожке торжественно, словно новобрачные из церкви, и исчезли в тумане.

Линда бросилась бежать, упала, ударилась головой о надгробие, вскочила и кинулась вон с кладбища, скользя, и падая, и натыкаясь на могилы, передвигаясь то на четвереньках, то ползком, раздирая траву руками и подвывая.

На следующее утро ее руки и ноги оказались все в синяках. Линда села на краешек кровати и попыталась осмыслить все, что с ней случилось. Она попробовала внушить себе, что это был только кошмарный сон, но у нее не получилось.

Вот так она впервые столкнулась с потусторонним миром.

Первая любовь самая сильная, об этом каждый знает. Линда впервые влюбилась, когда ей было тринадцать. Люди часто насмехаются над первой любовью. Донни Осмонд[21] к тому времени сильно повзрослел и выпустил свою «Щенячью любовь» – песенку в самый раз для Линды и ее парня. Его звали Нампа. Никто не знал, откуда взялось это имя.

«Щенячьей любовью зовут это чувство те, кто его не познал…»

Так Линда пела в ответ тем, кто смеялся над ее безумной влюбленностью в Нампу Макинтайра. Они всюду ходили вместе, держась за руки. Приятели потешались над ним, но он был влюблен в Линду так же сильно, как она в него. Он был стройный, темноволосый, с карими глазами, красавчик собой, и сестры пытались его у Линды отбить. Но для него существовала только Линда.

Нампа был боксер. И очень хороший боксер. Он был на два года старше Линды, а в тринадцать лет парень, которому пятнадцать, кажется зрелым мужчиной. Тем более что в боксерском клубе Дэнни Даффи он был в то время лучшим. Про него говорили, что он будет представлять Великобританию на Олимпийских играх. Ему не хватало одного боя, чтобы стать чемпионом по версии Эй-Би-Эй.[22] Это и заставило его приятелей смириться с тем, что он покупает своей девушке цветы и шоколад и что они, держась за руки, бесстрашно проходят по Митчелл-стрит мимо уличных мальчишек. А вот когда Нампа решил брать с собой Линду на матчи «Селтика», лучше бы им было не смиряться.

В общем, «Селтик» играл с кем-то вроде «Форфара».[23] Это был первый матч, на который Линда и Нампа пошли вместе. В будущем они собирались посетить еще много матчей и брать с собой на стадион детей после того, как поженятся. Так уж полагается, ведь к тому времени он уже станет чемпионом мира, они купят дом в Блерхилле и посрамят всех этих снобов. Он взял ее на игру еще и потому, что «Селтик» должен был гарантированно выиграть. Если бы не свободный день, на матч можно было бы и не ходить. Интрига состояла лишь в том, сколько голов «Селтик» наколотит мазилам в матче-разминке. Так и получилось. «Селтик» выиграл восемь-ноль. Линде матч понравился: ведь всякий раз, когда «Селтик» забивал, Нампа обнимал и целовал ее.

Это был самый замечательный день в их жизни.

Это был их последний день.

После матча Нампа повел Линду на пляж. Туда, где городок аттракционов. Они сыграли в рулетку-автомат и пообщались с «одноруким бандитом», а все прочие парни из Коутбриджа ушли на чертово колесо. Быстро темнело.

Когда слышишь о разных мерзких происшествиях на матчах «Селтика», мысль бежит по накатанной дорожке: конечно, это болельщики «Глазго Рейнджере» что-то не поделили с болельщиками «Селтика» (названия команд можно менять местами, суть не меняется). На этот раз было не так. Некий болельщик «Селтика» просто подошел к Нампе и потребовал денег. Парню было лет двадцать, а Нампа не отличался высоким ростом и выглядел вполне невинно. Великовозрастный оболтус никак не ожидал, что быстренько получит по роже, по носу и в челюсть. Оставалось только мешком рухнуть на землю и отрубиться, что он и проделал.

Когда Линда и Нампа подошли к следующей галерее игровых автоматов, собралась толпа. Нампа помахал рукой Гленни и Доку, которые сидели в кабинке Большого колеса обозрения, а Гленни и Док в ответ прорычали какую-то колкость насчет жениха и невесты. Они видели суматоху внизу, но и подумать не могли, что кто-то из их ребят мог быть в этом замешан.

Линда очень гордилась своим кавалером. Как здорово сумел он защитить себя! Раз, два, и проблема решена без лишних слов в пределах разумной необходимости. Ни больше ни меньше. Настоящий джентльмен. Линда прижалась к Нампе еще теснее.

Наверху, на колесе обозрения, Гленни и Док потягивали из бутылочки и глядели на мир свысока. Конечно, они далеко высовывались наружу, и раскачивали кабинку, и всячески выказывали свою храбрость. Ну что им было до толпы, собравшейся в галерее, куда как раз подошли Линда и Нампа? Сверху сборище смахивало на кучку возбужденных болельщиков «Селтика», распевающих ритуальные гимны. Кучка болельщиков быстро перемещалась. Это с земли было видно, что они куда-то бегут.

Когда Нампа и Линда просочились в галерею, то успели бросить в автомат пенни и дернуть за ручку. Со звоном пролился дождь монет. И как только звякнула первая монетка, Нампа увидел окровавленное лицо того, кому он преподал урок бокса.

Высоко в небе Гленни и Док качались над ярмарочной площадью вместе с луной и звездами. Они не слышали, как закричала Линда, когда нож вонзился в тело Нампы. Его ударили ножом только раз. Нож был острый, и рана оказалась чистая. Ноги у Нампы подкосились, и он упал лицом на гравий. Линда кричала, подняв к лицу руки. Лицу ее делалось то тепло от дыхания, вылетающего у нее изо рта вместе с криком, то холодно, когда она останавливалась, чтобы набрать воздуха и закричать опять. Все ее мечты рушились на глазах. Она хотела подойти поближе к Нампе, но у нее никак не получалось. Он пытался позвать ее или хоть поглядеть на нее, но не мог повернуть головы. Одни туловища зевак громоздились вокруг. Нампа посмотрел на мигающие в небе огни. Высоко-высоко, над сиренами и сигналами тревоги, он видел, как Гленни и Док ищут его глазами, и наполовину высовываются из кабинки, и изо всех сил нажимают на все что можно в попытке заставить дурацкое колесо крутиться быстрее и поскорее спустить их на землю.

Белых и синих джемперов из джерси все прибывало.

– Его поймали на перо, – произнес кто-то из толпы.

Линда все кричала и кричала, насколько ей позволял сорванный голос.

Чем ближе Гленни и Док были к земле, тем дальше от них уносило Нампу. Гленни спрыгнул с колеса, когда оно еще не коснулось земли, и продрался сквозь толпу, и первым подбежал к Нампе, и взял в руки голову лежащего. Следом примчался Док и обнял Линду. Она вся дрожала в его объятиях. Что-то таинственное, потустороннее было во всей этой сцене. Сирены вокруг так и заливались.

– Подойди ко мне, испытай судьбу, – сказал деревянный клоун из-за своей стеклянной перегородки.

Целая лужа крови собралась на гравии, и цвет ее был значительно темнее, чем вы могли бы себе представить. Нампа умирал. Док знал, что он умирает. Глаза его были еще открыты, но дух уже был далеко – выше луны и звезд.

Линда смотрела, как дух Нампы отлетает все дальше и дальше, пока не потеряла сознание.

Она пришла в себя в машине «скорой помощи» на пути в больницу. Рядом лежало тело Нампы, мертвое и неподвижное.

Его похоронили во вторник. Впервые люди видели, как Дэнни Даффи плачет. Его шанс – Олимпийские игры – был упущен. Линда осталась одна со своей любовью и никогда уже не любила по-настоящему.

Через несколько лет Линда встретила Брайана. Они встречались уже примерно год, когда Линда поняла, что беременна. Дело было летом, в июле месяце, и я отчетливо видел все, что происходило в доме и окрестностях. (Меня, само собой, не видел никто.) Был составлен целый план, как сказать обо всем папе. В наличии имелись матушка и Старая Мэри, а сестры попрятались по комнатам и подслушивали.

Папа, матушка и Старая Мэри пребывали в садике на заднем дворе. В их распоряжении имелся маленький столик под зонтом и пять стульев вокруг него. Они выпивали: папа пил пиво, а матушка со Старой Мэри – водку. Солнце пекло вовсю – так, что даже цветы на зонте увяли. Если закрыть глаза, могло показаться, что ты во Франции или другом каком-нибудь столь же прекрасном месте. Только не в Коутбридже.

Единственным человеком, который не подозревал, что все спланировано, был папа. Он-то думал, что вот и еще один чудесный летний денек, когда пивко само пьется и пчелы жужжат в распускающихся розах. Матушка наделала сэндвичей с салатом, положив побольше огурцов. Свежие были сэндвичи и хрустящие.

– Чудесные бутерброды, Алиса, – похвалил папа.

Он как раз прожевывал второй сэндвич, когда объявились Брайан и Линда. Надо же, для них как раз нашлось два свободных места. Сестры затаили дыхание. Уж они-то догадывались, что сейчас будет.

– По пивку? – спросил папа.

Банка пива уже летела к Брайану, когда тот очнулся, сказал: «Да, конечно» – и поймал ее. Затем Брайан подмигнул папе и откупорил банку.

– А хороша погодка, Пэт? – произнес Брайан.

– Такой погодкой грех не воспользоваться, пока она не закончилась.

– Ага.

– Угу.

– Ну, так как у вас делишки? – спросила матушка у Брайана и Линды.

– Замечательно, – сказала Линда. – Просто замечательно.

– Да, все здорово, – подтвердил Брайан.

– На рыбалку ходил? – спросил папа.

Но Брайан не был на рыбалке целую вечность. Работы просто невпроворот.

К тому времени сестры подползли поближе к открытым окнам и притаились, напрягая слух: что там Брайан собирается сказать папе насчет беременности Линды. Ей ведь только семнадцать.

А Брайану за двадцать. Папа даже говорит с ним как со взрослым мужиком.

Они помолчали, наверное, минутки две. Сэндвичи пришлись как нельзя кстати: хорошая приправа к нехорошим новостям. Пожевав, Брайан решил, что пора и поговорить.

– Пэт? – вопросительно сказал он, наклонившись вперед.

Теперь затаил дыхание весь дом. Вот оно. Сейчас Брайан скажет. Раскроет папе секрет. Все даже зажмурились.

– Можно у тебя одолжить бензопилу?

– Нет проблем, – сказал папа. – Она в шкафу с инструментами.

– Да, кстати, у Линды будет ребенок.

Первый удар угодил Брайану прямо в лоб, и он качнулся назад вместе со стулом. Не успел его стул опять встать на все четыре ножки, как папа был уже на ногах. Удары сыпались и справа, и слева, и сверху. Стол опрокинулся, чудесные маленькие сэндвичи и банки с пивом разлетелись по всему садику.

Но еще до того как матушка и Старая Мэри оттащили Пэта от Брайана (тот и кровь как следует не вытер), дело было на мази: мужчины сговорились насчет свадьбы. Через полчаса они уже пили пиво и поглощали новые бутерброды, приготовленные по фирменному рецепту «слава-богу-что-все-уже-позади». Посмотреть на них сейчас, так прямо закадычные друзья.

Линде очень хотелось замуж. А какой девушке не хочется? Но в три часа ночи она вышла в сад, легла на траву и долго смотрела на неподвижные звезды. Так Нампа узнал от нее, что она выходит замуж и что она любит Нампу и будет любить всегда.

Из Линды получилась идеальная жена. Дом у нее сиял, как демонстрационный зал «Международной мебельной компании». Завтрак, обед и ужин подавались строго в установленное время. Стоило пеплу вашей сигареты коснуться пепельницы, как он в мгновение ока исчезал, и следующую порцию пепла вы уже стряхивали в идеально чистый сосуд. Причем все делалось на уровне рефлексов. У их детей одежда была отглажена и ботинки начищены уже в шесть утра. Так проявлялась неизжитая любовь к Нампе.

Это продолжалось из года в год, и Линда стала известна всем и каждому в городе как олицетворение хозяйственности. Добавить к этому мне нечего, кроме того, что такая жизнь ее здорово изматывала. Но тут произошло событие, которое изменило ее жизнь навсегда.

Дала о себе знать аневризма.

Сначала появилась какая-то нехорошая рассеянность, вроде как при начале гриппа или простуды. Потом Линде стал временами слышаться какой-то шипящий звук. Поглощенная своими домашними заботами и обязанностями, она никогда никому об этом не говорила. Ей и в голову не пришло обратиться к врачу. Потом свист, который вроде бы есть, а вроде бы его и нет, превратился в постоянное громкое шипение в ушах. Однажды вечером, когда Брайан вернулся из паба, она заварила ему чай, сделала сырный тост с луковой солью и щепоткой перца и рассказала про свое недомогание.

Брайан был таким же хорошим мужем, какой Линда была женой. Все денежки он приносил в семью, будто в старые добрые времена. Выходные на природе. Машины. У их детей – у первых в нашей семье – было все, что имеется у отпрысков богатеньких семейств. Вы скажете: мужик, что в семье голова, – всегда самодовольный мужлан. Но в глазах Линды и ее окружения он был муж – лучше не придумаешь. Только не надо умничать и пытаться применить к нему иную систему ценностей, которая здесь не очень-то подходит, а то получится что-то вроде попытки измерить Вселенную при помощи таймера для варки яиц.

– Брайан, у меня какой-то свист в ушах.

– В ушах?

– Каждый удар сердца в ушах отдается.

– Подойди-ка.

Линда подошла поближе, и Брайан прижал свое ухо к ее уху. Будучи столяром, он, может, и не очень-то разбирался в медицине и биологии, зато знал, когда бить тревогу. Еще Брайану повезло с мамашей. В свое время уж она-то позаботилась о том, чтобы каждый член семьи получил образование. Большинство ее сыновей стали врачами. Когда я думаю об ирландцах, постаравшихся сбросить неизменные цепи бедности, от которых и в Британии было никуда не деться, она первая приходит мне на ум. Пожелаем ей счастья, хоть она и старая грымза.

В общем, Брайан бросился звонить брату. Брата звали Джеймс, и он был врач. Джеймс немедленно примчался на машине. За рулем сидела жена, потому что сам Джеймс был выпивши.

– Брайан, да не суетись ты так, – сказала Линда.

Но Брайан чувствовал: здесь что-то не то.

Прибывший на машине Джеймс, прежде чем сделать что-то конкретное, задал Линде парочку вопросов.

– Болит ли у вас голова?

– Частенько. Но не сильно.

– Когда это все началось?

– Примерно месяц назад.

– И чувствуете вы себя все хуже и хуже?

– Да.

Только после этого Джеймс осмотрел Линде ухо при помощи такой маленькой штучки, которая одновременно испускает свет и выполняет роль лупы. Потом он попросил ее задержать дыхание и послушал ее. Через пять секунд он уже паковал свои инструменты.

– Так. Южная общесоматическая. Немедленно.

И Линду увезли в Южную общесоматическую. Так именуется главная неврологическая клиника в Глазго.

С ней поехали матушка, папа и Брайан. Сестры висели на телефоне, получая самую свежую информацию от матушки, а потом от папы. Мне сейчас уже трудно вспомнить, сколько времени они провели в клинике, но уж никак не меньше трех-четырех дней. Безвылазно. Я тоже был там, но этого не знал никто. За исключением, может быть, Линды. Я все время находился у самой ее постели, совсем рядом с ней. И Нампа тоже находился там. Мы с ним даже словцом не перекинулись, с Нампой. Впрочем, здесь не принято разговаривать. Линда знала, что мы с ней, и это ее немножко успокаивало.

Сестры делали все от них зависящее, чтобы спасти ей жизнь. Каждый божий день они со Старой Мэри ходили в церковь к мессе. А по вечерам они старались использовать каждое заклинание, каждый ритуал из книги, которые только, по их мнению, могли помочь Линде.

У Линды обнаружили аневризму какого-то крупного кровеносного сосуда в голове. Доктора сказали, что, наверное, Линда в детстве ударилась головой обо что-то острое. Она совсем забыла про историю с Маккракеном. Вопрос о хирургической операции не стоял, слишком глубоко в мозгу находился сосуд. Но у медиков имелась новая технология. В бедренную вену вставлялась специальная трубка и проталкивалась по сосудам до самой головы. Когда трубка доходила до того места, где тонкие стенки артерии могли лопнуть, они ее как-то надували и образовывался шарик, который запечатывал возможную течь.

Наши рекомендации