Рассказывает кронпринц Вильгельм 3 страница

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Этот день был, без сомнения, самым лучшим, самым прекрасным днем в ее жизни. Санкт-Петербург, расцвеченный флагами, императорская чета, принявшая ее удивительно ласково и, конечно же, Ники, который не отходил от нее ни на шаг. Она перезнакомилась со своим новым двором — молодыми фрейлинами, камер и статс-дамами, которых ей любезно предоставила императрица Мария. Старшая статс-дама, Анна Энгельман, хлопотала и заботилась так трогательно, словно обрела давно потерянную дочь…

… А вечером был прием и бал. Ники, милый Ники, зная, что у нее нет с собой никаких нарядов, списался с братом Вилли и получил все нужные размеры. И на новой родине ее ждал целый великолепный гардероб! Императрица прислала ей изумительный гарнитур — диадему, кольца и серьги — с великолепной бриллиантовой осыпью и теперь она могла блистать на балу так, как и положено невесте русского наследника.

На балу к ней с поздравлениями подходили родственники Ники. Ей особенно понравился великий князь Сергей, преподнесший очаровательный подарок — платиновый бювар, украшенный uralskimy samotsvetamy, русскими гербами и ее монограммой. Ей так понравился подарок, что она даже хотела уделить Сергею Александровичу вальс, но вдруг заметила, как Ники поморщился и прошептал одному из своих kazak’ов:

— Uznay, kto etogo pidora nadoumil podarky delat’. Zavtra dolojish, — и ответ kazak’а — Ne bespokoysia, batushka-gosudar’. Uznaem, kto etogo mujelojtsa sprovоril…

Слова были непонятны, но тон, которым они были произнесены, не оставлял сомнений: Ники очень недоволен. Тогда она попросила Энгельман перевести…

Услышав вопрос, Анна Карловна поперхнулась, покраснела, но, собравшись с духом, все же объяснила ей смысл услышанного. Она ошарашенно посмотрела на старшую статс-даму, запунцовела. «Как странно, — подумалось ей, — ее Ники, ее славный, увлекающийся, романтичный Ники, оказывается таким чопорным, таким нетерпимым к обычным «светским шалостям»… Впрочем, это было к лучшему: она помнила наполненные мукой глаза Доны, когда брат крепко обнимал графа Эйленбурга. «По крайней мере, — решила она, — я буду избавлена от таких неприятных сцен!..»

Потом был гром оркестра, вихрь танца, твердая рука, обнимавшая ее талию. Было искристое шампанское, прекрасное русское вино, похожее на любимый ею рейнвейн, только слаще. Ники сказал, что оно называется Zimljanskoe, и она дала себе слово при первой же возможности послать такого вина милой Доне и любимым сестрам. А потом были покои цесаревича, и прекрасная, волшебная ночь…

…Утро следующего дня было на удивление безобразным. Сначала она ужасно перепугалась, увидев в спальне чужого. Оказалось что это — один из адъютантов Ники, пришедший звать его на какую-то «русскую гимнастику». Нечуждая спорту, который усиленно внедряла маменька, и знакомая с Мюллеровской гимнастикой, она решила посмотреть, чем занимается ее любимый, а может и самой показать что-нибудь. Ведь недаром ее фрейлины там, в Берлине, говорили, что она удивительно привлекательна, когда в купальном костюме делает упражнения герра Мюллера… Увиденное потрясло ее до глубины души. Оказалось, что в русской гимнастике мужчины просто колотят друг друга. Да еще как колотят! Она чуть не потеряла сознание от ужаса, когда на Ники кинулись рrince Serge и двое kazak’ов. Ей показалось, что ее любимого сейчас просто убьют. В страхе она зажмурилась, но когда открыла глаза, то увидела, что один из kazak’ов лежит на полу, беззвучно открывая рот, второй — сидит, бессмысленно выпучив глаза, а Ники наклонился над Васильчиковым:

— Извини, Сергей, не рассчитал. Рука-то цела?..

Позже за завтраком она твердо потребовала от жениха прекратить эти ужасные занятия. К ее изумлению Ники решительно, хоть и мягко, отказал ей. «Ничего, — подумала она. — После свадьбы, мой милый, мы еще вернемся к этой теме…»

… Не менее ее поразил завтрак. Когда в поезде к завтраку собрались офицеры и ординарцы, она решила: это из-за того, что вагон тесен. То же самое было и во Франции, но то был путешествие. Однако во дворце оказались те же обычаи…

— Милый, мне так хотелось позавтракать с тобой вдвоем…

— Но мы же и завтракали вместе, вдвоем.

— Ты не понял: я хотела позавтракать только с тобой вдвоем, — она укоризненно посмотрела на него. — Зачем ты позвал всех своих офицеров, kazak’ов, солдат?

— Видишь ли, счастье мое, они же охраняют нас. Так разве же можно не посадить их за стол?

— Пообещай мне, милый, — она прижалась к нему и погладила по щеке, — обещай мне, что отныне мы будем завтракать только вдвоем, да?

Оказалось, что и этого тоже не будет. А после завтрака Ники и вовсе убежал заниматься какими-то отвратительными делами и оставил ее одну. Она сидела, надувшись и думала о том, что пока можно потерпеть, но вот уж после свадьбы… После свадьбы она наведет здесь порядок. Настоящий прусский порядок…

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

К моему несказанному удивлению, несмотря на всю кутерьму по подготовке моей с Мореттой свадьбы, венценосец не забыл своего обещания по поводу Рукавишникова и все-таки вызвал его для собеседования. А посему, через несколько дней после нашего возвращения, ко мне, замордованному до крайности проблемами с финансами, Финляндией, училищами и Мореттой, ворвался Димыч собственной персоной:

— Оле… — тут только он соблаговолил заметить, что мы в кабинете не одни и моментально выправился, — Ваше Императорское Высочество, разрешите?

Оказывается, мой личный конвой уже принял от Ренненкампфа, Махаева, Шелихова — короче, от тех, кто видел нашу встречу в Нижнем — информацию, что этот «купчина» вхож в ближний круг. Потому его никто и не остановил, как не стали бы останавливать Шелихова или, скажем, Альбертыча. Так что переживал я по поводу Димки зря, хотя… Мама моя, императрица! На Димыче красуется модный, в талию, сюртук парижского кроя, дорогущего сукна… НА МОЛНИИ!

Сидящий у меня бывший министр финансов Бунге в изумлении поворачивается посмотреть на нового посетителя. Видимо решив, что молодой человек в модном партикулярном платье — в лучшем случае собутыльник цесаревича, он продолжает свою речь:

— …свидетельством провала дефляции стало также стеснение внутреннего денежного рынка. Бумажных денег, ваше императорское высочество, стало слишком много по отношению к разменному фонду, но недостаточно для обеспечения потребностей национального хозяйства. В отличие от других европейских стран, у нас не получили широкого распространения безналичные средства платежа, как то чеки, векселя и прочее. А в связи с расширением предпринимательской деятельности экономика испытывает потребность в оборотных средствах. Особенно остро нехватка бумажных денег ощущается в урожайные годы, когда циркуляция товарной массы резко увеличивается. Поэтому изъятие даже 87 миллионов рублей без замены их звонкой монетой привело к недостатку денежных запасов в обращении. Таким образом…

— Таким образом, — перебивает Димыч уверенно, — систематическое повышение пошлин довело ограничение импорта до предела. Устойчивое положительное сальдо торгового баланса России было достигнуто главным образом за счет увеличения экспорта хлеба. Вывоз хлеба дает более 50 % всех экспортных поступлений, хотя в то же время общий объем экспорта по стоимости вырос только на 15,6 %. При этом импорт резко сократился, и положительное сальдо торгового баланса в среднегодовом исчислении составило 142,2 миллиона рублей золотом или 36,2 % от объема вывоза. И кому это, спрашивается, выгодно?

Бунге ошарашено молчит, переводя изумленные взгляд с меня на Димку и обратно. А Димыч меж тем уверенно берет стул, усаживается на него верхом напротив Николая Христиановича и гонит дальше:

— Два года тому назад вы, господин Действительный Тайный Советник, довели протекционистские тарифы до их логического максимума. За это вам от имени всех российских предпринимателей нижайший поклон и респект.

— Что? — выдавливает из себя Бунге, но Политов-Рукавишников деловито продолжает:

— Но теперь нас уже не может устраивать ваш отказ от попыток стабилизировать рубль на традиционной серебряной основе и курс на введение золотого монометаллизма. Уже имеющееся повышение среднегодового курса рубля в золоте с 55,7 копеек в прошлом году до 56,5 копеек по итогам трех прошедших месяцев не соответствует нашим интересам экспортеров.

На Николая Христиановича жалко смотреть. Он-то, душа светлая и чистая, пришел прочитать популярную лекцию по политической экономии цесаревичу, а вместо этого угодил на какое-то судилище. После затянувшейся паузы, Бунге, наконец, хрипло спрашивает меня:

— Ваше Императорское Высочество, вы не представите меня вашему гостю?

Просьба звучит дико, ибо Димка прекрасно знает, кто такой Николай Христианович. Но я все понимаю и иду навстречу попавшему впросак:

— Познакомьтесь, господа. Действительный тайный советник, председатель Комитета министров, Николай Христианович Бунге. Владелец крупнейшего в России металлургического, сталепрокатного, машино- и станкостроительного предприятия, председатель совета акционеров Торгового дома братьев Рукавишниковых, Александр Михайлович Рукавишников.

Оба синхронно поднимаются и кланяются друг другу. Затем Бунге неожиданно улыбается и произносит:

— Господин Рукавишников, мне остается только пожалеть, что мы не встретились с вами раньше. Полагаю, вы могли бы дать несколько весьма ценных рекомендаций по выходу из создавшегося положения.

— Полагаю — смог бы, — уверенно сообщает Димыч. — Но хочу отметить, господин[59]Бунге (Я прикрываю глаза. Господи, да что ж он творит, печенег этакий?!), что мне намного ближе ваша деятельность по внесению многих необходимейших дополнений в трудовое законодательство России и созданию фабричной инспекции.

Бунге польщен и не обращает внимания на грубейшее нарушение в титуловании. Он пускается в подробные объяснения смысла своих действий, но это он, ей-ей, зря! Теперь и я могу поиграть в эту игру…

После сорокаминутной лекции о необходимости введения КЗоТ,[60]Бунге окончательно теряется. Он еще пытается что-то лепетать об отмене круговой поруки в деревне и не допустимости искусственной консервации сельской общины, но, услышав наше дружное мнение о развитии фермерских хозяйств и создании сельскохозяйственных кооперативов и госхозов, окончательно стушевывается. Он торопливо прощается со мной и Димычем, клянется в том, что окажет мне любую мыслимую и немыслимую поддержку в реформации Империи и т. д. и т. п.

Мы остаемся в кабинете вдвоем с Димкой.

— Ну, модник, и зачем надо было так на старика накидываться и интеллектом его давить?

— Ничего, злее будет! — отмахивается Димыч.

— Ладно, Бог с ним, построили в три шеренги министра финансов — и то хлеб! — я улыбаюсь, ощущая себя гостеприимным хозяином, — ты, кстати, завтракал?

Димка мотает головой, и через пять минут в кабинете появляются: копченое мясо, свежий кофе, масло, сахар, хлеб — словом, стандартный холостяцкий завтрак, с учетом местного колорита.

Димыч накидывается на еду, к которой я могу предложить ему коньяк ни много, ни мало, а пятидесятилетней выдержки. Но он залпом проглатывает пару рюмок, и я с грустью понимаю, что тут и простая очищенная пошла бы с тем же успехом…

Через десять минут завтрак уничтожен. Пожалуй, я неправильно поставил вопрос. Надо было спрашивать, ужинал ли он? В смысле — вчера.

— Ладно, от голодной смерти ты меня спас, — блаженно щурится Рукавишников. Он щелкает крышкой часов и интересуется, — А теперь чего делать будем? До приема у императора еще три часа!

— Ну, давай я тебя будущей супруге представлю. Только надо будет подобрать что-нибудь из моей «дежурной сокровищницы» в качестве подарка.

На всякий пожарный у меня в сейфе лежат кое-какие ювелирные вещицы. Мало ли, для чего могут понадобиться. Например: быстро выдать в качестве расходных средств порученцу, рассчитаться с киллером, оплатить услуги шпиона. Да и про революции тоже забывать нельзя, хотя я и делаю все возможное, чтобы выйти из них… ну, по крайней мере, не в дом Ипатьева. Вот из этой сокровищницы я и собираюсь выделить Димычу нечто, что сойдет за подарок германской принцессе.

— Ну уж нет, твое высочество! Подарок для твоей невесты я и сам догадался приготовить! — отвечает Димыч на мое предложение. — А вот ты, я вижу, совсем забыл, какой завтра день!

Я, чувствуя подвох, задумываюсь. Димыч, гад такой, откровенно ржет над моими потугами вспомнить.

— Совсем ты здесь одичал, твое благородие! — юродствует друг. — Святых для всего нашего Отечества праздников не помнишь?

Да кой же черт? Ну, не годовщина же еще не состоявшейся (Боже упаси!) Великой Октябрьской социалистической революции или Взятия Бастилии? Но Димка, вдоволь насладившись моими мучениями, наконец-то снисходит до объяснения.

— Восьмое марта завтра, дурила!

Епс! Ну, точно! Я хлопаю себя ладонью по лбу. Вот ведь склеротик! Но ведь по-настоящему праздновать «женский день» здесь еще не начали?[61]

Димка стремительно выметывается из кабинета, оставив меня гадать: что, во имя всего святого, он удумал подарить? С учетом того, что он обитает в Нижнем… Хохлома? Нет, вряд ли. Майданская роспись? Еще хуже. Казаковская филигрань? Не думаю. Павловский металл? Чушь!..

Когда я в своих размышлениях добираюсь до городецкого золотого шитья, дверь в кабинет распахивается, и с видом триумфатора в нее вступает Рукавишников. За ним шествуют атаманец и стрелок, которые тащат здоровенный… здоровенный… в общем, больше всего к этому предмету подходит определение «сундук», хотя это не сундук. Нечто, напоминающее кофр или чемодан, но увеличенные раза в два.

— Ну, и что это за штуковина? — интересуюсь я. В душе родятся самые мрачные мысли: от колоссального набора косметики, до переносного солярия включительно. — Чего это ты там у себя изобразил?..

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Она сидела тихо, как мышка, слушая рассказ императрицы о ее детстве. Сегодня, когда Ники снова ушел заниматься делами, ее позвала к себе Мария Федоровна. Поговорив о разных пустяках, она вдруг попросила «маленькую девочку» быть мужественной. Услышанное сразило наповал: император Фридрих, ее отец, написал черновик рескрипта о лишении ее статуса и привилегий члена императорской семьи Германии. Она стояла молча, оглушенная этой страшной вестью. Против ее воли по щекам катились слезы, плечи неудержимо вздрагивали. Императрица обняла ее и начала успокаивать так, словно это она, а не Ники, была ее родным детищем:

— Ну, девочка моя, ну, успокойся. Ведь это пока только черновик, — тут она решительно тряхнула головой. — Мы должны ускорить вашу свадьбу. Нужно обогнать пруссаков. Я немедленно поговорю с mon cher Alexander и мы сыграем вашу свадьбу до всяких там рескриптов…

Потом императрица стала рассказывать ей о своей непростой судьбе. Внезапная смерть жениха, а до того — страшная война, которая чуть не уничтожила Данию. Она не сразу поняла, что Мария Федоровна бранит ее отечество, но… Какое же это отечество, которое изгоняет свою дочь только за то, что та имела счастье полюбить?

Внезапно в покои вошла одна из камер-дам:

— Ваше Императорское Величество, Ваше Императорское Высочество. Их Императорское Высочество, цесаревич Николай Александрович, испрашивают вашей аудиенции.

— Проси…

Ники был не один. Весте с ним вошел молодой человек, одетый по последней французской моде, а следом атаманец, с натугой тащивший какой-то непонятный громоздкий предмет из розового дерева, украшенный золотыми инкрустациями.

Ники поцеловал матери руку, пробормотав «Извините, матушка», приобнял и поцеловал ее, и открыл, было уже рот, чтобы сказать что-то, как императрица сообщила последние новости. Ники хмыкнул:

— Да знаю я об этом, знаю. Граф Шувалов[62]сообщил, — он поморщился, затем резко махнул рукой. — Ну и что? Мало того, что Вильгельм должен это подтвердить, чего он никогда не сделает, так этот рескрипт еще и в Рейхстаге утверждать, а там дураков не держат. Прости, дорогая, — он обернулся к ней, — но твой отец этого лета не переживет. Неоперабельный рак. Так что любой депутат понимает: за подобную глупость отвечать придется перед Вилли, причем очень и очень скоро. Охота была из-за взбалмошной англичанки в Шпандау оказаться.

Он твердо прошелся по кабинету, затем еще раз резко взмахнул рукой:

— И вообще, я бы на месте этих ребят десять раз подумал: если мои парни смогли выкрасть принцессу, то какого-нибудь депутата — легко! А Сибирь, — он чуть прикрыл глаза, — Сибирь, она, моя любовь, больша-а-ая. Весь Рейхстаг потеряется, и не найдет никто… Да и еще чего-нибудь придумать можно…

При этих словах его лицо приобрело хищное выражение. Она даже чуть испугалась, но мгновенно успокоилась. Ее Ники, сильный и умный Ники, сделает все так, как надо. А он уже выталкивал вперед своего спутника:

— Матушка, Моретта. Позвольте мне представить вам моего старинного друга, господина Рукавишникова, Александра Михайловича.

Молодой человек изящно поклонился и отступил назад. Ники продолжил:

— Это князь Суворов нашей промышленности и один из талантливейших инженеров нашего времени. Владелец крупнейшего завода, создатель многих новых образцов вооружения, различных машин и механизмов. И вот теперь он привез вам, моя дорогая Моретта, подарок. Удивительный подарок…

Рукавишников подошел к непонятному предмету, открыл верхнюю крышку, вставил какой-то диск, нажал на что-то и…

В первый момент она не поверила тому, что услышала. Кабинет наполнился звуками скрипок и гитар, а потом грянул цыганский хор. Звучание было не слишком громким, но вполне ясным, уверенным.

— Что это? — изумленно спросила императрица.

— Это, Ваше Императорское Величество, механизм для воспроизведения и записи звуков. Я назвал его «музыкальный центр». В нем изобретение американца Эдисона соединено с патентом соотечественника Вашего Императорского Высочества, — поклон в сторону Моретты, — Эмиля Берлинера.

— Если вам, Ваше Императорское Высочество, угодно будет записать голос, к примеру, Его Императорского Высочества цесаревича, то нужно использовать вот эти восковые валики. Прошу вас! — он посторонился и пропустил Ники к аппарату.

Ники подошел к воронкообразной трубе и, подумав, запел ту самую «первую» песню:

Я безумно боюсь зноя яркого лета

Ваших светло-пшеничных волос.

Я влюблен в ваше тонкое имя — Моретта,

И в следы ваших слез, ваших слез.

Она дослушала до конца, а потом… Потом Ники отошел в сторону, Рукавишников повернул какой-то рычажок, и из рупора донеслась та же песня. Что-то шипело и потрескивало, но все равно — это был ЕГО голос!

От радости она захлопала в ладоши, а Рукавишников продолжал объяснять про валики, диски, которые он называл «пластинки», регулятор скорости, и сменные иглы. Закончил он тем, что показал ей, как самой делать и воспроизводить записи, как переключать с пластинки на валик и обратно, и как заводить этот аппарат. Даже императрица была поражена, когда услышала первую сделанную ей самой запись. Правда она была коротенькой. Машина всего-то несколько раз повторила ее голосом: «Ники, я тебя люблю!» Атаманец понес «музыкальный центр» в ее покои, а Ники извинился и ушел, утащив с собой и Рукавишникова…

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Да уж, может Димка удивлять! Соединить фонограф и граммофон в одном корпусе и назвать все это «музыкальным центром» — это надо уметь! А когда он рассказывал о конструкции своего аппарата! Мама моя, императрица! Кстати, она тоже здесь. И была откровенно поражена, когда я сдуру ляпнул, что Димыч — мой старинный друг. Небось, и посейчас еще пытается вспомнить: когда это маленький Ники мог познакомиться с купчишкой…

Зато Моретта — в восторге. Еще бы: Димыч приплетает к создателям Берлинера, и называет его соотечественником моей нареченной. Тут он откровенно грешит против истины. Во-первых, этот деятель был из Ганновера, а во-вторых — покинул родной «фатерлянд» в десятилетнем возрасте, но Моретта приятно краснеет от комплимента, и я с запозданием вспоминаю, что в ХХ-XXI веках Димка пользовался заслуженной славой Дон Жуана и сердцееда. Да уж, мастерство не пропьешь!

Продемонстрировав все возможности «музыкального центра», мы удаляемся, чтобы подготовиться к приему у императора. По дороге я размышляю о том, что нужно предпринять, чтобы рескрипт «чокнутой метастазы» не увидел света. Можно конечно… Машинально я взвешиваю в руке последнее Димкино подарение — пистолет-пулемет калибра 9 мм. Приятная такая игрушка, внешне напоминающая автоматический «Маузер М711». С отъемным магазином на тридцать патронов. Только это оружие, в отличие от «Маузера» поухватистей и сбалансировано лучше. Эргономическая рукоятка из мамонтовой кости, мои вензеля на черненом стволе — класс!!! Назвали «Мушкетоном». Если постараться — будущий спецназ лет через пять такими стволами обеспечим. Дельно будет… А с Фридрихом… Не хотелось бы, но если припрет…

— Слушай, коммерсант! — толкаю я в бок друга. — А ты к приему у императора подготовился?

— Ясно дело! — небрежно отмахивается Димыч. Уж что-то как-то он чересчур самоуверен. Ох, не к добру это… — Ты мне лучше вот что скажи, твое высочество, где обещанный Тесла? Ты же говорил, что еще полгода назад его за советскую власть сагитировал!

— Видишь ли, дружище, тут совершенно загадочная история получилась! — немного смущенно говорю я. — Мы же ему лабораторию спалили на фиг, чтобы у него и в мыслях не было от моего предложения отказываться. Он и не отказался — а что ему в Америке оставалось делать? Я ему еще деньжат на дорожку подкинул, чтобы он за океаном не задерживался. Так он чуть ли не на первый идущий в Англию корабль сел. Сесть то он сел, а в Ливерпуле его каюта оказалась пустой! Пропал бесследно…

Димыч ошалело ждет продолжения рассказа. А что я могу добавить? Разве что…

— Васильчиков потом небольшое расследование проводил. Так очевидцы в один голос говорили, что во время пути через Атлантику Теслу в его каюте навещал некий господин, назвавшийся Абрамсоном. Стюард утверждает, что Абрамсон нанес инженеру четырнадцать визитов. Стюард уловил обрывки разговора — таинственный незнакомец уговаривал Теслу работать на него. Вот… Видимо уговорил…

Димка начинает ржать, как безумный. Что его так рассмешило? Причем, пока мы шли к моему кабинету, он периодически взрывался приступами смеха.

— Понимаешь… — просипел Димка во время паузы между приступами, — это же, как в анекдоте, про мужика и холодильник… «Шеф, до Киевского довезешь?» А наутро ни мужика, ни холодильника… Епрст, уговорил!..

Я, вспомнив старый анекдот и переложив его на описанную ситуацию, тоже начал ржать. Действительно — идущий через Атлантику корабль и человек, который упорно старается уговорить другого сойти… В кабинете нас уже ждал генерал-адмирал.

— Надеюсь, что анекдот был приличный? — с интересом спросил Алексей.

— Да, блин… — давясь смехом, роняю я.

Алексей заинтересованно поворачивается ко мне, ожидая продолжения. Но я уже замолкаю. И молчу, пока не усаживаюсь на свое место.

— Слышь, коммерсант! Кончай ухихикиваться, давай-ка лучше кратенько расскажи нам, чем думаешь поразить императора! — я пытаюсь переключить друга на деловой настрой.

— Значится так… — утерев платочком выступившие от смеха слезы, начал Димыч. — В позапрошлом году мы перехватили крупный заказ на строительство двухсоттонных нефтяных танков[63]для компании братьев Нобилей. Перехватили исключительно благодаря дешевизне и скорости постройки. И то и другое достигалось за счет сварки из штампованных стальных листов. Сейчас-то подобные танки на заклепках делают, а формуют листы паровыми молотами на глазок. Помнится — повозится там пришлось изрядно, но в конце концов мы справились, хотя и вышли из проектной сметы и цены. Первый блин, как ему и полагается, вышел комом. Практически сработали в ноль. Но! Достигли главного — потренировались! А потом я, на паях с Альфонсом Зевеке,[64]создал новую пароходную компанию. Назвали «ВодоходЪ». Очень уж мне захотелось отработать сварку более крупных объектов из листовой стали. А что может быть лучше, чем тренироваться на небольших судах? А у Зевеке как раз проект грузопассажирского парохода новой конструкции был готов, но средств на строительство не хватало — тремя годами ранее он целый флот построил![65]А тут я… В общем, сконсолидировались.

— Ну и к чему ты клонишь? — немного раздраженно спросил Алексей. — Меня, конечно, радуют твои успехи на ниве свободного предпринимательства…

Димыч кликнул своего казачка-изобретателя и тот притащил огромную картонную папку, раза в четыре больше стандартной канцелярской. В папке лежали чертежи и цветные эскизы кораблей.

— Интересно, — только и сказал адмирал, углубляясь в изучение. Я последовал его примеру.

— Очень интересно, — повторил Алексей через десять минут, — а по здешним временам так и весьма новаторски! Обводы корпуса достаточно прогрессивные… Бульбы… Винты вместо колес… Система водонепроницаемых отсеков практически макаровская… очумеют твои пассажиры, всё-таки не тральщик делаешь… Неужели это Зевеке твой придумал?

— Совместное творчество! — скромно потупился Димыч.

— Заметно. Двойного дна не вижу, а это очень плохо. Так и что у нас здесь представлено? Пассажирский пароход — две штуки; три баржи, судя по надстройкам и торчащим трубам — самоходные, — резюмировал адмирал. — Так что ты там говорил насчет спуска на воду?

— Пароходы уже спущены и к навигации этого года будут окончательно доделаны. Назвали «Варвар» и «Вандал». Почему их два? Тот, который побольше — «Варвар» — грузопассажирский. Длина 60 метров, ширина 11, максимальная осадка 1,2 метра. Водоизмещение полное — 980 тонн. Скорость экономического хода всего шесть узлов, но пароход-то не гоночный. Зато берет на борт почти 400 пассажиров и 380 тонн груза. Напротив — тот, который поменьше, «Вандал», его длина 41 метр, ширина 7, а осадка 0,7 метра, имеет максимальную скорость шестнадцать узлов. Но при этом его полная загрузка всего 140 человек при 20 тоннах багажа. Этакий аналог «Конкорда»[66]— дорого, а салоны тут только первого и второго классов, но зато очень быстро.

— Шестнадцать узлов? Что-то больно круто для речного парохода! Неужели ты на него турбины успел воткнуть? — удивился князь.

— К моему великому сожалению — нет! Не успел! — ответил Димыч. — А вот водотрубные котлы треугольного типа на жидком топливе и машины тройного расширения — нам вполне по силам! Правда, на грузопассажирском пароходе и баржах мы поставили более экономичные и простые в эксплуатации цилиндрические котлы. Но и они работают на мазуте.

— Танкеров надо ровно столько же сколько пароходов. Будут ходить парами, пока береговую инфраструктуру не разовьёшь, — перебил Алексей. — На хера козе баян, если в наличии только угольные станции на берегах? Экономический абсурд. Выигрываем копейку на кочегарах, но вкладываем рубль в капиталку, перед открытием любого нового маршрута.

Рукавишников вытаращился на Генерал-Адмирала:

— Какие угольные станции?! Пароходы по Волге уже который год на нефти ходят![67]

— Упс… Ну… извини… — развел руками адмирал. — Не знал!

— А почему барж три? — подаю голос я.

— Та, которая самая большая — танкер класса «река-море», назвали «Викинг», в честь «Jahre Viking[68]». Правда, размеры более скромные, нежели у тезки — длина 68 метров, ширина 14, максимальная осадка 1,4 метра. Я на нем собираюсь нефть из Баку возить, когда Горегляд, наконец, НПЗ запустит. Две баржи поменьше — чисто речные. Длина 48, ширина 9, осадка 1,7. Балкер назвали без изысков «Волга», а сухогруз — «Дон». Как я уже говорил, на всех стоят экономичные цилиндрические котлы. Баржи пока не достроены, но думаю, что к маю управимся.

— А чего ты про это молчал, когда я тебя зимой инспектировал? — удивился князь.

— Да ты так расстроился из-за отсутствия пушек и приборов, что до этих проектов дело так и не дошло! — объяснил Димыч. — К тому же… ну что для тебя может быть полезного в речных пароходах и баржах?

— Почти тысяча тонн — это чуть ли не легкий крейсер, по нынешним временам! — воскликнул я.

— Развею вашу дремучесть, сапоги! — подозрительно ласковым голосом начал адмирал. — Крейсер — не баржа. Строительство баттлшипа подразумевает под собой слаженную работу десятка смежных предприятий. Вы думаете, что корпуса клиперов пятнадцать лет назад дольше делали? Примерно те же сроки, что и сейчас и без всякой сварки. А потом в течение 3–4 лет устанавливали броню, машины, вооружение, оборудование…

— Не понял, Серег… — вскинулся Рукавишников. — Кто здесь говорил только про корпус? Основную задачу я поставил такую: отработать технологию постоянно действующего стапеля, используя плазово-шаблонный метод, модульные конструкции и сварочные автоматы, быстро собирать корпус и надстройки, сразу устанавливать машину, дейдвудные валы и винты, размещать вспомогательное оборудование.

— А сроки? — Всем своим видом адмирал выражал недоверие.

— Гм… сроки… К сожалению, переделка проекта под новые материалы и оборудование немного затянулась. — Подмигнул Рукавишников. — Мало того, что корпус должен был быть сварной, так еще и вместо колеса — винты. И новые машины… Да и остнастку зевековских верфей мы кардинально поменяли. Так что, первые суда в серии мы заложили только в ноябре 1886 года. А спустили на воду… в августе 1887…

Наши рекомендации