Вместе с бандитами из Руста 3 страница

Я просовываю пальцы левой руки туда, где видна правая, у северной стены каньона. Через небольшую дырку около места сжатия я касаюсь большого пальца. Палец неестественно вывернут, к тому же приобрел болезненно-серый цвет. Я выпрямляю большой палец при помощи указательного и среднего пальцев левой руки. Нигде в правой кисти нет чувствительности. Я принимаю эту ситуацию отстраненно, как будто диагностирую чью-то чужую проблему. Клиническая объективность успокаивает меня. После потери чувствительности этот предмет больше не кажется мне моей рукой — как он может быть моей рукой, если я ничего не чувствую, когда ее касаюсь? Максимум, до чего я дотягиваюсь, — запястье, в том месте, где булыжник прижимает его. Судя по внешнему виду, по тому, что во время катастрофы не было слышно никакого треска костей, и по тому, какова правая рука на ощупь, переломанных костей у меня нет. Но, исходя из самой природы несчастного случая, с большой вероятностью внутренние ткани правой руки сильно повреждены и что-нибудь могло сломаться в кисти. В любом случае ничего хорошего.

Исследуя нижнюю сторону камня левой рукой, я могу пощупать мизинец правой руки и определить его положение. Он повернут в сторону ладони, в положение частично сжатого кулака, и мышцы, похоже, находятся в состоянии вынужденного сокращения. Я не могу ни расслабить руку, ни распрямить какой-либо палец. Пытаюсь пошевелить ими по очереди — и тоже не могу. Пытаюсь напрячь мышцы, чтобы сформировать более крепкий кулак, — но не могу добиться даже малейшего подергивания. Остается только повторить: «Ничего хорошего».

Я пытаюсь просунуть указательный палец левой руки вдоль стены, на уровне грудной клетки, так чтобы он коснулся правого запястья снизу, — не выходит. В пространство между скалой и камнем с трудом пролезает только мизинец, едва касаясь правой кисти сбоку, там, где выступает косточка. Я оставляю попытки протолкнуть палец в щель и разглядываю левое запястье. Его толщина, по моим оценкам, сантиметров семь. Правое запястье сжато примерно до одной шестой нормального размера — если бы не кости, камень расплющил бы его окончательно. Судя по бледному цвету кисти и по отсутствию кровотечения, кровообращение в сдавленной части руки полностью отсутствует. Потеря чувствительности и неспособность двигать пальцами, вероятно, признак повреждения нервов. Какая бы травма там ни была в действительности, правая кисть, похоже, полностью изолирована от моего тела — от системы кровообращения, нервной системы, моторики. И это третья галочка в графе «ничего хорошего».

Прогноз плохой. Внутренний голос взрывается ненормативной лексикой: «Твою мать, ну как же так? Какого черта? Как тебя угораздило, блин, попасть под этот гребаный камень? Полюбуйся! Тебе отдавило руку, чувак, она умирает, и ты ничего не можешь с этим сделать. Если кровообращение в ближайшие пару часов не восстановится, все, руке трындец».

«Нет! Я выберусь! Если я не смогу ее вытащить, я потеряю гораздо больше, чем просто руку. Я должен выбраться!» Это отвечает рассудок, но рассудок тут не главный — адреналин еще не полностью рассосался. «Ты застрял, ты попал, ты пропал». Я не люблю впадать в пессимизм, но черт за левым плечом чихать хотел на мои попытки бодриться. Этот ублюдочный рифмоплет прав: перспективы безрадостные. Но предаваться отчаянию рано.

«Эй, там! Заткнись! Не болтай без толку!» Полезнее продолжать анализировать ситуацию и все, что я уже узнал. Кто бы там ни лез в спор из-за правого плеча, он прав в одном: беспокоиться нужно не о руке. Есть более серьезная проблема. Психуя по поводу внешней ее стороны, я только силы растрачу. Сейчас я должен сосредоточиться на том, чтобы собрать максимум возможной информации. Приняв это решение, я успокаиваюсь.

Я смотрю направо. На северной стенке каньона, сантиметров на тридцать выше валуна, я вижу крошечные кусочки своей кожи, остатки волос с руки и пятна крови, размазанные по песчанику. Пока булыжник волок мою руку вниз, гладкий песчаник Навахо сработал как кухонная терка, сняв внешние слои кожи с кисти тонкими стружками. Я смотрю, нет ли крови снизу, под рукой, но ее нет, даже одиночных капель.

Я снова поднимаю голову и задеваю за камень козырьком кепки. Темные очки падают прямо на рюкзак у моих ног. Подняв их, я вижу царапину, она появилась за минувший час, с тех пор как надевал очки в открытой солнечной части каньона. «Не так уж это важно», — говорю я себе и все же аккуратно кладу очки на верхушку валуна, с левой стороны.

Наушники давно вывалились из ушей, но сейчас, успокоившись, я слышу в них шум аплодисментов. Диск заканчивается, шум стихает, и наступившая тишина еще более отчетливо обрисовывает мое положение. Я окончательно и бесповоротно попал в ловушку. Я стою на слабо освещенном дне каньона. Я не могу двигаться, не считая нескольких сантиметров вверх-вниз и вправо-влево. Дело усложняется тем, что никто из знакомых, могущих меня хватиться, не знает, где я. Я нарушил самые элементарные правила путешествия в дикой местности: не оставил подробного плана своих перемещений ни одному ответственному человеку. Я застрял в тринадцати километрах от моего автомобиля, я один в глуши и не могу связаться ни с кем, до кого не долетит мой крик. Я один в ситуации, которая очень быстро может стать фатальной.

Мои часы показывают 15:28, прошло минут сорок пять с того момента, как камень упал мне на руку. Я обстоятельно изучаю, что же у меня есть с собой, левой рукой по очереди вынимая из рюкзака вещи. В полиэтиленовом мешке, помимо оберток от шоколадок и пакета из булочной с крошками от шоколадных кексов, лежат два небольших буррито из фасоли — запасы примерно на пять тысяч калорий. Во внешнем сетчатом кармане хранятся CD-плеер, диски, запасные пальчиковые батарейки, маленькая цифровая видеокамера. Там же лежат мультитул и налобник на три светодиода. Порывшись в электронике, я вытаскиваю мультитул и налобник, кладу их на верхнюю часть булыжника, рядом с очками.

Камеру я засовываю в тряпичный чехол от солнечных очков, который служит мне защитой всякой мелочи от песка, и опускаю в карман вместе с остальными гаджетами. За исключением лексановской бутылки и пустого кэмелбэка, в рюкзаке остались только желто-зеленая веревка, упакованная в черный мешок на молнии, обвязка и горсть железяк, предназначенных для дюльфера с Большого сброса.

Следующая мысль — устроить мозговой штурм, набросать идей, которые могли бы помочь мне выбраться отсюда. Первыми приходят простые идеи, хотя некоторая их часть выдает желаемое за возможное: какой-нибудь другой каньонер будет спускаться по этому участку, найдет меня и поможет освободиться. Или же он оставит мне запас одежды, еды и воды, а сам отправится за помощью. Может быть, Меган и Кристи обеспокоятся, когда я не присоединюсь к ним в условленное время, доедут до моего пикапа, увидят, что я его до сих пор не забрал, и известят администрацию национального парка. Может, мои друзья из Аспена — Брэд и Лия Юл — сделают то же самое, когда не увидят меня на большой вечеринке Скуби-ду этой ночью. Но они не знают наверняка, что я собирался на вечеринку, потому что я вчера не позвонил им из Моаба. Завтра воскресенье, — может быть, кто-нибудь захочет провести здесь свой выходной. Если я не вернусь до понедельника, соседи наверняка хватятся меня; может быть, даже сообщат в полицию. Или, когда я во вторник не выйду на работу в магазин, начальник позвонит моей маме. Для того чтобы вычислить, куда я отправился, людям может понадобиться несколько дней, но к среде поиск уже должен быть объявлен, и, если спасатели найдут мой пикап, после этого они должны отыскать меня достаточно быстро.

Главная проблема в том, что у меня слишком мало воды, чтобы дожидаться помощи. Всего около полулитра, после того как я несколько минут назад выхлебал ощутимое количество. Среднее время выживания в пустыне без воды — два-три дня, иногда всего день, при физических нагрузках на сорокаградусной жаре. По моим расчетам, я протяну до вечере понедельника. Если помощь придет раньше, это может быть только случайный каньонер, который пойдет тем же путем, но не организованный поиск специально обученных людей. Иначе говоря, спасение выглядит как лотерея с небольшими шансами.

По складу характера я очень нетерпелив, и, когда мне приходится чего-то ждать, я обязательно должен что-то делать, чтобы время текло быстрее. Возможно, я — дитя века немедленного поощрения, или воображение мое притупилось от любви к телевизору, но я до сих пор не могу и минуты просидеть спокойно. В нынешней ситуации это, пожалуй, даже неплохо. У меня есть задача, которую надо решить, — я должен выбраться отсюда. Значит, нужно сосредоточиться на том, как освободиться из этой ловушки. Отбросив несколько идиотских идей (например, разбить пальчиковые батарейки на камне в надежде, что кислота разъест камень, но не успеет спалить мне руку), я расставляю оставшиеся варианты в порядке предпочтения: расковырять скалу вокруг руки при помощи мультитула; укрепить веревку и крюк надо мной так, чтобы поднять камень; ампутировать руку. На первый взгляд все три способа неприменимы. У меня нет инструмента, чтобы выломать достаточное количество камня вокруг руки. У меня нет сил, чтобы поднять этот камень, даже если удастся сочинить полиспаст. И наконец, хотя это и кажется наилучшим вариантом, у меня нет инструментов, навыков и моральных сил на то, чтобы отрезать собственную руку.

Скорее для того, чтобы отложить размышления о необходимости ампутации, чем для достижения реального результата, я решаю поработать над более простым вариантом — выкрошить кусок скалы. Большая удача, что я прихватил-таки с собой мультитул! Я беру его с камня и вытаскиваю самое длинное из двух имеющихся в нем лезвий.

Найдя наиболее удобное место на камне напротив груди и в нескольких сантиметрах от правого запястья, я кончиком ножа провожу царапину сантиметров десять длиной. Если я смогу выбрать камень ниже этой линии и назад, к пальцам, сантиметров на пятнадцать, я смогу освободить руку. Намеченная к отделению полоса камня местами достигает шириной семи сантиметров, то есть мне нужно выковырять больше кубического дециметра, почти литр двести. Это значит — очень много камня, а песчаник, я знаю, обеспечит меня нудной и тяжелой работой.

Первая попытка пропилить камень вдоль отмеченной линии едва оцарапала скалу. Я пробую еще раз, нажимая сильнее, но ручка ножа гораздо охотнее режет мне пальцы, чем лезвие — скалу. Я перехватываю нож иначе, на манер Нормана Бейтса,[18]и бью по камню в том же месте. Без какого-либо видимого эффекта. Я пытаюсь найти структурные расслоения в камне, какие-то трещины, которыми я мог бы воспользоваться, но не нахожу ничего подходящего. Даже если я сосредоточу все усилия на небольшом кристаллическом вкраплении в камне чуть выше кисти, где я мог бы отколоть крошечный кусочек, на это уйдет несколько часов тяжелой работы.

Я бью по камню кулаком, не выпуская ножа, и ору во весь голос: «Какого черта этот камень такой твердый?!» Сколько я ни лазал по каньонам, сложенным из песчаника, я всегда с легкостью выбивал в нужном месте зацепки и ступеньки. Сейчас же я не смог сделать и небольшой выбоины на камне. Я решаю но-быстрому проверить относительную твердость скальной стенки. Держа ножик, как карандаш, я с легкостью вывожу крупную заглавную «Г» на северной стенке каньона, в тридцати сантиметрах над правой рукой. Медленно выцарапываю еще несколько печатных строчных букв: «е-о-л-о-г-и-ч-е-с-к-а-я». Затем делаю паузу, чтобы оценить имеющееся в моем распоряжении пространство и разместить в нем остальные буквы. Через пять минут готовы еще несколько слов, я подправляю их, теперь фразу можно прочесть целиком: «Геологическая эпоха включает настоящее время».

Это цитата из «Классических заповедей альпиниста» Джерри Роуча, восходителя и автора книги «Тринадцатитысячники Колорадо». Красивый способ сказать: «Следи за падающими камнями». Большинство людей, живущих на линии тектонического разлома, прекрасно знают, что формирование земной коры происходит постоянно. Тектонические плиты движутся, спящие вулканы просыпаются, склоны гор крошатся и рушатся.

Я помню, как мы с моим другом Марком ван Экхортом шли по каменистой осыпи и наткнулись на булыжник размером с дом. «Вау! Какой огромный!» — переглянулись мы и представили, как это могло бы выглядеть, когда камешек подобного размера отваливается от скалы где-нибудь тремястами метрами выше и падает, разрушая все в апокалиптическом хаосе, направо и налево сея каменные осколки.

Однако скалы формируются не по ночам, когда на них никто не смотрит. Мне приходилось видеть, как обрушивались берега рек, как раскалывались ледники, порождая огромные обвалы, как камни вылетали из своих гнезд на склоне. Заповеди Джерри Роуча напоминают восходителям, что камни падают всегда. Иногда они внезапно отваливаются от скал; иногда их что-то сшибает с места. Иногда они падают так далеко, что слышен только их грохот; иногда они падают, когда ты и твой напарник лезете на гору под ними. Иногда какой-нибудь, камень начинает шататься в гнезде от одного прикосновения. Иногда камень упадет после того, как ты на нем постоял… когда ты нашел на нем зацепку, он двигается… твоя голова оказывается на его пути, и ты поднимаешь руки, чтобы ее защитить…

Так бывает редко, но бывает. Так все и произошло.

Этот камень, прежде чем зажать мою кисть, долгое время сидел на месте, застряв между стенками. Потом он не только упал на меня, он еще и зажал мою руку в ловушку. Я расстроен и потрясен, как будто камень поставили специально для меня, как капкан на зверя. Я-то планировал простое путешествие, с минимумом риска. Я не собирался в одиночку покорять какую-нибудь вершину посреди зимы. У меня обычный отпуск. Почему тот, кто шел здесь до меня, не сдвинул этот камень? Ведь он должен был проделать те же самые движения, что и я, чтобы пересечь каньон. Почему именно мне повезло и камень, лежавший здесь с незапамятных времен, вдруг решил шевельнуться именно в тот момент, в ту долю секунды, когда мои руки оказались на его пути? Несмотря на очевидные доказательства обратного, вероятность происшедшего кажется исчезающе маленькой.

А дальше — какие шансы?

ГЛАВА 2

Начало

Горы — средство. Цель — человек. Смысл не в том, чтобы достичь вершины горы, а в том, чтобы человеку стать совершенным.

Вальтер Бонатти[19]

В 1987 году, когда мне было двенадцать, отец поменял работу, и переезд всей семьи из Индианы в Колорадо наметили на август. Мне было очень интересно посмотреть, что это за новое место, где мне предстоит жить. И в июле, гостя в Восточном Огайо у друга нашей семьи, я обнаружил справочник, рассказывающий обо всех пятидесяти штатах, Я стал изучать, что такое Запад, на который мы собирались переезжать. За всю предыдущую жизнь мне ни разу не довелось побывать дальше десяти миль к западу от Миссисипи, и я хотел знать, что ждет меня на новом месте. Мое мнение о Колорадо было предвзятым: я воображал себе сплошных наездников, и лыжников, и снег, покрывающий весь штат круглый год.

То, что я увидел в книге, не только укрепило мои подозрения — оно ужаснуло меня. Это был Пайкс-Пик, вид с которого, если верить подписи к снимку, и вдохновил авторшу «Прекрасной Америки» написать эту песню.[20]На взгляд двенадцатилетнего мальчика, пик смотрелся как карикатура на дикую природу, но выглядел чрезвычайно сурово. Тогда я еще не знал, что к вершине горы ведут железная и шоссейная дороги, что там есть парковка, ресторан и магазин сувениров. Я испуганно перевернул страницу: в моем привычном мире горы практически отсутствовали и уж никак не сочетались с понятием «путешествия для удовольствия», особенно горы высотой четырнадцать тысяч футов.[21]Прежде чем задуматься о переезде в Колорадо, прежде чем увидеть этот справочник, «путешествие» я понимал весьма ограниченно. Это могла быть прогулка по ближайшему лесу, или велосипедная покатушка по грунтовке около дома моего друга Криса Лэндиса, или выезд на водохранилище Игл-Крик в окрестностях Индианаполиса.

В испуге я перевернул страницу и увидел людей, катящихся на лыжах по невообразимо крутому склону со скоростью, опасной для жизни. На своих санках «Флаер» я лихо гонял со всех плотин, берегов карьеров и по улицам Индианаполиса. Но на санях я всегда мог притормозить ногой, а как тормозить на лыжах?

То, что я увидел на следующей странице, поразило меня в самое сердце: по улице Денвера, засыпанной снегом после бурана люди шли на лыжах. Не было видно ни машин, ни самой дороги, только цепочка людей на лыжах. Я захлопнул книгу, и мое воображение тут же начало рисовать картины жизни в Колорадо: жители этого штата не ездят на машинах, они везде — в школу, на работу, в магазин, да куда угодно — ходят только на лыжах. Совсем как в какой-нибудь скандинавской стране. Даже в середине лета они все равно ходят на лыжах. Я родился в Огайо и всю сознательную жизнь провел как типичный хузир,[22]для меня существовала только одна святая троица: баскетбол, баскетбол и индикар-гонки. Катание на лыжах, да еще у порога дома, было мне так же чуждо, как езда на верблюдах.

Колорадский лыжный ужас рос и креп в моем воображении, я уже верил, что в Колорадо, кроме лыж, нет вообще ничего, все посвящено только им. В пейзаже нет других следов, кроме лыжных, люди разделяются по общественным группам исключительно в зависимости от умения кататься на лыжах. Как я буду жить там, если по какой-либо причине не смогу кататься на лыжах? Прочитанное так поразило меня, что потом я целую неделю ночами плакал в кровати. Мои друзья, хоть и печалились из-за расставания, убеждали меня, что кататься на лыжах — это здорово, что в Колорадо будет хорошо. Но их уговоры цели не достигали, я только еще больше паниковал. В какой-то момент и родители обратили внимание на мои красные глаза и шмыганье носом. Они забеспокоились, и вот однажды за ужином отец поинтересовался:

— Ты плакал, что ли? Что стряслось-то?

— Я боюсь, — ответил я.

Это была ложь: я не просто боялся, я был в совершенном ужасе от необходимости ехать в Колорадо.

Отец попытался меня успокоить:

— Я знаю, переезд это — тяжело. Трудно расставаться с друзьями, но ты обязательно найдешь себе новых друзей, верно?

— Да, но я боюсь другого.

— И чего же?

И тут я рассказал им про то, что вычитал в книге и что себе навоображал. Родители посмеялись и заверили меня, что ходить на лыжах в школу мне совершенно точно не придется, вряд ли снега будет так много. Им удалось меня успокоить, и мое настроение резко улучшилось. Перед тем как переезжать окончательно, мы слетали туда на разведку, и Колорадо проявил себя вполне гостеприимным штатом, не считая того, что я умудрился здорово обгореть на солнце в аквапарке. После переезда я почти сразу записался в лыжный клуб при школе и уже на второй день клубных занятий, в декабре, мчался по не самым сложным, но и не самым простым склонам, обгоняя своих новых друзей. Уже потом я обкатал все сложнейшие трассы в зоне Мэри-Джейн Уинтер-парка, и это место стало моим самым любимым в мире из тех, где можно заниматься лыжным могулом.[23]

Адаптация к новому окружению продолжилась в конце июня следующего года, когда я сходил в поход в национальный парк Роки-Маунтин. Это путешествие, две недели в отрыве от цивилизации в компании сверстников — тринадцати-четырнадцатилетних ребят, — дало мне первый важный опыт: я понял, что могу носить тяжелый груз, способен ночевать более чем в пяти минутах ходьбы от дома или от трейлера. Вдобавок перед походом я уже откатал полный лыжный сезон, что несколько убавило мой страх перед горами. Тогда я совсем не знал горы, но уже был готов их полюбить.

В один из первых дней нашего похода в западной части парка я в совершенной эйфории от окружающей природы скакал по тропинке впереди всех. Из-за такой кипучей энергии меня очень быстро прозвали Зверем, по аналогии с барабанщиком у Маппетов. Два наших инструктора все время пытались меня как-то притормозить, заставить идти со всеми и даже после обеда добавили мне груза в рюкзак. Это был наш запас орехового масла, несколько банок, столько, сколько нужно на пять перекусов на пятнадцать человек. Но дополнительный груз не укротил меня — я все равно бежал до следующего поворота тропинки и пропадал из виду, пока один из руководителей не начинал кричать: «Зверь! Подожди нас!»

В первый вечер мы поставили лагерь на высоте 3000 метров в Биг-Мидоу и уже в наступающих сумерках разбрелись по поляне. У каждого из нас был блокнот и огромное желание записать или зарисовать все, что мы встретим. Я сел в высокой траве на берегу каменистого ручейка и стал играть с водой. Так я просидел несколько минут и вдруг увидел, как из леса вышла оленуха и легкой походкой направилась к ручью. Она шла, потряхивая головой и прядая ушами, чтобы согнать насекомых, а я застыл в полном обалдении. Все наши были ближе к палаткам, и я один видел это зрелище. Оленуха прошествовала через долину с левого края на правый (это если смотреть на юг), подошла к ручью и начала пить. Я потянулся к блокноту, очень осторожно открыл его, боясь каким-либо звуком вспугнуть животное. Следующие пять минут, которые прошли как пять часов или пять секунд, оленуха пила из ручья, а я пытался зарисовать то, что вижу. Потом она повернулась и ушла обратно в лес.

Шли пятнадцать минут личного времени, предоставленные каждому, все вели себя тихо, занимаясь своими делами, и тут я с шумом ворвался в лагерь и начал рассказывать об увиденном. Я всем показывал свой набросок — он был далек от художественного шедевра, но смог передать эмоции и мое впечатление. Остальные ребята очень впечатлились. Через два дня мы поднялись на каменистую осыпь на высоте 3350 метров, и там я впервые попробовал скалолазание, почувствовал удовольствие, залезая на скалу с дом высотой. Потом мы окунались в небольшую заводь, столь холодную, что заснеженный берег не таял в воде. И в ту же ночь я получил личный наглядный урок в том, что нельзя оставлять на ночь промокшие отпотевшие ботинки у палатки снаружи, если поблизости водятся дикобразы. Эти животные съели кожаное голенище, шнурки и язычок, превратив мои ботинки в шлепанцы на вибрамной подошве.

Следующим летом, в 1989 году, я поехал в спортивно-приключенческий лагерь. Мероприятия и их география поражали разнообразием: скалолазание около Ист-Пика, рафтинг по порогам реки Колорадо у Гранд-Джанкшн, уроки верховой езды на ранчо недалеко от Гуннисона. Нет, я не стал сразу мастером, но что-то такое росло во мне, и четыре года спустя, когда начал учиться в питсбургском университете Карнеги-Меллон, я уже однозначно идентифицировал себя с Западом. В сердце я стал колорадцем, «пересаженным» индейцем. В Пенсильвании, когда я чувствовал ностальгию, это была тоска по огромным пространствам, солнцу и горным пикам моей западной родины. На вопрос, откуда я родом, я отвечал, что из Колорадо, и радовался, если в глазах спросившего загорался свет. Два года я был обычным студентом университета Карнеги-Меллон, родом из Колорадо. Не имея соучеников-колорадцев, с которыми можно было бы разделить мою страсть к Скалистым горам, я безутешно тосковал по снежным лыжным склонам.

Свой первый четырнадцатитысячник — пик Лонгс — я покорил в июле 1994 года в компании лучшего друга, Джона Хейнриха. Всего в Колорадо насчитывается пятьдесят одна гора, чья высота переваливает магическую цифру четырнадцать тысяч футов. Пик Лонгс расположен к северу от Боулдера и возвышается над всей северной частью Колорадского хребта. По высоте (4345 метров) он занимает в Колорадо шестнадцатое место, а по популярности первое. Крутая восточная стена, известная как Даймонд, соблазняла альпинистов-скалолазов мирового класса своими гранитными маршрутами. А сравнительно простой пешеходный маршрут Хоумстреч (Домашняя прогулка) позволял тысячам пешеходов-хайкеров[24]каждое лето подниматься на вершину. Дик Риго, отец нашего друга Брэндона, лидер бойскаутов и восходитель на несколько десятков четырнадцатитысячников, выдал нам массу ценных советов. Он рассказал о нескольких базовых принципах восхождений на высокие горы: стартовать рано, взять с собой защиту от дождя, еду и воду, взять каргу, быть на вершине не позже полудня, чтобы избежать удара молнией во время обычной вечерней грозы. Так получилось, что большинством из этих советов мы пренебрегли.

Джон нес в руке галлоновую флягу[25]с водой, в рюкзаках у нас лежали бутерброды, сладкие батончики и лыжные куртки. Через какое-то время мы дошли до высоты 3300 метров, где проходила граница леса. Здесь, сняв футболки, мы намазались защитным кремом. Утром на станции рейнджеры[26]дали нам фотокопию карты, сверяясь с которой мы отмечали, в какое время проходим какие ориентиры. Темп нашего продвижения был далек от рекордного, но мы легко успевали вернуться до темноты. Сначала широкая тропа поднималась на Гранитный перевал, оттуда серпантином шла выше. Пройдя несколько изгибов, мы вышли на Боулдерфилд — большое, с шестьсот квадратных метров, поле, заваленное камнями. Большие валуны, некоторые размером с диван, лежали друг на друге. В Кейхоле — крутой зазубренной расщелине на северном гребне горы — мы остановились перекусить, а я поднялся по северному краю расщелины и с большим трудом вылез на скальную башню метрах в десяти от Джона. Он сфотографировал, как я болтаю ногами над пропастью, после чего я спустился и сделал Джону ответную любезность. Пока нам везло, и погода была ясная.

Мы уже подходили к высоте 4000 метров, но основные трудности восхождения оставались впереди. Сначала нам предстоял опасный траверс по гранитным плитам, обрывающимся на западную сторону северного ребра. Затем — крутой подъем по 150-метровому скальному желобу кулуара Корыто. Там мы столкнулись с большим количеством туристов — все они шли с трудом и тяжело дышали, карабкаясь по скалам. Джон предложил устроить соревнование и посмотреть, сколько человек мы сможем обогнать. Он стартовал первым и обогнал всех, кто был в кулуаре. Когда Джон был примерно на середине подъема, я тоже включился в гонку. Я попытался обогнать пару восходителей до того, как кулуар сужался к узкой скальной ступени высотой полтора метра. Но у меня практически не было акклиматизации (воздух на высоте 4300 метров — 14 000 футов — примерно вдвое разреженнее, чем на уровне моря, и кислорода сильно меньше), дыхание стало тяжелым, участилось, в легких был натуральный пожар, и у скальной ступени мне пришлось остановиться. Тем не менее я обогнал всех остальных туристов и поднялся всего на несколько минут медленнее Джона. Это было важно для меня, я теперь знал, что могу делать такие рывки на пределе возможностей организма, что я могу себя заставлять работать на высоте.

И я, и Джон на такой высоте были в первый раз, поэтому нас охватила легкомысленная эйфория. Но мы заглянули за перегиб и посмотрели на Хоумстреч — это был внутренний угол, сформированный двумя вершинными стенками, развернутыми, словно открытая книга.

До вершины оставалось преодолеть последнюю трудность — гладко отполированную плиту, по ней пришлось лезть, ставя ноги на трении и цепляясь двумя руками за скалу. От плиты вниз обрывалась шестидесятиметровая стенка, оттуда временами задували порывы сильного ветра, усугубляя ощущение пустоты, что чрезвычайно нас нервировало. С вершины по плите спускался турист в синих джинсах, и мы остановились посмотреть на него. Он спускался спиной к склону, сначала переставляя ноги, а потом съезжая к ним на заднице. Турист явно чувствовал себя неуверенно в достаточно опасном месте, и мы с Джоном начали шутить, какой, мол, получится альпинистский боулинг, если он сорвется сам и собьет нас. Но нам удалось разойтись с этим туристом с плоской внутренней стороны откола — большого зуба, отделенного от стены. Мы пошли дальше и уже через три минуты достигли большого плоского плато на вершине Лонгса и обнялись. Джон написал на оборотной стороне карты: «Я люблю тебя», это теперь был сувенир для его девушки Ники. Затем он сфотографировался с картой, развевающейся на ветру, его лицо лучилось улыбкой, хотя и слегка искаженной гипоксией.

Утром мы стартовали поздно, но уже в два часа дня ушли с вершины и начали спуск по Хоумстреч. Несколько облаков надвигалось с северо-запада, но пока с погодой нам везло. В Кейхоле мы опять решили перекусить и тут на восточной стороне северного ребра, справа от нас, обнаружили снежный склон. Похоже, что идея пришла нам в голову одновременно, мы посмотрели друг на друга и чуть не хором сказали: «Давай съедем!» — хотя никто из нас не знал, как правильно глиссировать. Склон был достаточно крутой, с него вполне могла сойти лавина — но не в середине же лета, решили мы. Поэтому, мол, ничто не помешает нам съехать по всему склону до самой границы с полем Боулдерфилд. Мы надели лыжные штаны и перелезли через верхушку самого длинного (около двух сотен метров) снежного языка. Первым поехал Джон. Весело ухая, разбрызгивая сыпучий снег каблуками, он лихо завершил свое тридцатисекундное путешествие. Я крикнул ему, чтобы он сделал фото, когда я буду достаточно близко, шлепнулся на склон и очертя голову понесся к Джону. Благодаря проделанной им канаве и моим негнущимся капроновым штанам я очень быстро набрал скорость, на которой уже не мог контролировать спуск. Проскакав через несколько засыпанных препятствий, оставив на них клок штанов, я уже сильно рисковал тем, что камни внизу окрасятся моей кровью. Пора было тормозить. В панике я воткнул в снег руки и каблуки и тут же получил в лицо заряд мокрой белой гадости. Крутизна склона к концу уменьшалась, я цеплялся пальцами все более цепко, потом наполовину вбил ботинки и остановился справа от Джона, не доехав до скального выхода всего пару метров. Мы немедленно разразились буйным смехом, крича друг другу: «Давай еще раз!» Пока мы поднимались к тому месту, где оставили наши рюкзаки, я пытался вернуть чувствительность окоченевшим пальцам, растирая их снегом, а заодно додумался, что при следующем таком спуске надо будет прихватить с собой пару острых камней и тормозить ими.

Наши рекомендации