ДАН ПРИКАЗ: ЕМУ НА ЗАПАД, ЕЙ – В ДРУГУЮ СТОРОНУ...

"Позор тому, кто полагает, что у женщин нет души. У них есть что‑то вроде души, как у животных и цве­тов". [...] Ошибочно считалось, что так постановили на Вселенском Соборе в Никее в 325 г.

Анн Анселин Шутценбергер.

Синдром предков

Очень неоднозначно это самое наследие. Опять‑таки история Василисы... В ней ведь и мужчин, считай, нет: любящий папа оставляет дочь на ненави­дящих ее баб и уезжает заниматься "Настоящим Делом". Царь (впослед­ствии муж) проявляет интерес к героине как к умелице, соткавшей немыс­лимой тонкости полотно. Когда через "доверенное лицо" она получает за­каз на шитье из этого полотна царских сорочек, любопытна реакция: "Я знала, – говорит ей Василиса, – что эта работа моих рук не минует". Где, спрашивается, ликование по поводу хотя бы удачного устройства дел? Где хоть на медный грошик интереса к "царскому интересу"?

Героини традиционных наших сказок вообще не кажутся трепещущими пе­ред "фигурой мужской власти". Многие из них активны, мудры, сами при­нимают решения, а часто видят дальше и проницательней героя. Царевна Лягушка это вам не Бедная Лиза из профессиональной (между прочим, мужской) литературы. Кстати, в человеческом воплощении "лягушонка в коробчонке" – тоже Василиса, и тоже Премудрая или Прекрасная. Кро­шечка Хаврошечка, конечно, жертва... но уж больно неистребимая... В от­ношении Марьи Моревны комментарии вообще излишни.

Все это напоминает нам – не в качестве серьезного научного пассажа, а так, по ассоциации – о некоторых занятных моментах. О том, например, что почти до времени Ивана Васильевича Грозного женщины у нас имели больше гражданских свобод, чем в Европе: девушку, например, нельзя было насильно выдать замуж. Или о том, что в Новгородской республике вдова, воспитывающая сына, именовалась "матерой" и обладала практичес­ки равными с мужчинами правами. А уж совсем в давние (но не незапа­мятные) времена почтенные наши предки могли зваться Людмиловичами и Светлановичами, и тогда это не было "отчеством". Как будто картинка ве­кового угнетения верна... но не полна. Не так все просто. И даже описан­ная Пушкиным шокирующая практика браков между, прямо скажем, малы­ми детьми, – когда по первости жены колошматили мужей, а уж потом, как положено, наоборот, – это тоже не вполне домостроевская практика. Так и тянется двухголосный распев: с одной стороны, "станет бить тебя муж‑привередник и свекровь в три погибели гнуть", а с другой – "есть женщины в русских селеньях"... "в горящую избу войдет".

На протяжении последних поколений нашим женщинам случалось и вое­вать, и кормить семью, и прыгать с парашютом в тайгу – в общем, "а кони все скачут и скачут, а избы горят и горят".

Есть, однако, в этом нескончаемом героическом эпосе одна существенная деталь: не сами они это выбирали, не сами затеяли. Возможно, в двадцатые годы некая эйфория свеженького равноправия еще озаряла улыбки физ­культурниц... Однако не всех, не всех... Эмансипированная "новая женщи­на" сама не заметила, как зашагала строем туда, куда ее направили – на тот участок трудового фронта, куда ее выгоднее было бросить. Кто шагал с верой, кто без, – но шагали. Хорошо еще, если на ходу удавалось получить образование и родить. Впереди, как мы знаем, было отнюдь не "светлое бу­дущее", сколько бы ткацких станков она ни обслужила, – впереди был Большой террор и Великая отечественная война.

Если выдастся возможность, обязательно посмотрите на плакат военного времени из альбома "Женщины в русском плакате" серии "Золотая коллек­ция". Стоит она, суровая, на первом плане, в каком‑то по брови повязанном платке и брезентовых рукавицах, рядом – ящики под снаряды, на дальнем плане колоннами уходят за край изображения мужчины. Куда – понятно, и что навсегда – тоже понятно. Текст, громадными буквами: "Заменим!". И – "строчит пулеметчик за синий платочек, что был на плечах дорогих". Плечи оказались несгибаемыми, женщины – почти всемогущими.

Военная лирика дает удивительные примеры магического мышления. Ког­да "уходили комсомольцы на гражданскую войну" и девушка ему желает, ни много ни мало, "если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой".

И когда "ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь, и поэтому, знаю, со мной ничего не случится", и "как я выжил, будем знать только мы с то­бой" – далее по тексту. Тексту, десятилетиями воспроизводившемуся как заклинание, хотя война давно закончилась: на школьных конкурсах чте­цов, на концертах – где угодно. Мужественный Симонов с трубкой озву­чил самую что ни на есть первобытную фантазию о женском всемогуще­стве: "она" может уберечь – или нет! – только одной силой чувства и мысли. Отголоски докатились до шестидесятых: "Я люблю вас нежно и жа­леюще, но на вас завидуя смотрю: лучшие мужчины – это женщины, это я вам точно говорю". Или "за то, что ты во всем передовая, что на земле дав­но матриархат" – рифмуется с "хохотать" и "такая мука – непередавае­мо".

И уже в мирные времена случилось так, что идея (или, скорее, пережива­ние) силы и самостоятельности для наших женщин часто выглядит не­привлекательной. Не потому ли, что она прочно связана в родовой памяти не с успехом, а с бедой, не со свободой, а с покинутостью, не с возможно­стями, а с необходимостью выживать? Сила эта сама себя не любит, она не "для", а "от". Шутки‑прибаутки "на тему" отчетливо сигналят: надоело! Вот, к примеру, весьма характерный лимерик:

Гражданка одна из России

Влезала, куда не просили:

Из хаты с огнем,

Из стойла с конем

Пинками ее выносили.

Не лезь, то есть, пока не позовут (не призовут?) – спасу нет от твоего не­прошеного героизма по привычке! Извините, дяденька, мы не нарочно...

И никто не скажет наверняка, сколько времени уйдет на то, чтобы в жен­ском сознании сила и самодостаточность зазвучали и окрасились иначе, стали восприниматься как радостные, творческие, рожденные не для бара­ков и оборонных заводов – и не связанные с катастрофами, с прямым или символическим убийством мужчин. Наблюдения сегодняшней жизни к оп­тимистическому прогнозу не склоняют...

А что касается групп, которые не "должны", а на самом деле моделируют ситуации реальной жизни, даже если эти модели нам не очень нравятся... Странным образом возникает противоречивая картинка – двенадцать ак­тивных заинтересованных женщин, двое напряженных дядечек; при этом им приписывается статус, на который они даже и не претендуют. Это до­вольно нелепо: "мужская фигура власти" существует как мифологическая, составляет важную часть женской оценки ситуации – "как сядешь, что скажешь", – а реальные‑то мужчины в этой ситуации оказываются в дву­смысленном и трудном положении. Их не слышат, им не доверяют... Пре­одолеть это, конечно, можно – и вспомнить группы, где удавалось про­рваться через барьер "гендерных стереотипов", тоже можно. Но... чем со­хранять верность групповому канону и мучительно добирать всякий раз "хоть каких‑нибудь" мужчин, не честнее ли признать проблему?

Сегодня она, возможно, даже острее, чем десять–двенадцать лет назад. Если в дремучие советские времена существовала шутка – опять‑таки компромисс агрессии с социальной нормой – про мужчину как "три Т" (тахта, телевизор, тапочки), то в нынешние времена мы уже узнали, куда он отправился, встав с тахты, и что за этим последовало. Как ни парадок­сально, слом привычного уклада только заострил – порой до карикату­ры – основные черты патриархатной культуры: ориентацию на власть, по­давление, силу. Телевизионная картинка заседания какой‑нибудь Думы ви­зуально та же, что и картинка двадцатилетней давности: серые пиджаки. Разница в том, что сами пиджаки скроены получше. А их носители шеве­лятся пошустрее, а то и вовсе дерутся. Тузят друг друга, могут и коллегу‑ депутата, уважаемую даму, за волосы оттаскать. И дело не в том, что от­дельно взятый (крупным планом) психопат распускает руки, а в том, что он есть символическое выражение российской новой нормы. Да, ему сдела­ют замечание с предупреждением: ты, мол, Петрович, чересчур... ты гля­ди... Но скажут с пониманием, по‑свойски. Потому что все действующие лица знают, что назавтра у соответствующего здания не будет стоять трех­тысячная толпа разгневанных женщин с гнилыми помидорами. А будут, как и каждый день, стоять опереточного вида путаны под бдительным при­смотром сутенеров на хороших машинах и дружественной милиции. И не­зависимым средствам массовой информации освещать тут будет решитель­но нечего – ничего нового, все и так все знают.

В общем, страна опять воюет, бесконечно выясняя, кто кого, – то есть в новых экономических условиях мужественно распевает все те же "старые песни о главном": власть, статус, принуждение. А то, что вместо "броня крепка и танки наши быстры" звучит блатной шансон, отражает лишь из­менившийся характер боевых действий.

И в регулярной армии, и в криминальной разборке место женщины опре­делено, и перспективы у этого "места", прямо скажем, незавидные: "у вой­ны неженское лицо". Но чего еще можно ожидать от общества, десятилети­ями работавшего на войну и покорение – ах, какой глагол! – то целины, то космоса? Удивительно ли, что все женское – "по умолчанию" понимает­ся как второсортное, неважное, не стоящее серьезного внимания? Расскажу всего один из коллекции профессиональных сюжетов новейших времен.

...Знакомьтесь: Геннадий, один из пяти мужчин, участников боль­шой учебной группы в большом городе N. Гена из бывших воен­ных, потом получил педагогическое образование и работает за­местителем директора по воспитательной части – или как это сейчас называется – в элитарной школе. Неистощим на выдум­ки: какие‑то клубы, соревнования, перформансы и их проекты из него просто сыплются. Успешен: уважают подростки, ласкает на­чальство, любят женщины, полгорода просит о частной консуль­тации. Кажется, даже победил в своем регионе в конкурсе "Учи­тель года". Что называется, интересный мужчина: чеканный про­филь, косая сажень, ослепительная улыбка, великолепная пласти­ка, может и "техно" станцевать, и боевым приемом срубить. Ка­рьера на взлете. Вполне незаурядный путь, хорошая реализация своих данных, популярность.

– Что гложет, Гена?

– Я в принципе доволен жизнью, своим выбором. Мне нравится ра­ботать с этими ребятами, видеть результат. У меня есть буду­щее – кое‑какие предложения все время поступают, причем ставки растут. Но! Вот какое "но"... Единственные люди, от кото­рых я не получаю и, наверное, никогда не получу той оценки, что мне, честно, очень хочется, – это ребята, знакомые еще с во­енного училища. Уходили из армии почти одновременно. Кто куда – большинство в бизнес. И вот они... не знаю, как сказать, чувствую только... не уважают. Нет, они звонят, когда надо детей пристроить или, там, вразумить... Но один прямо сказал: чем ты, мужик, занимаешься? Смотри, говорит, наши все – серьезные люди, ты один не при делах...

– Гена, покажи нам этого друга – стань им и скажи все, что счита­ешь нужным, от первого лица.

Он пересаживается на другой стул, обращается к своему месту, как если бы остался там:

– Ну, че ты, правда, в этой школе забыл? Это что, дело для настоя­щего мужика? У тебя же башка варит, внешность представитель­ская, языки... Нет, ну я, конечно, понимаю, мамы всякие нужны, мамы всякие важны... Но ты не прав.

И снова обмен ролями, и Гена отвечает другу юности Жоре... Правильными словами отвечает, но страшно собой недоволен. Потому что оправдывается, потому что получил упрек в недо­статке мужского начала, а как на него ответишь? Автомат Калаш­никова из‑под стола покажешь?

Наша дальнейшая работа с Геной – это тоже другая история. И спасибо ему за пронзительную честность его обиды – девять из десяти молодых людей с похожим "раскладом" ни за что бы в ней не признались. А чувство, допущенное в сознание, – это уже шанс его прожить и перерасти. Так, по крайней мере, считают психологи и психотерапевты.

Вернемся к ним. Все, что "про семью", "для души" и в той или иной степе­ни имеет отношение к психологии, квалифицируется в патриархальном со­знании как женское, то есть вторичное, необязательное и в лучшем случае пригодное "для домашнего употребления". Студенты факультетов психоло­гического консультирования и психотерапии – это на самом деле студен­тки. Покупатели книг по популярной и даже узкопрофессиональной пси­хологии – это на самом деле покупательницы. Клиенты психотерапевтов (обоего пола) – в большинстве своем клиентки. Каковы же участницы женских групп – те, кому не жаль пожертвовать выходным днем, потра­тить силы и деньги на участие в тренинге – при том, что нет ни особой моды на такого рода занятия, ни пролезающей во все щели рекламы?

На мой взгляд, – конечно, пристрастный, я же их люблю и уважаю, – они совершенно замечательные. Умные, красивые и... счастливые. Пред­вижу недоумение: если счастливые, чего же по группам ходить? А в том‑ то и дело, что типичная участница такой группы приходит не "лечиться от", а "работать для". Иногда свой приход в группу они называют "подар­ком самой себе". Они поразительно трезвы и реалистичны: "Я понимаю, что проблему, которую я наживала годами, за один день не решишь. Что я надеюсь здесь получить, это новый взгляд и, может быть, энергию первого шага. А идти мне, конечно, придется самой". Это довольно типичное вы­сказывание.

В их историях может быть очень много боли. И, на мой взгляд, это совер­шенно не исключает счастья. Но уж жертвами, бедняжками этих женщин никак не назовешь. При любых своих обстоятельствах они склонны сами делать свою жизнь – иногда получается лучше, иногда хуже, – и многие уже не однажды ее меняли. Собственно, их появление на группе – это один из способов заниматься собой. Как сказала одна из них, "в жизни мы обычно около, а здесь занимаемся именно своей жизнью. Я бы сказала, что наша работа – это не столько изменение себя, сколько находки себя".

Название проекта "Я у себя одна!" вполне откровенно и понимается ровно так, как и задумывалось: "Я уже давно поняла, что я у себя одна, но, бегая между семьей и работой, часто об этом забываю. Сегодня я буду учиться помнить это каждую минуту".

Возраст, как уже сказано, разный. Одна из тем, часто возникающих на группе, – это как раз жизненные циклы, женская жизнь во времени. Мы имеем уникальную возможность заглянуть в детство и в старость, посмот­реть на свой единственный путь и быть со своим возрастом (и, добавлю, с его физическими, телесными проявлениями) на "ты".

Занятия? О, разные! Мы встречались и с многодетными мамами, и с женщи­нами, решившими сначала заниматься карьерой, и с успевающими и то, и другое. Иногда, если позволяет время, в самом конце группы я предлагаю назвать свое занятие там, во внешнем мире. Полный восторг и "коробочка с сюрпризами": оказывается, наша главная шутница – директор техническо­го училища, а вот радиожурналистка, менеджер, учительница итальянского языка, web‑дизайнер, риэлтор, врач‑гомеопат... Нам было не до этого, мы за­нимались другим, но и картина нашей разнообразной занятости тоже впе­чатляет. И может быть, это впечатление особенно сильно на фоне необыкно­венного ощущения общности сопереживания, своего рода "сестричества".

Внешность? Разная, что всегда интересно и здорово. Единственное, что могу сказать наверняка, – это что на группу приходят удобно одетыми, хотя никто об этом специально не предупреждает. Поскольку женщины всегда так или иначе обдумывают этот вопрос и никогда не выходят "на люди" абы как, я вижу в этом еще одно подтверждение тому, что этот день (или два, или вечер – в проекте бывали группы разного формата) дей­ствительно посвящен себе.

...Искушение расширить, разветвить группы, успешно идущие уже семь лет, велико. Мне который год не дает покоя идея тренинга, посвященного различиям в языке и мышлении мужчин и женщин. Пару раз мы попробо­вали его заявить и столкнулись с еще одной стороной того, о чем я расска­зала в этой главе. Звонят и записываются женщины. Одни, без исключе­ний. Это бессмысленно, поскольку сама постановка вопроса требует рав­ной заинтересованности "высоких договаривающихся сторон". В против­ном случае речь опять идет о том, "как понять его" – или "ах, почему он не понимает". И пока это так, для меня есть смысл в ведении женских групп про то, как понять себя.

Наши рекомендации