Сталин перед дилеммой: консолидация в обществе или обострение классовой борьбы?

Сталинская пропаганда с каждым годом и даже месяцем расширяла кампанию по возвеличиванию вождя. Никакие трудности и проблемы не могли умерить пыл тех, кто славословия в адрес лидера партии сделал чуть ли не своей основной профессией. Даже наблюдалось, на первый взгляд, какое-то противоестественное явление — чем труднее и сложнее становилось положение в стране, тем громче звучали нескончаемые здравицы в честь вождя. Ему приписывались как реальные, так и выдуманные заслуги и достижения. Ореол мудрости, непогрешимости, железной воли и решительности, непоколебимой твердости и последовательности в проведении генеральной линии партии — все это было призвано не только польстить его честолюбию и самолюбию. Наглядно просматривалось и прикладное — сугубо политическое — назначение кампании по раздуванию культа: она должна была способствовать нейтрализации критических высказываний в адрес лично Сталина и проводимого им политического курса. Причем с начала 30-х годов уже стала проглядывать, сначала пунктиром, а затем все более явственно и отчетливо, мысль о том, что Сталин не только вполне достойно заменил Ленина, но и в ряде принципиальнейших вопросов разработки проблем строительства нового общественного уклада далеко ушел вперед.

Сам Сталин, разумеется, неизменно подчеркивал, что он является всего-навсего лишь учеником великого вождя и, случалось, высказывал даже критические замечания в связи с его собственным восхвалением. Но делал он это как-то стандартно и (если данный термин здесь уместен) как бы по долгу службы. Подобные высказывания обычно облекались в форму подчеркивания марксистско-ленинского тезиса о роли масс как решающем факторе общественного развития. В 1933 году, выступая на первом съезде колхозников-ударников, он подчеркивал: «Прошли те времена, когда вожди считались единственными творцами истории, а рабочие и крестьяне не принимались в расчёт. Судьбы народов и государств решаются теперь не только вождями, но, прежде всего и главным образом, миллионными массами трудящихся. Рабочие и крестьяне, без шума и треска строящие заводы и фабрики, шахты и железные дороги, колхозы и совхозы, создающие все блага жизни, кормящие и одевающие весь мир, — вот кто настоящие герои и творцы новой жизни» [650].

Более глубокое ознакомление с такого рода высказываниями Сталина порождает немало мыслей. Лицемерил ли он, когда порой нарочито скромно говорил о себе и упрекал тех, кто, мол, незаслуженно преувеличивает его заслуги? Или действительно выражал свое плохо скрываемое неодобрение восторженными здравицами в его честь? Думается, что здесь скорее верно первое, чем второе. Будь он на самом деле противником восхвалений, он не замедлил бы положить всему этому конец, или же поставил строгие границы, введя всю эту аллилуйщину в какие-то приемлемые рамки. Этого он никогда не делал, и остаются только два разумных объяснения. Или его собственное тщеславие и непомерная жажда восхвалений, в лучах которых он мог бы купаться, подавляли в нем чувство здравого смысла и чувство меры. Или же он рассматривал все, что относилось к его прославлению, как к еще одному эффективному инструменту упрочения собственных властных позиций. Ведь в адрес человека, которого на все лады превозносят как великого и мудрого, трудно высказывать любому его противнику какие-либо критические замечания. Скорее всего, здесь мы имеем смесь и первого, и второго. А где между ними проходила грань — на этот вопрос, видимо, даже сам вождь затруднился бы с ответом, если бы от него требовалась не показная, а действительная искренность.

Еще один момент в процессе формирования культа вождя в этот период достоин того, чтобы на нем остановиться. Вообще следует иметь в виду, что культ Сталина — понятие чрезвычайно емкое и многогранное. На каждом историческом этапе он обретал свои особые формы и особенности, поскольку всегда находился не в статичном состоянии, а в процессе непрерывной эволюции. В начале 30-х годов важнейшим компонентом культа вождя было проведение знака равенств, чуть ли не абсолютного тождества между самим Генеральным секретарем и генеральной линией, проводимой на том или ином этапе партией. Смысл подобного отождествления был абсолютно прозрачен — выступать против Сталина значило выступать против линии партии. И если при Ленине допускались (и были не столь уж диковинными) критические замечания в его адрес, то при новом вожде такого уже не было и не могло быть. В противном случае ярлык антипартийного элемента, а то и врага Советской власти, уже был наготове. Таким способом Сталин также укреплял фундамент своего единовластия в партии и стране.

Все эти процессы, протекавшие в стране, в значительной степени облегчались тем, что постепенно ситуация во всех сферах жизни начала обретать все больше черт стабильности. Стабильности — не в статичном ее истолковании, а в плане динамичного развития с позитивными результатами. Успешное выполнение первой пятилетки в области индустрии, достижения в сфере коллективизации, некоторое улучшение продовольственного положения основных масс населения, бесспорные успехи на ниве развития образования и подготовки кадров и многое другое — все это являлось не плодом советской пропаганды, а реальными фактами жизни. Достаточно сказать, что в 1934 году в сельском хозяйстве СССР работали уже 281 тысяча тракторов и 32 тысячи комбайнов. Утверждение колхозного строя и связанный с ним подъем сельского хозяйства дали Советской власти возможность отменить карточную систему на хлеб и другие продукты и установить свободную торговлю продовольственными продуктами.

Высший пик социально-экономического кризиса был преодолен и остался только в исторической памяти. Это, конечно, не значит, что последствия голода не могли еще не сказываться: в ряде регионов серьезные проблемы с продовольствием продолжались и после того, как высшая точка голодного периода (в 1932–1933 гг.) осталась позади. Примерно в это время серьезную проблему составили эпидемии тифа и малярии, для ликвидации которых властями были предприняты эффективные меры, и с этой опасностью удалось справиться. Весенний сев прошел в целом успешно, а урожай осенью был значительно лучше, чем в предыдущие два года. Это позволило существенно увеличить снабжение хлебом городов. В последние несколько месяцев 1933 года наблюдался рост поставок на колхозные рынки. Определенным показателем улучшения ситуации было падение рыночных цен на продовольствие, начиная с июля и далее.

Не случайно Сталин в своем докладе на объединенном январском (1933 г.) пленуме ЦК и ЦКК столь охотно и столь обильно цитировал оценки некоторых ведущих западных газет. Причем делал это умело и тонко, противопоставляя диаметрально противоположные высказывания западной печати по поводу положения дел в Советском Союзе. Так, он привел отзыв английской буржуазной газеты «Дейли Телеграф», данный в конце ноября 1932 года: «Если рассматривать план, как пробный камень для «планируемой экономики», то мы должны сказать, что он потерпел полный крах» [651]. Аналогичную точку зрения высказывала и влиятельнейшая американская газета «Нью-Йорк Таймс». В конце ноября 1932 года она писала: «Пятилетний промышленный план, поставивший своей целью сделать вызов чувству пропорции, стремящийся к своей цели «независимо от издержек», как часто с гордостью похвалялась Москва, не является в действительности планом. Это — спекуляция» [652].

Как видим, западные наблюдатели не жалели крепких слов и броских эпитетов, чтобы в самом мрачном свете представить итоги коренных сдвигов в сфере экономического строительства, равно как и в других областях поступательного развития страны Советов.

Пронизанным духом скептицизма и безнадежности оценкам, которые доминировали в западной печати, Генеральный секретарь противопоставил высказывания и оценки диаметрально противоположного характера и направленности. Так, известный в то время английский журнал «Раунд Тэйбл» восторженно писал:

«Достижения пятилетнего плана представляют собой изумительное явление. Тракторные заводы Харькова и Сталинграда, автомобильный завод АМО в Москве, автомобильный завод в Нижнем Новгороде, Днепровская гидроэлектрическая станция, грандиозные сталелитейные заводы в Магнитогорске и Кузнецке, целая сеть машиностроительных и химических заводов на Урале, который превращается в советский Рур, — все эти и другие промышленные достижения во всей стране свидетельствуют, что, каковы бы ни были трудности, советская промышленность, как хорошо орошаемое растение, растёт и крепнет… Пятилетний план заложил основы будущего развития и чрезвычайно усилил мощь СССР»[653].

Как говорится, начали за упокой, а кончили во здравие. Надо сказать, что отнюдь не те или иные комплиментарные отзывы и оценки буржуазной печати служили для Сталина главным аргументом в защите проводимого им курса. Сама жизнь постепенно начала входить в относительно нормальную колею, что ощущалось населением страны. Однако тяжелые переживания, связанные с минувшими годами, были еще слишком свежи в народной памяти, чтобы их можно было сбрасывать со счета как один из факторов, формировавших общественную атмосферу тех лет. И Сталин косвенным образом (правда, с запозданием в два года) вынужден был сам вспомнить о тяжелых временах. Правда, сделал он это в такой форме и в таком контексте, что наполненные неимоверными страданиями годы, выглядели в его истолковании не столь уж тяжелыми и трудными.

Ничтоже сумняшеся, он заявил на первом съезде колхозников-ударников: «Я мог бы вам рассказать некоторые факты из жизни рабочих в 1918 году, когда целыми неделями не выдавали рабочим ни куска хлеба, не говоря уже о мясе и прочих продуктах питания. Лучшими временами считались тогда те дни, когда удавалось выдавать рабочим Ленинграда и Москвы по восьмушке фунта чёрного хлеба и то наполовину со жмыхами. И это продолжалось не месяц и не полгода, а целых два года. Но рабочие терпели и не унывали, ибо они знали, что придут лучшие времена и они добьются решающих успехов. И что же, — вы видите, что рабочие не ошиблись. Сравните-ка ваши трудности и лишения с трудностями и лишениями, пережитыми рабочими, и вы увидите, что о них не стоит даже серьёзно разговаривать» [654].

Нечего сказать — утешил вождь своих слушателей, а главное — многомиллионные массы Советской страны! Трудно даже сказать, чего здесь было больше — лицемерия, или равнодушия к страданиям и тяготам, выпавшим на долю народа. Видимо, сполна было и того, и другого. Но я не стану акцентировать внимание читателя на этих и без комментариев ясных моментах. Хочу лишь подчеркнуть, что вождь, как бы широким шагом перешагнул через все эти невзгоды, и заговорил о новых планах и новых свершениях, ожидавших страну. Отныне Сталин во главу угла начинает ставить вопросы улучшения жизни трудящихся. Он в качестве бесспорного достижения советской власти привел тот факт, что за короткое время в стране была ликвидирована безработица, положен конец пауперизации и обнищанию в деревне, увеличение доходов рабочих и крестьян в 1932 году составило 85% по сравнению с 1928 годом; рост общественного питания с охватом свыше 70% рабочих решающих отраслей промышленности превысил плановые наметки пятилетки в шесть раз.

Все это, взятое в целом, дало вождю возможность поставить вопрос о том, чтобы сделать всех колхозников зажиточными.Эта задача была провозглашена в качестве ключевой на ближайшие годы. Сталин уверял: «Чтобы стать колхозникам зажиточными, для этого требуется теперь только одно — работать в колхозе честно, правильно использовать тракторы и машины, правильно использовать рабочий скот, правильно обрабатывать землю, беречь колхозную собственность…

И если мы будем трудиться честно, трудиться на себя, на свои колхозы, — то мы добьёмся того, что в какие-нибудь 2–3 года поднимем всех колхозников, и бывших бедняков, и бывших середняков, до уровня зажиточных, до уровня людей, пользующихся обилием продуктов и ведущих вполне культурную жизнь» [655].

Задача, конечно, была благородная, а главное — для ее успешной реализации уже имелись определенные материальные предпосылки в виде довольно мощного по тем временам парка сельскохозяйственных машин, наличия машинно-тракторных станций, — серьезной опоры коллективных хозяйств, — увеличения числа приобретших необходимый опыт хозяйственных руководителей, прежде всего председателей колхозов. Да и сами центральные органы планирования и руководства экономикой уже не выглядели столь беспомощными, как в первые годы индустриализации и коллективизации, когда многие принципиальные вопросы, требовавшие углубленной проработки, решались с кондачка.

Перечисляя все эти позитивные моменты, нельзя забывать о том, что процесс коллективизации еще отнюдь не был полностью завершен. Чтобы обеспечить абсолютный контроль государства над селом предстояло коллективизировать еще 5 млн. сохранившихся к началу 1934 года единоличных хозяйств. По инициативе Сталина были приняты эффективные меры для вовлечения этих 5 млн. в колхозы. Власти объявили об установлении исключительно высокого денежного обложения крестьян-частников. Кроме того, размер государственного налога был увеличен для них на 50% и в таком виде значительно превосходил уровень платежеспособности мелких производителей. Для тех, кто не входил в колхозы, фактически оставалось три варианта дальнейшего поведения: уйти в город (а это было не так-то просто, поскольку с введением в 1932 году паспортной системы проживание в городе требовало соответствующих разрешений; крестьяне же паспортов не получали), вступить в колхоз или стать наемным рабочим в совхозе. Был еще и четвертый вариант — влачить жалкое существование в деревне, не имея обеспеченного дохода.

Сталин в изменившихся условиях взял курс на более благосклонное отношение к середнякам, видя в этом реальное средство укоренного их вовлечения в колхозы. Хотя середняки уже и не составляли такой крупной силы, как прежде, но без их включения в процесс коллективизации сам этот процесс нельзя было признать полностью и успешно завершенным. Вождь не любил и, можно сказать, не умел останавливаться на полпути и ограничиваться полумерами. Это как-то не вписывалось в его политическую философию и личные свойства натуры. С целью дать импульс всему этому процессу он специально аргументировал на съезде колхозников необходимость проявлять к единоличникам больше внимания, больше терпимости и больше готовности пойти навстречу их пожеланиям. Для популяризации этой линии он прибег к широко использовавшемуся им методу — сослался на полученное им письмо и дал на него публичный ответ. Ответ этот должен был стать своего рода сигналом для претворения его в практику колхозной жизни. Вот его содержание.

«Два года тому назад я получил письмо с Волги от одной крестьянки-вдовы. Она жаловалась, что её не хотят принять в колхоз, и требовала от меня поддержки. Я запросил колхоз. Из колхоза мне ответили, что они не могут её принять в колхоз, так как она оскорбила колхозное собрание. В чём же дело? Да в том, что на собрании крестьян, где колхозники призывали единоличников вступить в колхоз, эта самая вдова в ответ на призыв подняла, оказывается, подол и сказала — нате, получайте колхоз. (Весёлое оживление, смех) Несомненно, что она поступила неправильно и оскорбила собрание. Но можно ли отказывать ей в приёме в колхоз, если она через год искренно раскаялась и признала свою ошибку? Я думаю, что нельзя ей отказывать. Я так и написал колхозу. Вдову приняли в колхоз. И что же? Оказалось, что она работает теперь в колхозе не в последних, а в первых рядах. (Аплодисменты) »[656].

Вождь призывал к терпимости и сам демонстрировал таковую на практике. Однако подобного рода проявления терпимости было бы в корне неверно трактовать в том ключе, что Сталин хотя бы на йоту изменил свою принципиальную позицию по отношению к проблеме классовой борьбы вообще, и классовой борьбы в деревне в частности. Более того, он стал особо подчеркивать тезис об усилении классовой борьбы в новых условиях. Делал он это с явной целью держать страну и партию в состоянии постоянной повышенной готовности к новым классовым схваткам. В них он видел если не смысл, то одну из важных особенностей процесса построения социалистического общества. Сошлюсь на его высказывание, относящееся как раз к началу 1933 года.

«Некоторые товарищи поняли тезис об уничтожении классов, создании бесклассового общества и отмирании государства, как оправдание лени и благодушия, оправдание контрреволюционной теории потухания классовой борьбы и ослабления государственной власти. Нечего и говорить, что такие люди не могут иметь ничего общего с нашей партией. Это — перерожденцы, либо двурушники, которых надо гнать вон из партии. Уничтожение классов достигается не путём потухания классовой борьбы, а путём её усиления. Отмирание государства придёт не через ослабление государственной власти, а через её максимальное усиление, необходимое для того, чтобы добить остатки умирающих классов и организовать оборону против капиталистического окружения, которое далеко еще не уничтожено и не скоро еще будет уничтожено»[657].

Казалось бы, общество, да и сама партия, в определенной степени уже устали от постоянного нагнетания угрозы разрастания классовой борьбы и обострения ее форм проявления. Ведь нельзя же все время, без малейшего перерыва, обострять и обострять борьбу классов как ось всего развития советского общества. Нужно дать людям и передышку, чтобы они могли спокойно вздохнуть и хоть недолго подышать воздухом, если не свободы, то хотя бы отсутствия непрерывных классовых схваток! Такие настроения в те годы витали в воздухе и многие надеялись на послабления, способные привести страну к состоянию относительной стабилизации. О какой-либо консолидации различных слоев общества тогда никто и не помышлял, ибо реальных предпосылок для нее не существовало при сложившейся к тому времени структуре общества в целом.

В качестве задачи первостепенной важности вождь выдвинул борьбу с хищениями и воровством государственного и общественного имущества. Кому-то сейчас эта задача и может показаться довольно мелковатой по масштабу, чтобы придавать ей столь грандиозный размах. Однако думать так — значит не понимать характера той эпохи и обстановки, сложившейся в стране. Ведь на селе все стало общим, а значит и ничьим, бесхозным. Психология же собственника как была, так и осталась определяющей чертой менталитета нового колхозника. От многовековых традиций и привычек, от психологии, сложившейся на протяжении целых столетий, нельзя было избавиться в какие-то считанные годы. Вот почему хищения колхозного и общественного имущества приобрели настолько серьезный характер и столь большие масштабы, что о них вынужден был поставить вопрос сам Сталин.

В перестроечный период псевдодемократическая пропаганда особый акцент в нападках на сталинскую политику придавала борьбе против хищений социалистического имущества, изображая эту борьбу как яркое проявление кровожадной природы сталинизма. В наши же дни об этом предпочитают или вообще не говорить, или говорить так, что в корне извращается сама суть вопроса. Да и действительно, трудно нынешней финансовой элите и ее пропагандистской обслуге вести предметный разговор на данную тему. Клеймя якобы большевистский девиз — грабь награбленное — новые хозяева русской земли разграбили то, что принадлежало всему народу. Грабили бесстыдно, нагло и в открытую. Под всякими фиговыми прикрытиями, вроде приватизации, торгов и мошеннических тендеров, жадно присваивали не только крупнейшие предприятия, но чуть ли не целые отрасли хозяйства. И как здесь не вспомнить одно американское крылатое выражение, взятое из прошлого: если ты украл булку, тебя посадят в тюрьму, если ты украл железную дорогу, тебя изберут сенатором.

Так и в современной России. Конечно, с прибавлением большой доли национальной специфики. Изберут не в сенат, а в Государственную Думу. И поскольку сената в России нет, то нужно членов Совета Федерации называть сенаторами. Ведь это все-таки звучит: сенатор! Хотя и не сенатор американского конгресса или римского сената, но все же сенатор! Их ничуть не смущает смехотворность такого рода обезьянничанья. И можно только посоветовать — переименуйте Совет Федерации в Сенат и со спокойной душой величайте себя сенаторами! Но это — всего лишь навеянная излагаемым материалом ассоциация.

Вернусь к теме. Масштабы и серьезность проблемы хищений и воровства были таковы, что грозили поставить под вопрос саму эффективность создаваемой экономической системы. И Сталин ударил в набат. Он связал эту проблему с проблемой классовой борьбы, придав ей таким образом более глубокое содержание и более емкое измерение. С гневом он обрушился на окопавшихся в недрах советских хозяйств и учреждений неисправимых врагов новой власти. «Главное в «деятельности» этих бывших людей состоит в том, что они организуют массовое воровство и хищение государственного имущества, кооперативного имущества, колхозной собственности , — подчеркивал он. — Воровство и хищение на фабриках и заводах, воровство и хищение железнодорожных грузов, воровство и хищение в складах и торговых предприятиях, — особенно воровство и хищение в совхозах и колхозах, — такова основная форма «деятельности» этих бывших людей. Они чуют как бы классовым инстинктом, что основой советского хозяйства является общественная собственность, что именно эту основу надо расшатать, чтобы напакостить Советской власти, — и они действительно стараются расшатать общественную собственность путём организации массового воровства и хищения» [658].

Я не думаю, что вождь здесь допускал серьезные преувеличения по части фактов. Но суть дела состояла в том, что на базе этих фактов он делал выводы широкого исторического масштаба. Речь идет о природе и формах классовой борьбы в период социалистического строительства. Эти вопросы вызывали и вызывают до настоящего времени много споров и разногласий среди как специалистов-историков, так и публицистов, пишущих на данную тему. Я позволю себе сделать несколько личных замечаний в связи с постановкой данного вопроса.

Прежде всего, мне кажется неправильным огульное отрицание неизбежности классовой борьбы в эпоху социализма. Поскольку классы являются своеобразным отражением сложившихся имущественных отношений в обществе, и поскольку собственность как таковая, выступает как локомотив классовых битв и столкновений, то говорить о какой-то классовой гармонии при наличии различных (имею в виду противоположных) форм собственности — значит впадать в благостную иллюзию. Ведь теорию классовой борьбы не выдумали коммунисты. Они лишь определили ее место в системе общественных отношений и ее роль в историческом процессе. Их упрекают в том, что они преувеличили роль и место классовой борьбы в системе общественных отношений. Возможно, доля истины в таких упреках и присутствует. Однако же надо вести речь не вообще, а применительно к той или иной стране, да и то в органичной увязке с конкретным историческим периодом. 30-е годы минувшего века в истории нашей страны безусловно не принадлежали к годам классовой идиллии. Борьба прежних имущих классов, их стремление взять социальный реванш — это не плод фантазии или преувеличения.

Достаточно только бросить даже беглый взгляд на современную историю России, чтобы без каких-либо дополнительных пояснений убедиться в том, что вопросы собственности играют ключевую роль во всей нашей нынешней жизни. Те, кто захватил эту собственность, прекрасно понимают, что категорически и полностью, как говорится, раз и навсегда исключить возможность ее ренационализации при том или ином развороте событий, нельзя. Они смертельно боятся потерять незаконно приобретенную собственность и готовы пойти на все, чтобы ее сохранить. Вот почему они не только в теории, но и на практике ополчаются даже против самого понятия классовой борьбы. Даже в правовом порядке чуть ли не причислили ее к классовой ненависти, за разжигание которой полагается соответствующее уголовное наказание. Кажется, в приложении к вопросам собственности и классовой борьбы в современной России картина вырисовывается достаточно четкая, хотя и покрытая мраком неизвестности.

Что же тогда говорить об эпохе 30-х годов, когда бывшие собственники еще никак не могли смириться с утратой своей собственности и привилегий, сопряженных с владением ею. Сталин, акцентируя внимание на вопросах классовой борьбы, разумеется, рассчитывал на поддержку подавляющего большинства народа. И в этом была его главная сила. Кстати, и западные биографы Сталина отмечают данную особенность его режима. Так, американский советолог Алекс де Йонге писал о Сталине: «Он пользовался общенациональной поддержкой на всех уровнях, поскольку он и его стиль правления были популярны; он был действительно народным диктатором. Партия следовала за ним, потому что видела в нем победителя, практичного политика, на которого можно было положиться…» [659].

В свете сказанного весьма поверхностными и даже примитивными выглядят утверждения некоторых биографов Сталина, что все его жесткие меры и решения опирались исключительно только на голую силу, на кровавые репрессии. Все это, конечно, имело место быть. Но была и другая сторона медали, которую также надо рассматривать, чтобы получить близкое к истине представление о событиях тех лет, а не голую и упрощенную схему — лагерь и револьвер вершили судьбы исторических изменений, ареной которых стала страна Советов. Если в принципе неверным и тенденциозным является тезис о том, что все, что было создано в тот период во всех сферах жизни, являлось прежде всего результатом голого и ничем не ограниченного насилия, то столь же ошибочным является и противоположный тезис. Я имею в виду тезис, согласно которому репрессии и насилие являлись всего лишь мерой наказания для действительных противников советского строя. Было целое море безвинных, на которых обрушились эти репрессии.

И Сталин, хотя и хорошо знал русские пословицы, понимал, что при решении коренных социальных проблем пословица — лес рубят, щепки летят — не может служить серьезным оправданием. Не случайно в мае 1933 г. по инициативе Генерального секретаря было принято решение «О тройках ОГПУ». В соответствии с этим решением тройкам ОГПУ в республиках, краях и областях запрещалось выносить приговоры о высшей мере наказания. В то же время была принята инструкция, адресованная партийно-советским работникам, органам ОГПУ, суда и прокуратуры. Инструкция запрещала массовые выселения крестьян (предусматривала только индивидуальные выселения активных «контрреволюционеров», причем в рамках установленных лимитов — 12 тыс. хозяйств по всей стране), запрещала производить аресты лицам, не уполномоченным на то по закону, а также применять в качестве меры пресечения заключение под стражу до суда за маловажные преступления. Был установлен предельный лимит заключенных в местах заключения Наркомата юстиции, ОГПУ и главного управления милиции (кроме лагерей и колоний) — 400 тыс. человек вместо 800 тыс., фактически находившихся там в этот период. Всем осужденным по суду до 3 лет инструкция предписывала заменить лишение свободы принудительными работами до одного года, а оставшийся срок считать условным[660].

Видимо, имеет смысл в данном контексте привести и обширную выдержку из инструкции, принятой ЦК ВКП(б) и СНК в мае 1933 года и адресованной всем партийно-советским работникам и всем органам ОГПУ, суда и прокуратуры. Она весьма любопытна, так как содержит признание прежде всего факта массовых репрессий и рисует довольно мрачную перспективу того, что может ожидать страну, если такие репрессии будут продолжаться. Естественно, инструкция носила секретный характер.

Вот наиболее существенные моменты, позволяющие судить о том, насколько высшие власти, в первую очередь сам Сталин, были обеспокоены ситуацией в стране.

«ЦК и СНК СССР считают, что все эти обстоятельства создают в деревне новую благоприятную обстановку, дающую возможность прекратить, как правило, применение массовых выселений и острых форм репрессий в деревне.

ЦК и СНК считают, что в результате наших успехов в деревне наступил момент, когда мы уже не нуждаемся в массовых репрессиях, задевающих, как известно, не только кулаков, но и единоличников, и часть колхозников.

Правда, из ряда областей все еще продолжают поступать требования о массовом выселении из деревни и применении острых форм репрессий. В ЦК и СНК имеются заявки на немедленное выселение из областей и краев около ста тысяч семей. В ЦК и СНК имеются сведения, из которых видно, что массовые беспорядочные аресты в деревне все еще продолжают существовать в практике наших работников. Арестовывают председатели колхозов и члены правлений колхозов. Арестовывают председатели сельсоветов и секретари ячеек. Арестовывают районные и краевые уполномоченные. Арестовывают все, кому только не лень и кто, собственно говоря, не имеет никакого права арестовывать. Неудивительно, что при таком разгуле практики арестов органы, имеющие право ареста, в том числе и органы ОГПУ, и особенно милиция, теряют чувство меры и зачастую производят аресты без всякого основания, действуя по правилу: сначала арестовать, а потом разобраться.

Но о чем все это говорит?

Все это говорит о том, что в областях и краях имеется еще немало товарищей, которые не поняли новой обстановки и все еще продолжают жить в прошлом…

Похоже на то, что эти товарищи готовы подменить и уже подменяют политическую работу в массах в целях изоляции кулацких и антиколхозных элементов административно-чекистскими операциями органов ГПУ и милиции, не понимая, что подобная подмена, если она примет сколько-нибудь массовый характер, может свести к нулю влияние нашей партии в деревне.

Эти товарищи, видимо, не понимают, что метод массового выселения крестьян за пределы края в условиях новой обстановки уже изжил себя, что выселение может применяться лишь в частичном и единоличном порядке и лишь к главарям и организаторам борьбы против колхозов.

Эти товарищи не понимают, что метод массовых и беспорядочных арестов, если только можно считать его методом, в условиях новой обстановки дает лишь минусы, роняющие авторитет Советской власти, что производство арестов должно быть ограничено и строго контролируемо соответствующими органами, что аресты должны применяться лишь к активным врагам Советской власти.

ЦК и СНК не сомневаются, что все эти и подобные им ошибки и отклонения от линии партии будут ликвидированы в кратчайший срок

Было бы неправильно думать, что наличие новой обстановки и необходимость перехода к новым методам работы означают ликвидацию или хотя бы ослабление классовой борьбы в деревне. Наоборот, классовая борьба в деревне будет неизбежно обостряться, так как классовый враг видит, что колхозы победили, он видит, что наступили последние дни его существования, и он не может не хвататься с отчаяния за самые острые формы борьбы с Советской властью. Поэтому не может быть и речи об ослаблении нашей борьбы с классовым врагом. Наоборот, наша борьба должна быть всемерно усилена, наша бдительность — всемерно заострена. Речь идет, стало быть, об усилении нашей борьбы с классовым врагом. Но дело в том, что усилить борьбу с классовым врагом и ликвидировать его при помощи старых методов работы невозможно в нынешней новой обстановке, ибо они, эти методы, изжили себя»[661].

Если внимательно вчитаться и проанализировать приведенные выше высказывания Сталина, а также явно тревожную инструкцию, и сопоставить их с практическими действиями, которые предпринимались в этот период, то невооруженным взглядом видна определенная двойственность и противоречивость, присущая высказываниям генсека и директивным документам, подготовленным на основе его указаний. С одной стороны, настоятельные призывы активизировать борьбу против классовых врагов, особенно замаскировавшихся. Весьма показательно, что на печально-знаменитом февральско — мартовском пленуме 1937 года тогдашний нарком внутренних дел Н. Ежов, расхваливая упомянутую инструкцию, подчеркивал: «Как видите, речь шла не об ослаблении борьбы. Наоборот, речь шла об ее усилении, об изменении методов нашей работы» [662].

С другой стороны — некоторые практические послабления строгого режима, попытки ввести действия властей в некое подобие правового поля. И это — не кажущееся противоречие, а зеркальное отражение действительности той поры. Сталин, очевидно, стремился дозировать эти меры двоякого характера, чтобы не разбалансировать достигнутую степень стабилизации. Если, конечно, это понятие можно использовать при характеристике положения, сложившегося тогда в стране. Кроме того, генсек, как покажет дальнейшее развитие событий, не хотел заранее раскрывать свои планы и намерения, чтобы его реальные и потенциальные противники не смогли подготовиться и встретить новое сталинское наступление со всей возможной готовностью. Складывается такое впечатление, что он сознательно и целенаправленно вел линию на усыпление всех, против кого он в будущем готовился нанести завершающий удар.

В свете сказанного особый акцент следует сделать на следующем положении, содержавшемся в докладе Сталина на январском (1933 г.) пленуме ЦК. Прежде чем привести его, хочу подчеркнуть, что в дальнейшем, в самый разгар сталинских чисток, данное высказывание использовалось в качестве основного аргумента для теоретической мотивации проводимых репрессий. Итак, Сталин говорил: «Надо иметь в виду, что рост мощи Советского государства будет усиливать сопротивление последних остатков умирающих классов. Именно потому, что они умирают и доживают последние дни, они будут переходить от одних форм наскоков к другим, более резким формам наскоков, апеллируя к отсталым слоям населения и мобилизуя их против Советской власти. Нет такой пакости и клеветы, которых эти бывшие люди не возвели бы на Советскую власть и вокруг которых не попытались бы мобилизовать отсталые элементы. На этой почве могут ожить и зашевелиться разбитые группы старых контрреволюционных партий эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов центра и окраин, могут ожить и зашевелиться осколки контрреволюционных элементов из троцкистов и правых уклонистов. Это, конечно, не страшно. Но все это надо иметь в виду, если мы хотим покончить с этими элементами быстро и без особых жертв» [663].

Важным инструментом реализации сталинской политики стали чистки партийных рядов, которые и прежде, как мог убедиться читатель, играли роль своеобразной дубинки для наказания недовольных или сомневающихся. Дамоклов меч партийных чисток всегда висел над судьбой каждого члена партии, в особенности ее руководящего звена. Это позволяло Генеральному секретарю вовремя «выпускать пар» путем исключения из партии тех, кто выражал сомнения в правильности генеральной линии, а также превентивного наказания совсем уже невиновных ни в каких уклонах и отклонениях от партийного курса. Угроза подвергнуться чистке заставляла не только рядовых членов, но и крупных функционеров всегда держать нос по ветру и ориентироваться на указания вождя — который всегда и во всем был прав.

Январский (1933 г.) пленум ЦК принял решение о проведении чистки и поручил Политбюро «организовать дело чистки партии таким образом, чтобы обеспечить в партии железную пролетарскую дисциплину и очищение партийных рядов от всех ненадежных, неустойчивых и примазавшихся элементов» [664].

Можно сказать, что в этом пассаже содержалась в своем зародыше программа самых беспощадных мер, которые зарождались в голове у вождя в отношении его бывших оппонентов по борьбе за власть. Но пока что раскрывать свои замыслы и масштабы будущих чисток он не хотел. Внешне дело сводилось как бы к проведению ставших имманентной чертой партийной жизни проверок членов партии и исключении из нее тех, кто не от

Наши рекомендации