Глава XX. Завершение кривой века разума

Рациональная коллективистская идея общества с первого взгляда кажется очень привлекательной. За ней кроется та великая истина, что каждое общество представляет собой коллективное существо — и в нем,и посредством него живет индивид, который обязан обществу всем, что он может ему дать. Более того, только через отношения с обществом, через гармонию с этим более великим коллективным "я" индивид может найти полное применение многим своим развитым или развивающимся способностям и силам. Поскольку общество есть коллективное существо, то естественно предположить, что оно должно обладать присущими ему коллективным разумом и коллективной волей, которые должны постепенно обретать все более верное выражение и применение, коль скоро обществу даны сознательные и эффективные средства организованного самовыражения и осуществления. И этим коллективным воле и разуму (поскольку согласно первоначальной идее они представляют в равной степени волю и разум каждого) люди естественным образом могут доверить поиск и создание собственного блага общества, ибо правящий индивид и класс всегда будут склонны узурпировать свою власть для достижения совершенно других целей. Правильная организация общественной жизни на основе равенства и товарищества должна дать каждому человеку надлежащее положение в обществе, возможность полного образования и развития во имя общих целей, обеспечить ему соответствующую долю труда, досуга и вознаграждения, верно определить значимость его жизни в отношении к коллективному существу, обществу. Более того, это будут положение, доля участия и значимость, определяемые соображениями индивидуального и коллективного блага, а не та преувеличенная или заниженная значимость, которая придается жизни человека случайно в силу его происхождения или судьбы, покупается богатством или добывается в ходе мучительной и изнурительной борьбы. И, конечно, эффективность внешней деятельности общества, интенсивность его размеренной, упорядоченной и экономической жизни, его способность к производству и установлению всеобщего благосостояния должны чрезвычайно возрасти в хорошо организованном и централизованном Государстве, как показало даже весьма несовершенное развитие коллективной деятельности в недавнем прошлом.

Если кто-то возразит, что для того, чтобы добиться такого результата во всей полноте, свободу индивида необходимо будет уничтожить или предельно ограничить, то на это можно ответить, что право индивида на любого рода эгоистическую свободу, идущую вразрез с интересами Государства, которое представляет ум, волю, благо и интересы всего общества, сарвам брахма, является опасной фикцией, пагубным мифом. Индивидуальная свобода жизни и деятельности — даже при временном допущении свободы мысли и слова, которая тоже едва ли останется незатронутой, когда социалистическое Государство как следует возьмется за индивида, — на практике может означать чрезмерную свободу, данную инфрарациональным частям человеческого существа; а разве не эти части человеческой природы доvлжно тщательно контролировать, если не полностью подавлять, коль скоро человеку суждено стать разумным существом, ведущим разумную жизнь? Наиболее осмысленно и действенно осуществлять такой контроль могут коллективный разум и коллективная воля Государства, которые шире, совершенней и просвещенней, чем индивидуальные разум и воля; ибо Государство извлекает пользу из всей суммы знаний и стремлений общества, чего не может сделать средний индивид. Просвещенный индивид, конечно, вполне может рассматривать этот коллективный разум и коллективную волю как свои собственные более широкие ум, волю и совесть, в счастливом подчинении которым он может найти радикальное освобождение от своего меньшего и менее рационального "я" и, следовательно, обрести свободу более подлинную, чем любая свобода, на которую ныне притязает его маленькое обособленное эго. Были даже такие заявления, что дисциплинированный немец, подчиняющийся малейшему знаку полицейского, государственного чиновника, армейского офицера на самом деле является самым свободным, самым счастливым и самым нравственным индивидом во всей Европе, а следовательно, и во всем мире. То же утверждение в заостренной форме, вероятно, применимо и к вымуштрованному счастью граждан фашистской Италии и нацистской Германии. Государство, воспитывающее индивида и управляющее им, обязывается развивать его интеллект, нравственность, практичность и всесторонне совершенствовать его, а также позаботиться о том, чтобы он всегда и во всем оставался, хочет он того или нет (строго следуя линии поведения, начертанной Государством), интеллектуальным, нравственным, практичным и всемерно совершенным.

К сожалению, эта великолепная теория, как и предшествующая ей индивидуалистическая теория, непременно натолкнется на расхождение между сформулированными ею идеями и реалиями человеческой природы; ибо она не принимает во внимание сложность человеческого существа и все, что эта сложность подразумевает. И в частности, она не принимает во внимание душу человека и ее высшую потребность в свободе, а несомненно также потребность в контроле над низшими частями человеческой природы — ибо такой контроль является составной частью абсолютной свободы, к которой стремится человек, — но речь идет не о поверхностном управлении ими посредством ума и воли других людей, а о все более и более полном самоконтроле. Подчинение тоже является частью совершенствования души, но свободное и естественное подчинение истинной направляющей силе, а не механическому управлению и руководству. Коллективное существо есть факт; все человечество можно рассматривать как коллективное существо, но это существо является душой и жизнью, а не просто разумом или телом. Каждое общество развивается в своего рода субдушу, или групповую душу в составе этого человечества, и развивает также общий характер, природу, склад ума, вырабатывает главные идеи и тенденции, которые формируют общественную жизнь и общественные институты. Но присущие обществу коллективные разум и воля не являются в равной степени достоянием всех членов общества; ибо групповая душа вырабатывает свои тенденции на основе разнообразия мнений, разнообразия стремлений, разнообразия жизни, и интенсивность групповой жизни в большой мере зависит от того, насколько динамично это разнообразие, насколько непрерывно оно пополняется и насколько полно представлено. А раз так, то правление, осуществляемое организованным Государством, всегда должно означать правление, осуществляемое группой индивидов — причем, будет ли эта группа меньшинством или большинством, в конце концов не имеет принципиального значения. Ибо даже когда номинально обществом управляет большинство, на самом деле всегда именно разум и воля сравнительно немногочисленных индивидов, способных к эффективной деятельности, а вовсе не коллективный разум и воля всех членов общества, осуществляют руководство и контроль с согласия полузагипнотизированных масс. Нет оснований предполагать, что незамедлительная национализация Государства вообще как-либо повлияет на фактическую неизбежность такого государственного правления, пока народные массы еще не обладают полностью рационализированным и развитым умом.

В прежних инфрарациональных обществах, по крайней мере на первых порах, управление осуществляло не Государство, но сама групповая душа, развивавшая свою жизнь в формах традиционных общественных институтов и саморегулирующих законов, которым все должны были подчиняться; правители были только исполнителями ее воли и ее орудиями. Действительно, это вызвало боvльшую подчиненность индивида обществу, но она не ощущалась, поскольку индивидуалистическая идея еще не родилась и все появившиеся различия так или иначе предусматривались — в некоторых случаях благодаря тому удивительно широкому разнообразию типов в обществе, которое государственное правление все сильнее стремится устранить. С развитием системы государственного правления начинается настоящее подавление или притеснение меньшинства большинством или большинства меньшинством, индивида коллективом и наконец всех и вся безжалостной государственной машиной. Демократическая свобода пыталась свести к минимуму это давление; она оставила возможность свободной деятельности для индивида и ограничила, насколько могла, роль Государства. Коллективизм впадает в другую крайность; он не оставляет никакого пространства для индивидуальной свободы, и чем более он будет развивать рациональный ум индивида при помощи всеобщего образования высокого качества, тем сильнее будет ощущаться это давление — если только на самом деле он не станет отрицать свободу мысли вообще и не принудит умы всех людей следовать единому шаблонному образу мышления.

Для развития человеку необходима свобода мысли, жизни и действия — иначе он прекратит свой рост и останется недоразвитым статичным существом. Если его индивидуальный ум и интеллект развиты плохо, он может согласиться (подобно инфрарациональному уму) развиваться в групповой душе, в стаде, в массе, совершая едва заметную полуосознанную общую эволюцию, обычную для всех низших элементов Природы. По мере того, как человек развивает индивидуальный разум и волю, он чувствует потребность (которую общество должно удовлетворить) в пространстве для все более и более широкого проявления индивидуальнойсвободы и вариативности, по крайней мере до тех пор, пока эта свобода не станет представлять опасность для других людей и общества в целом. Когда разум индивида получает полное развитие и способность свободной деятельности, его потребность в свободе возрастает наряду с появлением бесконечного разнообразия вариаций, которое несет с собой это развитие; и если разрешена только свободная деятельность мысли и разума, а свободная деятельность разумной воли на практике запрещена в силу чрезмернойрегламентации жизни, то в результате появляются нестерпимые противоречие и ложь. Люди могут терпеть их какое-то время, принимая во внимание те великие и очевидные новые преимущества — порядок, экономическое развитие, средства эффективной деятельности и удовлетворения разума в смысле научного прогресса, которые принесет коллективистское устройство общества; но когда эти преимущества коллективизма станут чем-то само собой разумеющимся, а его недостатки начнут все больше осознаваться и становиться все более заметными, тогда неудовлетворенность и протест обязательно возникнут в самых ясных и деятельных умах в обществе и неминуемо распространятся в массах. Такая интеллектуальная и витальная неудовлетворенность при подобных обстоятельствах вполне может принять форму анархистской мысли, поскольку анархистская мысль отражает именно потребность в свободном проявлении — и во внутренней жизни, и во внешнем ее выражении — потребность, которая ведет к протесту, и по отношению к социалистическому строю анархистская мысль будет носить неизбежно подрывной характер. Государство может бороться с ней только при помощи образования, приспособленного к жестко регламентированным формам жизни, — образования, целью которого будет загнать личность в жесткую систему идей, требований, предписаний, как это делалось при старом инфрарациональном укладе жизни, и подавлять свободу слова и мысли так, чтобы научить и заставить всех держаться одного образа мыслей, одного настроения, одного мнения, одного чувства; но в рациональном обществе такое средство борьбы будет внутренне противоречивым, не действенным; если же оно окажется действенным, то будет представлять собой еще большее зло, чем то, против которого оно направлено. С другой стороны, если свобода мысли отрицается с самого начала, то это означает конец Века Разума и идеала рационального общества. Человек — ментальное существо, и если ему отказано в возможности использовать (кроме как в установленных узких пределах) ум и разумную волю, онрезко остановится в своем росте и станет подобен животному и насекомому, не способным выйти за рамки своего вида.

Это главный недостаток, который заставит признать социалистическое Государство несостоятельным и который обречет его на исчезновение, прежде чем сформируется новый идеал. Давление государственного механизма на жизнь индивида уже достигло той точки, когда терпеть его становится невозможно. Если такое положение не изменится, если жизнью индивида по-прежнему будет управлять относительно малочисленная группа людей, а не общественные воля и разум (как делает вид Государство), если, иными словами, Государство станет открыто недемократическим или останется псевдодемократическим, то именно эту ложь будет изобличать анархистская мысль, угрожая существованию Государства. Но глубоко скрытые трудности никуда не денутся, даже если социалистическое Государство станет по-настоящему демократическим, станет подлинным выражением свободной разумной воли пришедшего к согласию большинства. Любое истинное развитие такого рода, действительно, представляется трудным и кажется несбыточной мечтой — ибо коллективизм притязает на управление жизнью не только в ее нескольких основных принципах и главных тенденциях, к чему должно стремиться любое организованное общество, но и в частностях; он стремится к глубокому и всестороннему научному управлению, а полное единодушие свободной разумной воли миллионов во всех сферах и большинстве элементов жизни есть противоречие по определению. Сколь бы совершенным ни было организованное Государство, в нем по-прежнему будут сохраняться подавление или притеснение индивидуальной свободы волей большинства или меньшинства — основной недостаток, подрывающий самую его основу. Кроме того, у него будет недостаток бесконечно более серьезный. Всестороннее научное управление жизнью возможно осуществить только через всепроникающую механизацию жизни. Эта тенденция к механизации является врожденным изъяном идеи Государства и практического ее осуществления. Именно на этот изъян уже указывают и интеллектуальная анархистская мысль, и интуиция духовного мыслителя, и этот недостаток, несомненно, бесконечно усугубится, когда идея Государства начнет воплощаться на практике с большей полнотой. На самом деле это есть врожденный изъян разума, который берется управлять жизнью и, подавляя ее естественные тенденции, стремится привести ее к некому рациональному порядку.

Жизнь отличается от механически упорядоченной физической вселенной, с которой разум успешно справляется именно потому, что она механистична и совершает свое неизменное движение в рамках непреложных космических законов. Жизнь же, напротив, является подвижной, развивающейся и эволюционирующей силой — силой, которая есть все более и более полное выражение бесконечной души в живых существах и которая в процессе развития все больше и больше осознает свои собственные тончайшие вариации, свои потребности и свое разнообразие. Процесс развития Жизни подразумевает становление и соединение бесконечного множества вещей, которые находятся в противоречии друг с другом и зачастую кажутся полными противоположностями, исключающими друг друга. Нахождение среди этих противоположностей некого принципа или основы единства, некого действенного средства примирения, которое сделает возможным более широкое и совершенное развитие на основе гармонии, а не борьбы и противостояния, должно стать общей целью человечества в ходе его активной жизненной эволюции, если оно вообще предполагает возвыситься в процессе роста над самыми хаотичными, болезненными и темными импульсами жизни, над компромиссами, которые заключила Природа с невежеством ума Жизни и несознанием Материи. По-настоящему найти такой принцип можно лишь тогда, когда душа обретает себя в своей высочайшей и совершеннейшей духовной реальности и осуществляет постепенное восходящее преобразование своих жизненных ценностей в ценности духовные; ибо таким образом все они обретут свою духовную истину, а в этой истине найдут основной принцип взаимного признания и примирения. Духовная истина есть единая истина, а все прочие истины суть ее завуалированные аспекты, сверкающие маски или темные искажения; и только в ней они могут обрести свою собственную верную форму и найти правильное соотношение друг с другом. Эта работа разуму не по силам. Дело разума — выступать посредником: он должен наблюдать и сознавать эту жизнь, пользуясь интеллектом, и находить направление, в котором ей следует двигаться, и законы ее само-развития, действующие на этом пути. Чтобы успешно выполнять свои функции, разум вынужден временно принимать фиксированные точки зрения, ни одна из которых не является более чем частично истинной, и создавать системы, ни одна из которых не может по-настоящему считаться окончательным выражением всеобъемлющей истины вещей. Всеобъемлющая истина вещей есть истина не разума, но духа.

В сфере мысли это не имеет значения; ибо, поскольку здесь разум не стремится к практической деятельности, он может безнаказанно допускать одновременное существование противоположных точек зрения и систем, сравнивать их, стремиться их примирить, синтезировать самыми разнообразными способами, постоянно изменять, расширять, развивать; он свободен действовать не думая на каждом шагу о незамедлительных практических последствиях. Но когда разум пытается управлять жизнью, он вынужден четко формулировать свою точку зрения, придавать определенную форму своей системе; тогда каждое изменение (или по крайней мере так кажется) становится шагом сомнительным, трудным и опасным, все последствия которого невозможно предусмотреть, а столкновение точек зрения, принципов, систем ведет к противостоянию и революции, а не к утверждению основы гармоничного развития. Разум создает механистические схемы с целью достичь стабильных форм поведения и практической деятельности в изменчивом мире; но в то время как механистический принцип является достаточным в сфере отношений с физическими силами, поскольку находится в гармонии с законом, или дхармой, физической Природы, он никогда не добьется реального успеха в сфере отношений с сознательной жизнью, поскольку здесь он противоречит закону жизни, ее высочайшей дхарме. Следовательно, в то время как попытка рационального устройства общества является прогрессом по сравнению со статичностью и замедленной подсознательной или полусознательной эволюцией инфрарациональных обществ и хаотичного развития полурациональных обществ, она никогда не достигнет совершенства, если будет осуществляться собственными рациональными методами, поскольку разум не является первым принципом жизни, равно как не может быть и последним, высшим и достаточным принципом.

Остается вопрос, сможет ли анархистская мысль, следующая за коллективистской, больше преуспеть в поиске приемлемого принципа общественного устройства? Ибо если она избавится от механистического принципа — единственного практического средства рациональной организации жизни — то на каком основании она будет строить и с помощью чего создавать? В ответ на анархистское неприятие коллективизма можно заявить, что коллективистский период является если не последней и лучшей, то во всяком случае необходимой стадией прогресса. Недостатком индивидуализма является то, что, настаивая на свободном развитии и самовыражении жизни и ума, или жизни-души в индивиде, он склонен раздувать эгоизм ментального и витального существа и мешать человеку сознавать его единство с другими — единственную основу для полного саморазвития и свободы, не ущемляющей ничьих интересов. Коллективизм по крайней мере настаивает на этом единстве, полностью подчиняя жизнь обособленного эго более масштабному групповому эго, и, таким образом, его предназначение может заключаться в том, чтобы запечатлеть в уме и образе действий индивида сознание необходимости объединить его жизнь с жизнью других людей. Впоследствии, когда индивид снова начнет утверждать свою свободу (а однажды он должен будет сделать это), он уже научится действовать исходя из этого единства, а не из своей обособленной эгоистичной жизни. Вполне возможно, именно эту цель преследует Природа в человеческом обществе, совершающем движение к коллективистскому принципу общественной жизни. Коллективизм может сам в конечном счете осознать эту цель, если сумеет настолько видоизменить свой собственный главный принцип, что допустит свободное развитие индивида на основе единения и приведенного в полную гармонию общественного существования. Но для того, чтобы сделать это, он должен сначала стать одухотворенным и преобразовать самую сущность своего движущего принципа; он не может сделать это на основании логического разума и механистического научного устройства жизни.

Анархистская мысль, хотя она еще не обрела конкретную форму, развивается пропорционально росту давления общества на индивида, поскольку это давление несправедливо подавляет необходимый элемент человеческого совершенствования. Мы не должны придавать слишком большое значение грубому витальному или воинствующему анархизму, который выступает против социального принципа с позиции силы или провозглашает право человека "жить своей собственной жизнью" в эгоистическом или грубо витальном смысле. Но существует высшая, интеллектуальная анархистская мысль, которая по своей сути и формулировке стремится к тому, чтобы восстановить и привести к предельному логическому выражению самую подлинную истину человеческой природы и божественного в человеке. Протестуя против противоположной ей крайности — преувеличения роли социального принципа — она провозглашает, что всякая власть человека над человеком, осуществляемая силой принуждения, является злом, насилием, подавлением или искажением естественного принципа блага, который в противном случае мог бы получить развитие и стать преобладющим в совершенствовании человечества. Даже сам социальный принцип ставится под сомнение и считается виновником своего рода падения человека, его перехода из естественного состояния к неестественному, искусственному принципу жизни.

Изначальная необоснованность этого одностороннего подхода и его преувеличения довольно очевидны. На самом деле человек живет не как обособленное существо и не может развиваться в условиях обособленной свободы. Человек развивается в отношениях с другими, и свобода обретается им в процессе поиска все большей гармонии со свободой его ближних. Следовательно, социальный принцип, рассматриваемый независимо от форм, которые он принимает, вполне оправдывается уже самой потребностью в социуме как той сфере отношений, которая предоставляет индивиду возможность для роста к большему совершенству. Конечно, у нас есть старый догмат, согласно которому человек изначально был невинен и совершенен; представление об идеальном состоянии раннего человечества как о гармоничном счастье свободной и естественной жизни, в которой не было ни социального закона, ни принуждения — ибо в них не было нужды — старо, как Махабхарата. Но даже эта теория вынуждена признать падение человека, утратившего состояние естественного совершенства. Это падение не было вызвано введением социального принципа в организацию его жизни; скорее социальный принцип и государственный метод принуждения пришлось ввести в результате этого падения. Если же мы рассматриваем эволюцию человека не как утрату совершенства, но как постепенное восхождение, выход человеческой природы из инфрарационального состояния, становится ясно, что подобное развитие могло осуществиться в широком масштабе только в результате подавления обществом витальных и физических инстинктов его инфрарационального эгоизма и его подчинения нуждам и законам социальной жизни. Ибо инфрарациональные инстинкты в своей изначальной непросвещенности не могут совершенствоваться одной своей волей, не испытывая давления необходимости и принуждения, — это возможно только путем установления закона, отличного от их собственного, который в конце концов научает их устанавливать еще более великий внутренний закон, направленный на их совершенствование и очищение. Принцип социального принуждения не всегда применялся (или, вероятно, никогда не применялся) вполне разумно — ибо это закон человеческого несовершенства, несовершенный по своей сути, который всегда будет несовершенным и по своим методам, и по своим результатам; но на ранних стадиях человеческой эволюции он был очевидно неизбежен, и пока человек в своем развитии не превзойдет причины, обусловливающие необходимость этого закона, он не будет по-настоящему готов принять анархию как принцип жизни.

В то же время представляется очевидным, что чем больше внешний закон будет замещаться законом внутренним, тем больше будет приближаться человек к своему истинному и естественному совершенству. И совершенным социальным государством будет такое государство, в котором упразднено государственное принуждение и человек живет по принципу свободного согласия и взаимодействия со своими ближними. Но как можно подготовить его к осуществлению этой великой и трудной задачи? Интеллектуальный анархизм полагается на две силы человеческой природы, первая из которых есть просвещение разума; став просвещенным, ум человека потребует свободы для себя, но равно будет признавать такое же право за другими. Справедливое выравнивание произойдет само собой на основании истинной, постигнутой в процессе самопознания и неизвращенной человеческой природы. Возможно, этой силы было бы достаточно (хотя, скорее всего, только при условии значительного изменения и развития умственных способностей человека), если бы индивид мог проживать свою жизнь преимущественно в изоляции, имея лишь малое количество точек вынужденного соприкосновения с жизнями других людей. На самом деле наша жизнь тесно связана с жизнями окружающих, у нас есть общее существование, общий труд, общие усилия и стремления, без которых человечество не может достичь высочайших вершин и всей широты своего развития.Чтобы обеспечить согласованность действий и предотвратить столкновения и конфликты, которые возникают в ходе этого постоянного соприкосновения, требуется другая сила, отличная от просвещенного интеллекта. Анархистская мысль находит эту силу в природном человеческом сочувствии, которому можно доверить (если предоставить ему свободу выражения при надлежащих условиях) установление естественного взаимодействия между людьми; она обращается к тому, что американский поэт называет "любовью товарищей", к принципу братства, третьему и самому забытому элементу знаменитой революционной формулы. Свободное равенство, основанное на стихийном взаимодействии, а не на государственном насилии и социальном принуждении, — вот высочайший идеал анархизма.

Это, похоже, может привести нас либо к свободному кооперативному коммунизму, объединенной жизни, при которой труд и собственность всех существуют для блага всех, либо к тому, что лучше назвать коммунализмом, при котором индивид дает свободное согласие жить в обществе, признающем должную свободу его личности, но избыточный продукт своего труда и излишек своих приобретений без всяких возражений использует или отдает на общее благо под воздействием естественного импульса к взаимодействию. Самая строгая школа анархизма отрицает возможность любого компромисса с коммунизмом. Трудно представить, каким образом Негосударственный Коммунизм, который считается конечной целью русского идеала, может осуществиться в широком масштабе и сложных обстоятельствах, обусловленных современной жизнью. На самом деле не ясно даже, каким образом свободный коммунализм может установиться или сохраниться без какого-либо рода государственного насилия и социального принуждения, или каким образом ему удастся избежать вырождения либо в суровый коллективизм, либо в постоянное проивостояние и анархию, ведущие в конце концов к крушению. Ибо логический ум, создаваяидеи общественного устройства, недостаточно принимает во внимание инфрарациональный элемент в человеке, витальный эгоизм, которому обязана своим существованием наиболее активная и действенная часть его природы; эгоизм является наиболее постоянной движущей силой человека и в конечном счете опровергает все расчеты идеализирующего разума, разрушает детально продуманные им системы или признает только то малое, что способен усвоить для удовлетворения собственных потребностей и осуществления собственных целей. С одной стороны, если этот сильный элемент, эта сила эго в человеке чрезмерно вытесняется, запугивается и подавляется, чрезмерно рационализируется, чрезмерно ограничивается в своем проявлении, то жизнь человека становится искусственной, несбалансированной, лишенной витальной энергии, механической, несозидательной. С другой стороны, если эго не подавлять, оно всегда будет стремиться утверждать себя и расстраивать планы, выработанные рациональной частью человеческого существа, поскольку заключает в себе силы, способ верного удовлетворения или конечного преобразования которых разум найти не может. Если бы Разум был тайным высшим законом вселенной или если бы человек, ментальное существо, был ограничен интеллектом, то, возможно, он мог бы силой разума развиться и избавиться от преобладающего влияния инфрарациональной Природы, унаследованной им от животного. Тогда он мог бы спокойно жить в своем высшем и лучшем человеческом "я" как совершенное рациональное и сочувствующее существо, все части которого сбалансированы и хорошо упорядочены — саттвический тип, представленный в индийской философии; это было бы предельным осуществлением его возможностей, завершением его развития. Но человеческая природа находится скорее в переходном состоянии; рациональное существо является лишь срединной ступенью эволюции Природы. Рациональное удовлетворение не может обезопасить человека от влияния низших сфер, равно как и освободить его от тяготения к сферам высшим. В противном случае идеал интеллектуального Анархизма был бы более осуществим, а равно более приемлем как теория, описывающая достижение разумного совершенства человеческой жизни; но поскольку человек есть то, что есть, мы вынуждены в конце концов устремляться к более высокой цели и идти в своем развитии дальше.

Казалось бы, духовный, или одухотворенный, анархизм ближе подходит к истинному решению проблемы или по крайней мере затрагивает некоторые ее аспекты. В современном своем выражении этот идеал во многом утрирован и не совершенен. Пророки анархизма зачастую, похоже, проповедуют неприемлемое самоотречение витальной жизни и аскетизм, который вместо того, чтобы очищать и преобразовывать витальное существо, стремится подавить и даже убить его; в результате такого сурового подавления обедняется сама жизнь, и источники ее иссякают. Увлеченные высоким духом мятежа, эти пророки объявляют цивилизацию неудачей человечества, указывая на чрезмерное разрастание ее виталистических тенденций, но сами при этом впадают в другую крайность, которая вполне может стать средством избавления цивилизации от некоторых вопиющих ее недостатков и уродливых черт, но одновременно лишит ее многих истинных и ценных достижений. Но если не принимать во внимание эти перегибы излишне логической мысли и однонаправленного импульса, если не принимать во внимание неспособность любого из "измов" выразить истину духа, превосходящую любые формулы, именно здесь, по всей вероятности, мы находимся ближе всего к настоящему выходу из существующего положения, к открытию спасительной движущей силы. Решение проблемы заключается не в разуме, но в душе человека, в ее духовных тенденциях. Только на основании духовной, внутренней свободы возможно прийти к совершенному устройству человеческой жизни. Только духовное озарение, превосходящее рациональное просвещение, может просветить витальную природу человека и привести в гармонию все ее эгоистические импульсы, противоречия и разногласия. Только братство, основанное на более глубоких законах, еще не найденный закон любви, может стать надежным основанием для совершенной социальной эволюции, и никаким иным законом заменить его нельзя. Но это братство и эта любовь будут развиваться не в сфере витальных инстинктов или разума, где они могут встретиться с противоположными суждениями и противодействующими инстинктами, способными исказить или извратить их природу. Равно они не будут утверждаться в земном сердце человека, где обитают многие другие противоборствующие им страсти. Только в душе должны они пустить корни; это любовь, основанная на глубочайшей истине нашего существа, и братство, или, если выразиться точнее (ибо это есть чувство, отличное от любого витального или ментального чувства братства, более спокойная и долговечная движущая сила), духовное товарищество, которое является выражением внутренне осознанного единства. Ибо лишь таким образом эгоизм может исчезнуть и истинный индивидуализм неповторимого, заключенного в каждом человеке божественного начала может установиться на основании истинного коммунизма того же божественного начала, заключенного в человечестве; ибо Дух, сокровенное "Я", универсальная Божественность, скрытые в каждом существе, по самой своей природе являющие единство в разнообразии, должны реализовать совершенство индивидуальной жизни и природы в существовании всех людей, в универсальной жизни и универсальной природе человечества.

Против подобного решения проблемы можно возразить: таким образом реализация идеального устройства человеческого общества переносится в отдаленное будущее эволюции человечества. Ибо это означает, что никакая изобретенная разумом механизация не в состоянии усовершенствовать ни индивида, ни коллективного человека; необходимо внутреннее изменение человеческой природы — изменение невероятно трудное, осуществить которое способны разве что единицы. Это вопрос спорный; но в любом случае, если проблему нельзя решить так, значит, у нее нет решения; если такой путь развития невозможен, значит у рода человеческого вообще нет никакого пути. Тогда земная эволюция должна превзойти человека, как некогда превзошла животное, должна появиться более великая раса, способная на духовное преобразование, и родиться некая форма жизни, более близкая к божественной. В конце концов, если преобразование не приводит к немедленному совершенству, отсюда вовсе не следует, что преобразование не может начаться. Не исключено, что человечество решительно обратится к духовному идеалу и, устремившись к высотам, начнет свое неуклонное восхождение, пусть даже поначалу вершины будут доступны лишь немногим первопроходцам и будут отстоять далеко от путей человеческих. Начало такого движения может свидетельствовать о нисхождении некой высшей силы, влияние которой мгновенно изменит направление всей жизни человечества и необратимо расширит — как это сделал развившийся человеческий разум, но в гораздо большей степени, чем разум, — ее потенциальные возможности и всю ее организацию.

Наши рекомендации