Почему Валерия Егоровна хочет чувствовать мужчин пассивными?

Вот поддерживающие вопросы.

Воспринимаем ли мы партнера таким, как мы? Понимаем ли, что он себе не враг, и способен сам разобраться, что ему нужно, нужны ли мы?

Не верим ли мы, что без нашей помощи он не разберется, что ему, как дитяте, надо “в рот положить”?..

Тогда мы вступаем в брак с младенцем. Чего сетовать! Будем нянчить. Он будет “отстаивать самостоятельность”!

* * *

Опять девочка не может сесть на камень!.. Здесь следовало бы отослать читателя к началу главы. Но я перескажу.

* * *

* Всяк, поглощенный своей охотой за другим человеком, не сочувствует ему. Не чувствуя другого, боится, что не нужен. Своим страхом внушает другому, что не нужен. Теряет подлинные отношения. Теряет и другого человека.

* Мы легко обнаруживаем, что нужны тем, в ком мало или совсем не нуждаемся. Нам не страшно потерять их. Мы не подыгрываем им, не отказываем в возможности выбора, бережем их инициативу - ведем себя с ними по-людски. И узнаем их действительное отношение к нам действительным, узнаем непосредственную реакцию на нас подлинных. Да - да! Нет - нет! Получаем уверенность в их отношении к нам.

* Рискнув потерять тех, в ком очень нуждаемся.... Если хотим их обрести по-настоящему - свободными.... Если, любя их, а не свою любовь, хотим оберечь их ото лжи, как себя... Рискнув потерять тех, в ком нуждаемся, мы можем окончательно удостовериться в том, что не нужны. И не стать веригами для дорогого человека.

* Но, только так мы можем убедиться, если посчастливится, что необходимы другому, и так получить свободу для себя и для него!

Вывод. Отказав партнеру в равенстве (и совсем не важно: принизили ли мы его до уровня лакея или возвеличили до уровня родителя, учителя, вождя, божества), отнесясь к партнеру потребительски как к средству для решения наших проблем, мы перестали или даже не начали чувствовать его (у предмета чувств не бывает). Не ощущаем себя нужными ему. Не знаем, что нужны. Чувствуем ненужными! Ведь интуитивно мы “знаем”, что партнер живой. От его живого отношения зависим.

Вот это и происходит с Валерией Егоровной.

Относясь к любому партнеру, как к инструменту, она чувствует себя для успешных людей ненужной.

Тем, кто нужен ей, она (по ее потаенному предощущению) не нужна!

Ощутив же другого беспомощным, не способным решать свои проблемы, Валерия Егоровна сердится на такого недотепу. Но, чувствуя, что без ее опеки он пропадет, ощущает себя необходимой.

Символ ее поведения тогда таков: ощутив партнера беспомощным или действительно парализовав его, спасать того и чувствовать себя необходимой.

Самоотверженно спасать его (предварительно невольно уничтожив) - в сексе. Уничтожать и спасать в быту, в добывании средств к существованию. В здоровье... Во всем, что она считает важным для самоуважения (читай: самоодобрения).

Итак, загипнотизированная собственным рационализмом, Валерия Егоровна вынуждена поверить, что те, кому нужна она, не нужны ей!

Сама она в этом своем способе самоутверждения за чужой счет - спасенных-то нет - будто несет “не свою ношу”. Зарабатывает денег больше своего мужчины и неврастению, или, того хуже, - гипертоническую и ишемическую болезни и холецистит “солдата на посту”, ей ненужном.

Не лучше, когда, не поняв своей эгоцентрической надобности в тех, кому нужна, она “логично” с ними как с “обузой” расстается. Так оставляет себя вообще без дающих силы самоосуществляться жизненных смыслов.

Новая неудовлетворенность подхлестывает новую защитительную (от признания своих действительных нужд и зависимостей) “энергичную” суету белки в колесе...

Вот почему ей “попадаются такие пассивные мужчины”.

Вот почему Сереже попадаются такие женщины.

Чувствуя себя ненужным, он воспринимает себя необходимым только явно “нянчащимся” с ним, иначе - не верящим в свою нужность ему женщинам.

Когда мужчина (про женщин в отношениях с Валерией Егоровной уже говорили) не дает Валерии Егоровне отнести его к разряду пассивных, когда мужчина не дает ей его “задвинуть”, у нее возникает чувство ненужности, брошенности.

Жена одного молодого щуплого пациента, крупная, выше его, внешне нагловатая, но, по сути, очень застенчивая молодая женщина,испытывала сексуальное удовлетворение только с ним. Но лишь, когда, ощущая его “беспомощным, как младенец”, своим оргазмом прерывала его приступ бронхиальной астмы. Вне его приступов робкая женщина ощущала себя фригидной. Он себя с ней - “слабым”. Он был инвалид второй группы по бронхиальной астме.

Но как самоотверженно, “отдаваясь, вся, без остатка”, она его спасала! Он был в умилении. И счастлив совершенно. Особенно в астматическом статусе...

“До счастья, пожалуйста!”

Со мной она сложила картинку за 6 минут!

Я был зол. Внешне не обращал на Валерию Егоровну внимания. Не спеша, складывал то, что умел. Не сказал ни слова. В действительности подхватывал любой ее успех, используя его как подсказку. Незаметно устранял тупиковые ходы...

Закончила складывание она раскрасневшаяся, выложив последнюю детальку, возбужденно сказала:

- Уфф! Ну вы меня загоняли! Это ж, какое напряжение!.. Вы меня работать заставили!.. Вы!.. Вы!.. - она чуть не сказала - Так не честно!..

В складывании со мной она была очень эффективна.

Забавным мне казалось другое. Я лишь отказывался от отвлекающего от работы псевдоколлективистского, пустого обсуждения того, что без обсуждений было понятно обоим, и от взаимных поучений. Участвовал. Точно откликался

на ее помощь. И не мешал ей... А она отнесла свою эффективность на мой счет: Вы меня загоняли! .

Ни словами и ни чем другим специально я ее ни разу не поторопил.

Шло обычное при складывании соревнование между несколькими парами. И только много позже, до меня дошло, что, не сумев стать лидером, Валерия Егоровна восприняла себя, вообще, чуть ли ни в качестве управляемого мной механизма.

Я уже сталкивался с тем, что мою невовлеченность в чужие “игры” “играющие” принимают за “манипулирование” ими[229].

Не сумев партнера дезавуировать, даже если он просто сохранился с ней в отношениях независимым - самостоятельным, Валерия Егоровна, испытывает “трудное состояние”[230]. И, либо, как моя сетующая на бывшего мужа пациентка, порывает с партнером. Либо в безвыходной ситуации принимает роль безынициативной, якобы пассивно ведомой, девочки-ребенка - как со мной на специализации и в складывании картинки. Она ждет, что ею распорядятся, укажут, покажут, научат. Будто, как дитя, верит, что на все ее, еще даже не поставленные вопросы уже есть у кого-то готовые для нее ответы. И что эти ответы ей хотят, готовы, должны! дать непременно.

Когда ею не руководят, она для собственного спокойствия это руководство придумывает. Освобождает, как и в имитации лидерства, себя от тревоги за что-нибудь отвечать.

Это и произошло во время складывания картинки со мной.

Когда за нее отвечает другой (“родитель”), она спокойна. Может быть, она и добивалась “родительского” одобрения от меня?

Эта привычка - ждать чужого одобрения и опеки - как правило, сохраняется, взятая из детства, в семье, где инициатива ребенка никого не интересовала. Где его подавили опекой. Обычно такое обезличивание детей случается в “совершенно благополучных” семьях отказавшихся от ответственности пап и самоутверждающихся псевдолидерством мам.

Еще, Валерия Егоровна спокойна, когда, доказав, что другой “плохой”, становится псевдолидером, - она “хорошая”!

В тех же семьях, чувству я себя “хорошей" .девочка могла рассчитывать на абсолютную опеку самоутверждающихся за ее и друг друга счет родителей и быть спокойной. Об этом мы уже говорили.

* * *

Через три недели после прихода Валерии Егоровны на специализацию я почти прекратил угождать ее ожиданию опеки.

Вот уже месяц жду самостоятельной работы от нее.

Боюсь, что специализация будет сорвана. И она получит “корочки", не открыв психотерапевтической реальности и своих средств воздействия на эту невидимую реальность. А она все спокойно играет в “специализацию".

То к Елене Сергеевне прилепится, то к психологу, то ко мне в дочки (у меня своих детей пятеро!)... На мои лекции, вообще, с мамой ездила (даже не спросив разрешения у меня).

Зато в ситуации, когда она перепоручает лидерство другому (не спросив, готов ли тот это лидерство над ней взять), Валерия Егоровна по-детски перепоручает и заботу о себе. Словно в карету села: “До счастья, пожалуйста!”.

И дело не в том, что везут ее все не туда, куда она просит, а куда умеют везти ее они. Это полбеды. Ей все равно не до себя. Она играет и в окно не глядит. Итоги пути - не ее забота. Раз она послушно едет, значит, похвалят, и все будет Хорошо! О том, что терпеть жизнь во всех местах доставки ей собственным телом и собственной болью, она не думает. Заигравшись, вообще себя не чувствует!

Беда в том, что принятые ею за “пап” и “мам” - все, кого она считает хорошими людьми - кучерами себя не считают и не берутся ее везти никуда!

Мне, конечно, очень грустно, если ученик не состоялся. Но я создал для нее ситуацию, необходимую для учебы. Предоставил возможность. Но воспользоваться за нее этой возможностью - я не могу!

Психотерапии нельзя научить, ей можно только научиться.

(Похоже, я, в самом деле, озабочен ею, как собственным дитем! Может быть, эта реальная забота парализует ее?! Черт те что! Все вверх тормашками!).

Я - никуда ее не везу!..

Ее муж - тоже женился в собственной жизни, и никуда ее не везет... И там новый конфликт!

Хорошо - со специализации пе сбежишь: деньги большие плачены, а с мужем?..

Обнаружив, что не везут, куда ждала, но куда-то едут... Все едут куда-то! Она оказывается во власти детского побуждения: сбежать, порвать, бросить...

Те, кто везут, куда считают нужным они, охотно заберут и увезут!

В безвыходной же ситуации, когда никто не увозит, и сбежать нельзя... Признание факта, что “не везут”, становится тем необходимым конфликтом, который побуждает к самостоятельным решениям и открытиям.

Безвыходность открывает человеку его возможности. Безвыходность обнаруживает, что ты давно готов принять необходимость реальности. Готов расстаться с детством как потребительством.

Отказ от опеки открывает единственно реалистичный способ продлить детство - развить его самостоятельным творчеством взрослого.

Человек начинает везти себя сам. И куда сумеет - везет!

Похоже, мне везет. Я верю, что Валерия Егоровна в состоянии принять то, что я ей написал.

* * *

В отношении ее повышенной активности в складывании картинки только теперь понял.

Сказалась ее привычка самоутверждаться, подавляя другого, “переиграв” его.

Я спокойно работал. Она изо всех сил и мне напоказ обгоняла меня. А я был занят и зол (не на нее) и ее побед не заметил. Она и старалась.

Успехом она не была довольна. Ей был нужен не свой рекорд, а победа надо мной! Забавно!

Подведу итог.

Щенок в стае...

Мы уже ответили на вопрос: “Почему Сереже попадаются “такие женщины” (а Валерии Егоровне “такие мужчины”)?”.

И Сережа и Валерия Егоровна захвачены своим желанием обладать другим человеком. Владеть им, как предметом, инструментом, средством. У предмета нет желаний. Они не замечают партнера, безразличны к нему, к его инициативе и выбору. Этим безразличием подавляют зависимого партнера. Побуждают его к ответному самоутверждению подавлением их.

Не интересуясь партнером, они не чувствуют себя нужными. Напротив, ощущают - ненужными ему.

Ненужные, стараются купить партнера: Сережа - услужливостью, Валерия Егоровна - опекой. Оба при этом теряют инициативу, ощущение реальности себя, становятся подавленными теми, кого, не заметив, подавили.

Не чувствуя себя нужными, они и не верят, что могут быть нужны кому-нибудь из успешных, самостоятельных людей.

В свою очередь эти самостоятельные люди услужливостью, угодливостью или навязываемой опекой не покупаются. Реалисты не умеют быть за “болвана в старом польском преферансе”. Остаются вне их “игры”.

Так осуществляется отбор их партнеров.

На услужливо-бесхребетное поведение с готовностью откликаются только люди с заниженной самооценкой, с чувством малоценности. Они чувствуют себя нужными беспомощным. Чужая беспомощность вселяет в них уверенность в себе.

С другой стороны активная, хоть часто и раздраженная, но эмоциональная опека Сережи и Валерии Егоровны убеждает опекаемого искателя, равнодушного к реальной жизни опекунов, в том, что он им (искатель опеки - опекунам) нужен. Так обещает продление отпуска от ответственности.

Партнерами Сережи и Валерии Егоровны оказываются такие же, как и они, ни кем, кроме своего желания обладать, не интересующиеся люди, чувствующие себя никому не нужными и от этого страдающие от тайного чувства малоценности.

Так им достаются “такие” мужчины и женщины.

О своем безразличии к людям ни Сережа, ни Валерия Егоровна естественно ничего не знают. Иначе это знание стало бы для них переживанием, побуждающим к развитию[231].

Как волчонок отличается от волка тем, что ждет заботы о себе, а о волке и стае не заботятся. Так и человеческие дети (остановившиеся в нравственно-психологическом развитии), от зрелых людей отличаются тем, что хотят всех использовать. Сами же, по сути, ни о ком не пекутся. Членами своей человеческой стаи они еще не стали - остались взрослыми детьми.

Все мы не стали участниками в чем-то!

Не стали взрослыми!

“Перемежающаяся хромота”... рук

Тысячу лет назад у меня лечилась четверокурсница мединститута...

Эта история может быть не только интересна для анализа поведения имитаторов, но, кажется, из нее можно извлечь что-то, что могло бы помочь из такого конфликта выбираться.

...После всех перипетий отношений психотерапевта с пациенткой: ее уходов “навсегда” и возвращений, снова уходов..., она, закончив клиническую ординатуру, пришла работать детским психотерапевтом в “Психотерапевтический центр”, которым я заведовал.

Отношения оказывались настолько трудными, что я попросил ее уйти в далекое от меня помещение. Она осталась, пообещав не усложнять более отношения с ней. Обещание выполнила.

Помог случай...

* * *

Сотрудники Вычислительного центра, где работала жена моего брата, отправлялись с Грушинского фестиваля в “кругосветку” на байдарках. В группе не хватало одного мужчины. Позвали меня. Кроме семьи брата, я в группе никого не знал.

Как мужчину меня назначили “капитаном” одной из лодок (я на байдарках последний раз ходил в девятом классе).

Моим экипажем были изящная, как восемнадцатилетняя девочка, демонстрирующая независимость женщина (ее провожал с фестиваля муж, крупный руководитель метростроя, чью услужливость она снисходительно принимала) и двенадцатилетний, похожий на девчонку и избалованный парнишка - ее сын.

Женщина (как и многие, выбравшие, чтобы любили их, и сами никого не любящие) равнодушия, даже просто спокойного отношения к себе не выносила. Она требовала внимания. Но, добившись его, реагировала показной досадой так, будто посягают на ее независимость и свободу. Подчеркнуто демонстрировала, что ни в участии, ни в помощи, ни в вашем присутствии вообще не нуждается. И терпит-то вас вынуждено.

Женщина была мне симпатична. Нам предстояло вместе прожить в байдарке дни. Вечерами ставить палатку, перегружая в нее все снаряжение. Ночью в одной палатке спать втроем. Утром вместе складываться и грузиться в лодку. Прибавьте к этому еще и вынуждено совместные (“всем экипажем”) дежурства по общему лагерю.

Я был в незнакомой мне группе. Изображать буку у меня не было резона. Я и не скрыл по неосторожности в первое мгновение встречи, что мой экипаж мне по душе и “лишний груз” (в большинстве лодок сидели по двое) не тяготит. Я был доступен для любого сокращения дистанции, какое выберет спутница.

Спутница, к сожалению не помню ее имени, сразу и весь поход вела себя именно так, как я описал.

Едва я, обданный ее демонстрируемой “ненуждаемостью” во мне, пытался отодвинуться на защитительную для меня эмоциональную дистанцию, она тут же начинала добиваться внимания. Да так, что отказывать ей в нем, граничило с грубостью, неприличием, бессердечьем.

Стоило мне помягчеть, меня едва заметными мелочами “ставили на место”, обдавая леденящим холодом.

В лодке (мы шли по течению) партнерша хваталась за весло и начинала им махать так, будто она везет и сына и меня.

На привале она хваталась за вещи, спеша все сделать до или вместо меня.

Каким сумасшествием было дежурство, я даже и не помню!

К моему ужасу (и я только много позже понял почему) во время гребли с ней у меня началась “перемежающаяся хромота” рук. Руки отказывали после десятка другого гребков. Буквально отказывали. Боль и слабость в мышцах рук делали невозможным движение: несколько гребков - и не пошевелиться.

Группа стала трунить надо мной. А я уже и по берегу двигался совершенным недотепой.

Только следующий эпизод помог поверить, что я еще не совершенный физический инвалид.

Через Усу пришлось переправляться в шторм. Спутница моя по-прежнему усердно махала веслом, доказывая себе, что везет двух пассажиров. Мы же шли поперек течения, и теперь смысла в таком махании не было вовсе, только помеха. Когда рядом с нами перевернулась байдарка параллельно идущей чужой группы, я, не сдерживаясь уже, крикнул ей сквозь ветер:

- Вы хотите утопить сына?! - Она возразила, что не хочет (как спасали перевернувшихся, более опытных, чем мы, туристов, она видела).

- Тогда положите весло! - гаркнул я. Она положила.

Не было ни боли, ни усталости. Я поставил лодку поперек волны, и мы спокойно пошли к тому берегу.

Когда уже почти на той стороне катер поднятых катастрофой в другой группе спасателей, собиравший детей, забрал у нас ее сына, она не стала упрямиться и продолжала, как я и просил, “сушить весла”.

Мы выбросились на волне на песок, так и не черпнув воды ни капли, сухими.

Я сказал ей “спасибо” и молча занялся разгрузкой.

Она старалась выказать себя предупредительной, послушной, почти покорной. Ветрище, сырость, а мы сухие!

- Что ж? - винясь, как маленькая к маленькому, подлизывалась она. - Теперь придется дружить семьями!

Досадно было это ее вдруг распорядительное панибратство.

При всей моей открытости, когда она не хамила, я ни разу в этой мучительной для меня ситуации не давал повода рассчитывать, что захочу продлить ее (ситуацию) после похода. Тем более, вовлекать в нее жену!

Я промолчал.

Позже, когда мы, снова отстав от группы, оказались на пути у теплохода, она второй раз послушно положила весло. Мы быстро ушли в нужном направлении. Вновь не было боли и слабости в мышцах.

Окончательно я пришел в себя и реабилитировался в собственных глазах, только когда она с сыном осталась в Тольятти. Ко мне в лодку сел еще один парень. Мы посадили к себе самого крупного ребенка в группе - дочку моего брата (Роза уже тогда была почти моего роста). И ушли далеко вперед, обогнав группу почти на час пути.

Лодка была “легкой”. Я ни разу не сбился с достаточно бескомпромиссно жесткого темпа. Мы весело шли. Ничего не отнималось! Я снова был самим собой и здоровым человеком.

* * *

Отчего у меня отваливались руки, я понял, только когда комментировал Валерии Егоровне Сережино складывание картинки.

Тогда же, в походе, мне стало ясно, что характер поведения моей попутчицы и сотрудницы по психотерапевтическому центру - один и тот же.

Но как я ни был зол в походе, мне очень быстро стало ясно, что спутница моя не злонамеренна. Что у нее так получается невольно. Что так она защищается, хоть и за мой счет, но не от меня. А от своей собственной неустроенности. От подспудной тоски по тому, что она ощущала несбыточным.

Моя явная открытость была с моей стороны опасной для нее неосторожностью. Ведь она отказала себе в тревоге подлинных отношений. А я дразнил ее такой возможностью (на короткое время похода?!).

Открыв, что моя попутчица затрудняет отношения не по злобе, я понял, что не специально это делает и моя сотрудница и ученица. Что изменить поведение не всегда в их власти.

Понимание помогло переносить трудности без обид. А без обиды забота, помощь себе и другому оказывались уже технической задачей.

Через полгода моя попутчица через жену брата передала мне письмо с извинениями и сообщением, что “я во всем был прав!”. В чем “во всем”, она не писала. Может быть, приняла меня за ясновидящего...

Когда же общение с сотрудницей перестало быть трудным, она перешла работать в другое место.

На свое место она пригласила другую молодую женщину-доктора.

Та тоже будет сначала влюбленной ученицей. Потом тоже начнутся трудности. Она будет замечательным доктором. Но, когда через много лет в центр вернется пригласившая ее подруга, она уйдет на время из психотерапии совсем... Но это другая история.

Понимание мотивов имитатора[232]и есть - решение проблем с ним!

Понимание мотивов имитатора освобождает от обращенной на него агрессии. Разрешает, организует сочувствование. Делает возможным продуктивное “складывание картинки” с ним.

Слава богу, я и с “отнимающимися руками” всегда пока оставался самим собой и за себя и свои отношения ответственности ни на кого давно не перекладывал![233]

Почему ты чувствуешь себя никому не нужным?!

"Не любимые мы с тобой, сироты!"

Л.Н. Толстой. Казаки.

Читал эти записки молодому психологу и понял, что у него в той байдарке руки бы не отваливались. И та же спутница в одной лодке с ним так усердно и малополезно веслом бы не махала.

Я это вначале почувствовал. Потом понял.

Чем я отличался?

Он открыт. Предоставляет партнерше возможность воспользоваться в нем тем, чем она захочет и сумеет.

Он достаточно мягко, даже, по-моему, иногда подкупающе мягко бережет ее.

Он может подтрунивать над ней, внешне довольно грубо (грубыми словами, в грубых выражениях) называть словами все, что партнерша ощущает или может ощущать своими явными или тайными недостатками, пороками... По словесной форме он вроде бы высмеивает ее, но никогда насмешка даже не закрадывается в его тон.

Тон нейтрален и обнаруживает полное равнодушие к называемым “порокам”. Тон выражает приятие или бережность.

Никогда этот бережный молодой человек не предлагает никакой своей версии отношений, своей инициативы. Не стесняет активности партнерши?

Принимает или отвергает ее версию. Корректирует. Трунит. Активна всегда она.

Эта активность может быть успешной или нет, но только -партнерши!

Я понял! И это особенно важно для меня. Я понял, что, не сознавая того, и совсем не думая так, я вел себя со всеми этими женщинами (дамой в байдарке и сотрудницами) как с недогадливыми, не знающими, чего им от меня надо, детьми. Как с не умеющими ни выбрать, ни взять нужное - как с не равными мне. Похоже, как Валерия Егоровна - с мужчинами!

Поэтому, я спешил продемонстрировать им свою открытость, доступность... и их возможности в отношениях со мной.

Этим женщинам...

Одна из них жила вдвоем с сыном. Другие, обе - в опереточно-артистических отношениях с влюбленными, использующими их мужьями - слугами.

Этим, отказавшим себе в близости с мужчиной..., не имеющим такой близости в закрепленном успехом опыте..., не верящим уже в ее (близости) возможность..., и так защитившимся от чувства обделенности..., этим, отчаявшимся в возможности близости и любви женщинам я сулил то, в реальности чего они разуверились!

Я дразнил их человеческой близостью. Обещал равенство... опекая! Хорошенькое равенство!.. Обещал им то, что, в силу моей собственной счастливой устроенности, отдать им был не властен! И ничего этого не сознавал!

Наша личная устроенность и неустроенность тоже были разными, по сути. Не равны были объективно уже наши исходные положения.

Не будучи равным ситуационно, я не замечал того, что создаю неравенство еще и отношением. Навязывал сотрудницам мои “подарки” раньше, чем те их захотели принять, и вопреки интуитивному ощущению женщин, что нужных им подарков у меня не может быть, и нет!

Возможно, моя открытость хороша была бы для таких же открытых, устроенных, счастливых людей, как и я. Наверно на таких я и рассчитывал. Но они такими не были. И именно с этим я не умел считаться!

Я обращался в них к самому себе. А они были не мной.

Без всякого намерения отказать, я отказывал этим неустроенным женщинам в инициативе. Тормозил их инициативу. Обольщая их своим непрошеным, но очень недостающим им “добром” (которого они не умели взять, и которое я, как выяснилось, не умел дать), я, в действительности... подавлял их!

Они же не нападали (как мне всегда казалось), а защищались от моего нападения. Чтобы отказаться от соблазна, отказывались от меня.

Они, а не я, защищали свою свободу.

Игнорируя меня, обдавая безразличием в ответ на мою, ими же спровоцированную активность, “подавляя” меня, они, а не я, защищались от подавления.

Я посягал на их независимость! Не они - на мою!

Не из-за необоснованной, как мне казалось, капризности, негативизма и вздорности партнерш я, подавленный их холодом, терял силы!

Получается, что, не заметив их, не считаясь с ними, я пытался превратить их в средство для осуществления моих “добрых” намерений, в предмет.

Желая об этот “предмет” погреться и (кому легче, что неосознанно?) властвовать над ним, я сам подпадал под его власть. Становился предметом без инициативы, то есть без сил!

И не ведал о том, что здесь манипулятором и жертвой собственных неудавшихся манипуляций был, как я теперь понимаю, я сам!

Не потерять бы этого понимания!...

Если бы так существовал мой пациент, я бы предложил ему подумать о том, не пристает ли он к женщинам лишь потому, что чувствует себя не способным их заинтересовать. Предложил бы разобраться, почему он чувствует себя никому не нужным?!

Действительно: от чего мы чувствуем себя нелюбимыми?!

Неподражаемая способность...

Вторую неделю не могу толком взяться за эти записки.

То машину надо было ремонтировать. То суета праздников. То захваченность, почти до лихорадки, иными проблемами на работе (противоречивые отношения с Эрнестом и проблематичный приход студентки - медика), гриппом болела Валерия Егоровна...

А в действительности предстоит продолжать анализ “открытого” поведения нашего деликатного психолога, но что-то удерживает.

Вот и теперь: сел за машинку, а “хожу” вокруг да около.

Подранки и “Девушка с голубыми волосами”

Мне всегда казалось, что мой коллега открыт. Не мешает партнерше проявлять собственную инициативу. Даже подчеркивает это постоянным как бы самоустранением: “Как хотите!”, "Если вы хотите?”. Он трунит над едва зародившимися, или еще только возможными эротическими импульсами партнерши:

- Стоит ли начинать эту однообразную, примитивную активность?! - На какую активность он намекает, она, “само собой разумеется”, знает. Он, якобы, только озвучивает ее невысказанные сомнения. И тем самым обнаруживает их абсурдность, обесценивает сомнения для нее. Подшучивая, подсказывает ей ее “настоящие” желания. Играя, провоцирует эти желания, оставаясь как бы совершенно сторонним комментатором...

Что-то настораживало.

Что?

Я видел среди участниц его психологического кружка многих молодых женщин, прежде уже “раскрепощенных” его отношением.

Это были внешне привлекательные, артистичные, весьма активные молодые люди с подвижным мышлением, но непременной претензией быть логичными. У некоторых эта претензия иногда даже реализовалась, если девушки не были -очень вовлечены эмоционально.

Все они, как и знакомые мне приятели психолога, казались похожими друг на друга. Все имели одно общее свойство.

Попробую это их свойство описать.

“Девушка с голубыми волосами”

Она знала все!

Высокая она пожимала породистым плечиком:

- Этого ж надо было ожидать!.. - и вкусно жмурилась под большими очками.

- Это же было сразу понятно! - она была понятливая.

- Я так и думала, - она очень быстро думала.

- Конечно, конечно!.. - снова сладко жмурилась и кивала она раньше, чем вы сами успевали догадаться о том, что собираетесь сообщить.

Она была готова, она была заведомо... и всегда знала.

У вас не было никакого шанса ни удивить, ни даже сохранить хотя бы лишь авторство на собственную реплику:

-Знаю, знаю, знаю. Было, было... Не ново...

Красивый, пышный кот! Зевнул, облизнулся и, поуютнее завернувшись в свой хвост, лениво жмурился в кресле...

Она была бы умницей, но, казалось, боясь, чтобы другой не поднял руки первым и целиком поглощенная тем, чтобы успеть, не успевала пользоваться умом для себя.

Она успевала. Хотя бы настолько, чтобы вы ощущали, будто у вас отключили звук. Вы еще раскрываете рот, но уже ничего не говорите. Впрочем, чтобы не мучаться ощущением безнадежной своей пошлости, вы можете... иронизировать. Над собой. Или вообще никогда, ничего... не говоришь. Как и она.

Она не была глупа. Она просто окончила “элитную” школу, где не было девочек.

Мальчиков там не было тоже.

Были одни... знатоки.

Обнаружить неосведомленность слыло дурным топом.

Чем бы ни занимались, там всегда, беспрерывно играли в одну игру: “Я - умный, ты - никто! Ты - умный, я -никто!”. Признаться в незнании того, что ведомо другому, значило признать “никем” - себя.

Ради того, чтобы не ударить лицом в грязь, и ощущать себя на высоте, из выпускников ее школы не одна она сделала все, чтобы доказать себе, что мир - сборище идиотов или... пустыня, а жизнь - дерьмо.

Всяк мерит на свой аршин!

(Из цикла “Бег с барьерами", 1987 год)

Они все, не только девушки, но и молодые люди, были как-то беспредметно, теоретично говорливы и “умненьки”. И свою “умненькость” - именно так приходилось сказать -они, словно мелкие кружева, плели из бесплатных ниток. В их умничанье, казалось, не было ни масштаба, ни вообще содержания. Они словно пели с чужого голоса. Это “пение” они предпочитали факту собственного существования.

Женщины обесценено воспринимали свою женственность.

Мужчины вовсе не интересовались в себе ничем, кроме безобразного теоретизирования.

Повторю.

Все знакомые мне приятельницы (и приятели) психолога, независимо от их природной привлекательности и обаяния, казалось, любили и ценили в себе только эту, неоплодотворенную собственным сомнением и собственным открытием -своим творчеством - теоретичность, “умненькость”.

Теоретичность воспринималась, пустой, передразненной, попугайной. Она не имела характера, не выражала их или их интересов. Напротив - мешала самовыражению. Весьма затрудняла молодым людям внимание ко всему в себе, что этой теоретичностью не являлось. Затрудняла самоосознание, познание и понимание себя.

Относясь к своей женственности, как к пустяку несущественному, или как к средству для использования в целях, найденных “умненькостью”, женщины, казалось, каждомгновенно себя насилуют или готовы изнасиловать.

Мужчины занимались изысканием теоретических обоснований бытия и поступков. И, видимо, выбрали идеалом собственного существования виртуальную тень.

Они, по сути, и были тенями “Девушки с голубыми волосами” из давнего моего цикла - бледными ее тенями.

И общей всем этим молодым людям обоего пола была похожесть на механизмы без обратной связи, запрограммированные словами. Похожесть на загипнотизированные существа.

Не замечая вне слов себя, они не замечали и других. Надеялись понять всех через выяснение их словесных программ -“системы фраз”. Обезличив себя, эти молодые люди воспринимали и других людей без лиц.

С чьего голоса они пели? Кого передразнивали?

Любовь к кому вынудила их отказаться от всякой иной любви и от интереса даже к себе? Какое предпочтение обезличило их, раздвоило, отвернуло внимание от факта собственной жизни?f

С чем-то таким мы уже сталкивались. С чем?

Ну, конечно Же! Мы же в этом разбирались в самом начале.

Здесь результат очень похож, на тот, что получился с дочерью у мамы Валерии Егоровны. Помните?

“Дозволив” дочери любое самое бездушное отношение ко всем, как к предметам, она, как предательство “сироты-мамы”, запретила той только любить кого-нибудь как людей. За "верность” обещала свою любовь. Прямо героиня Ани Жирардо!

Эти ребята тоже были свободны ото всех!

Первое, что настораживало в манере психолога “не мешать проявляться инициативе других”, это то, что все, кого он “привел” в группу, проявляли себя абсолютно безлико. Как угодно активно, умненько, выкрутасно, вычурно даже... Но без открытия, без новизны, самим себе несвойственно - скучнейше предсказуемо... Как-то не по-человечески безвинно? Безынициативно!

Их живое, иногда обаятельное поведение проявлялось лишь настолько, насколько было бесконтрольно, незамечено ими самими.

Они производили впечатление людей, движимых чувством неполноценности и вызывали сострадание, как подранки.

Кто ты рядом с Вечностью?

Второе. Убедительное сокрытие тридцатилетним мужчиной собственной инициативы было сознательным, ответственным, полностью продуманным, энергичным, весьма инициативным действием.

Предоставление другому возможности проявиться. Ироничное, по принципу “не делай того-то”, подсказывание фабулы, якобы желаемых партнером проявлений. Доброжелательное по форме и безразличное, по сути, подтрунивание надо всем, чего партнер мог бы стесняться, считать своими пороками, недостатками. А вместе с тем, походя, и - надо всеми остальными свойствами партнера. Все в манере психолога общаться - на деле обезразличивало, вместе с мнимыми пороками, все свойства другого. Обезразличивало само ваше, а с вами и всех людей, существование вообще.

Только вечное имеет смысл. А что ты рядом с Вечностью?!

Принявший это отношение человек начинал ощущать себя никтожеством и ничтожеством: “Все мы козявки, и что мы тут делаем, не имеет значения! Все сойдет!”.

Скованность, страх ошибиться проходили. Но приходила не свобода человека, а раскованное существование пищевой трубки, раздражающей приложенный к ней центр удовольствия.

Ощущалась свобода для никтожества. “Как просто быть ни в чем не виноватым!..”.

Кто будет доволен собой, ощущая себя свободной бессмысленностью?!

- Разве имеет смысл жизнь!?

Наши рекомендации