Обычные представления об истории философии 5 страница

Поэтому Гегелю удалось рассмотреть историю философии, не теряя из поля зрения ни единства идеи в различных системах, ни различия и особенности их. Его исходная идея столь же мало является неопределенной, амальгамированной, снимающей раз­личия, как и ограниченной, исключительной и нетерпимой, так что он должен был совершить насилие с помощью оков некоторых абстрактных понятий и формул над особенным, чтобы приспосо­бить его к этой идее. Она содержит в себе самой принцип беспре­пятственного, свободного развития и обособления, ее основным положением является не «я живу и даю жить», а «я живу, давал жить». Ее определения имеют такой универсальный, такой элас­тичный и одновременно проникающий характер и столь же боль­шую пассивность, как и активность, что они не только не сводятся к индивидуальности каждого предмета, но, наоборот, объединяют в себе и воспринимают каждую особенность, не нарушая ее само­стоятельности. Если мы где либо и найдем дисгармонию между ис­торическим предметом и понятием и изложением его, которое дает Гегель, то ее основой является не сам принцип, а тот всеобщий предел, который может лежать в индивидууме между идеей и ее осуществлением...

История философии отнюдь не является историей случай­ных субъективных мыслей, то есть историей отдельных мнений. Если скользить по ее поверхности, то она, кажется, сама дает нам

основание для подобного предложения, не предоставляя ничего кроме смены различных систем, в то время как истина едина и не­изменна. Однако истина не является единой в смысле абстрактного единства, то есть она не простая мысль, которой противостоит раз­личие; она является духом, жизнью, самоопределяющим и разли­чающим единством, то есть конкретной идеей. Различие систем имеет свое основание в самой идее истины; история философии яв­ляется не чем иным, как временной экспозицией различных опре­делений, которые вместе составляют содержание самой истины. Истинная объективная категория, в которой она должна рассмат­риваться, есть идея развития. Она является сама по себе разум­ным, необходимым процессом, непрерывно продолжающимся ак­том познания истины; различные философские системы есть поня­тия, определяемые идеей, необходимые образы ее: необходимые не но внешнем смысле, когда основателя какой-либо системы побуж­дают идеи его предшественников, и таким образом, одна система обусловливается другой, необходимы в наивысшем смысле, когда мысль, составляющая принцип системы, выражает определение абсолютной идеи, самое истину, существенную реальность, кото­рая поэтому в ряде развития должна была само по себе появиться в качестве самостоятельной философской системы. История философии поэтому имеет дело не с прошедшим, а с настоящим, сего­дня еще живущим. С каждой философской системой исчезает не сам принцип, а только то, чем этот принцип стремится быть: абсо­лютным определением, целым определением абсолютного. Более поздняя и более содержательная философская система всегда со­держит в себе самые существенные определения принципов пред­шествующих систем. Изучение истории философии является по­этому изучением самой философии. История философии является системой. Кто ее по-настоящему поймет и отдифференцирует от формы преходящего и внешних условий истории, тот увидит саму абсолютную идею, как она развивается внутри самой себя, в эле­менте чистого мышления.

Хотя сам по себе процесс развития истории философии яв­ляется необходимым, независимым от внешних условий процессом развития идей, и хотя история философии сама есть не что иное, как преходящее развертывание вечных, внутренних самоопреде­лений или различий абсолютной идеи, однако одновременно она находится в неразрывной связи с мировой историей. Философия отличается от остальных образов духа только тем, что она понимает истинное, абсолютное как мысль или в форме мысли. Тот же дух и содержание, которое выражается и представляется наглядно в элементе мышления как философия одного народа, содержится и выражается также в религии, искусстве, политическом состоянии, по в форме фантазии, представления, чувственности вообще. От­ношение философии к остальным образам духа и наоборот нужно

поэтому мыслить себе, руководствуясь не пустым представлением влияния, а, напротив, категорией единства. «Мыслящее постиже­ние идеи есть вместе с тем поступательное движение, наполненное целостно развитою действительностью, такое поступательное движение, которое имеет место не в мышлении индивидуума, во­площается не в некотором единичном сознании, а выступает перед нами всеобщим духом, воплощающимся во всем богатстве своих форм во всемирной истории. В этом процессе развития случается поэтому, что одна форма, одна ступень идеи осознается одним народом, так что данный народ и данное время выражают лишь данную форму, в пределах которой этот народ строит свой мир и совершенствует свое состояние; более же высокая ступень появля­ется, напротив того, спустя много веков у другого народа». «Но каж­дая система философии именно потому, что она отображает осо­бенную степень развития, принадлежит своей эпохе и разделяет с нею ограниченность».

Внешнее происхождение философии не является поэтому независимым от времени и места. Аристотель говорит, что фило­софствовать начали лишь после того, как предварительно позабо­тились об удовлетворении необходимых жизненных потребностей. Однако имеется потребность не только физическая, но и политиче­ская и потребности другого рода. Подлинная философия, филосо­фия, взятая в строгом смысле слова, начинается поэтому, по Геге­лю, не на Востоке, хотя именно там достаточно философствовали и там находят массу философских школ. Философия начинается только там, где есть личная и политическая свобода, где субъект относит себя к объективной воле, которую он познает как свою соб­ственную волю, к субстанции, к общему вообще таким образом, что он в единстве с ней получает свое Я, свое самосознание. А это имеет место не на Востоке, где высшей целью является бессознательное погружение в субстанцию, а только в греческом и германском мире. Греческая и германская философия и являются поэтому двумя главными формами философии.

Фейербах Л. История философии: в 3-х т. Т. 2. - М., 1967. - С. 7-9, 11-14.

А.И.ГЕРЦЕН

Стоит ли говорить что-нибудь в опровержение плоского и нелепого мнения о бессвязности и шаткости философских систем, из кото­рых одна вытесняет другую, все всем противоречат, и каждая за­висит от личного произвола? Нет. У кого глаза так слабы, что за на­ружной формой явления они не могут разглядеть просвечивающее внутреннее содержание, не могут разглядеть за видимым многооб­разием невидимое единство, тому, что ни говори, история науки

будет казаться сбродом мнений разных мудрецов, рассуждающих каждый на свой салтык о разных поучительных и наставительных предметах и имевших скверную привычку непременно противоре­чить учителю и браниться с предшественниками: это атомизм, ма­териализм в истории; с этой точки зрения не одно развитие науки, а вся всемирная история кажется делом личных выдумок и стран­ного сплетения случайностей — взгляд антирелигиозный, принад­лежавший некоторым из скептиков и недоученной толпе. Все су­щее со времени имеет случайную, произвольную закраину, выпа­дающую за пределы необходимого развития, не вытекающую из понятия предмета, а из обстоятельств, при которых оно одействоряется; только эту закраину, эту перехватывающую случайность и умеют разглядеть некоторые люди и рады, что во вселенной такой же беспорядок, как в их голове. Ни один маятник не. удовлетворяет общей формуле, которая выражает закон его размахов, ибо в фор­мулу не вводится случайный вес пластинки, на которой он висит, ни случайное трение; ни один механик, однако, не усомнится в ис­тине общего закона, снявшего в себе случайные возмущения и представляющего вечную норму размахов. Развитие науки во вре­мени сходно с практическим маятником — оптом оно совершает нормальный закон (который здесь во всей алгебраической всеобщ­ности делается логикой), но в частностях везде видны видоизмене­ния временные и случайные. Часовщик-механик может со своей точки зрения, не забывая о трении, иметь в виду общий закон, а ча­совщик-работник только и видит беззаконное отступление част­ных маятников. Разумеется, что историческое развитие филосо­фии не могло иметь ни строгой хронологической последовательно­сти, ни сознания, что каждое вновь являющееся воззрение — дальнейшее развитие прежнего. Нет, тут было широкое место сво­боде духа, даже свободе личностей, увлеченных страстями; каж­дое воззрение являлось с притязанием на безусловную, конечную истину, оно отчасти и было так в отношении к данному времени; для него не было высшей истины, как та, до которой он достиг; если бы мыслители не считали своего понятия безусловным, они не мог­ли бы остановиться на нем, а искали бы иное; наконец, не надобно забывать, что все системы подразумевали, провидели гораздо более, нежели высказали; неловкий язык их изменял им. Сверх сказанного, каждый действительный шаг в развитии окружен ча­стными отклонениями; богатство сил, брожение их индивидуаль­ности, многообразие стремлений прорастают, так сказать, во все стороны; один избранный стебель влечет соки далее и выше, но современное сосуществование других бросается в глаза. Искать в ис­тории и в природе того внешнего и внутреннего порядка, которое вырабатывает себе чистое мышление в своем собственном элемен­те, где внешность не препятствует, куда случайность не восходит, куда самая личность не принята, где нечему возмутить стройного

развития, значит вовсе не знать характера истории и природы. С такой точки зрения разные возрасты одного и того же лица могут быть приняты за разных людей. Посмотрите, с каким разнообрази­ем, с какой разметанностью во все стороны животное царство вос­ходит по единому первообразу, в котором исчезает его многообра­зие, посмотрите, как каждый раз, едва достигнув какой-нибудь формы, род распадается во все стороны едва исчислимыми вариа­циями на основную тему, иные виды забегают, другие отлетают, третьи составляют переходы и промежуточные звенья, и весь этот беспорядок не скрывает внутреннего единства для Гете, для Жоф-фруа Сент-Илера: он только непонятен для неопытного и поверхностного взгляда.

Впрочем, даже и поверхностный взгляд в развитии мышления найдет собственно один резкий и трудно понятный перелом: мы говорим о переходе древней философии в новую; их сочленение схоластикой, их необходимое соотношение не бросается в глаза - в этом сознаться надобно; но если мы допустим (чего вовсе не было), что тут было обратное шествие, можно ли отрицать, что вся древ­няя философия одно замкнутое, художественное произведение целости и стройности поразительной. Можно ли отрицать, что в своем отношении философия новейших времен, рожденная из расторженной и двуначальной жизни средних веков и повторившая в себе эту расторженность при самом появлении своем (Декарт и Бэкон), правильно устремилась на развитие до последней крайности обоих начал и, дойдя до конечного слова их, до грубейшего материализма и отвлеченнейшего идеализма, прямо и величест­венно пошла на снятие двуначалия высшим единством. Древняя философия пала оттого, что она не изведала всей сладости и всей горечи отрицания, не знала всей мощи духа человеческого, сосре­доточенного в себе, в одном себе. Новая философия, с своей сторо­ны, была лишена того реального, жизненного, слитно-обнимающе-го форму и содержание античного характера; она теперь начинает приобретать его, и в этом сближении их раскрывается на самом деле их единство, оно обличается в самой недостаточности их друг без друга. Одна истина занимала все философии во все времена; ее ви­дели с разных сторон, выражали разно, и каждое созерцание сде­лалось школой, системой. Истина, проходя рядом односторонних определений, многосторонне определяется, выражается яснее и яснее; при каждом столкновении двух воззрений отпадает плева за плевой, скрывающая ее. Фантазии, образы, представления, кото­рыми старается человек выразить свою заповедную мысль, улету­чиваются, и мысль мало-помалу находит тот глагол, который ей принадлежит. Нет философской системы, которая имела бы нача­лом чистую ложь или нелепость: начало каждой — действитель­ный момент истины, сама безусловная истина, но обусловленная, ограниченная односторонним определением, не исчерпывающим



еe. Когда вам представляется система, имевшая корни и развитие, имевшая свою школу с нелепостью в основании — будьте настолько полны благочестия и уважения к разуму, чтобы прежде осуждения посмотреть не на формальное выражение, а на смысл, в котором сама школа принимает свое начало, и вы непременно найдете односто­роннюю истину, а не совершенную ложь. Оттого каждый момент развития науки, проходя как односторонний и временный, непре­менно оставляет и вечное наследие. Частное, одностороннее вол­нуется и умирает у подножия науки, испуская в нее вечный дух твой, вдыхая в нее свою истину. Призвание мышления в том и со­стоит, чтобы развивать вечное из временного!

Герцен А. И. Письма об изучении природы // Собрание сочинений: в 30-ти т. Т.З. —М., 1954. — С. 129—138.

Ф. ЭНГЕЛЬС

Великий основной вопрос всей философии, в особенности новей­шей философии, есть вопрос об отношении мышления к бытию.

Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии // Собрание сочинений. Т. 21. —С. 282.

Высший вопрос всей философии, вопрос об отношении мышления к бытию, духа к природе, имеет свои корни, стало быть не в лишней степени, чем всякая религия, в ограниченных и невежественных представлениях людей природа дикости. Но он мог быть поставлен со всей резкостью, мог приобрести все свое значение лишь после того, как население Европы пробудилось от долгой спячки христи­анского средневековья. Вопрос об отношении мышления к бытию, о том, что является первичным: дух или природа — этот вопрос, игравший, впрочем, большую роль и в средневековой схоластике, попреки церкви принес более острую форму: создан ли мир Богом или существует от века?

Философы разделились на два больших лагеря сообразно тому, как отвечали они на этот вопрос. Те, которые утверждали, что дух существовал прежде природы, и которые, следовательно, и конечном счете, так или иначе признавали сотворение мира — нередко еще более запутанный и нелепый вид, чем в христианстве, — составили идеалистический лагерь. Те же, которые основ­ным началом считали природу, примкнули к различным школам материализма.

Ничего другого первоначально и не означают выражения: Идеализм и материализм, и только в этом смысле они здесь и упо­требляются...

Но вопрос об отношении мышления к бытию имеет еще и крутую сторону: как относятся наши мысли об окружающем нас мире к самому этому миру. В состоянии ли наше мышление позна-

вать действительный мир, можем ли мы в наших представлениях и понятиях о действительном мире составлять верное отражение действительности? На философском языке этот вопрос называет­ся вопросом о тождестве мышления и бытия.

Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии. — С. 283.

Н. А. БЕРДЯЕВ

Возможны разнообразные классификации типов философии. Но через всю историю философской мысли проходит различие двух типов философии. Двойственность начал проникает всю филосо­фию и эта двойственность видна в решении основных проблем фи­лософии. И нет видимого объективного принуждения в выборе этих разных типов. Выбор между двумя этими типами философ­ских решений свидетельствует о личном характере философии. Два типа философии я бы предложил расположить по следующим проблемам: 1) примат свободы над бытием и примат бытия над свободой, это первое и самое главное; 2) примат экзистенциально­го субъекта над объективированным миром или примат объекти­вированного мира над экзистенциальным субъектом; 3) дуализм или монизм; 4) волюнтаризм или интеллектуализм; 5) динамизм или статизм; 6) творческий активизм или пассивная созерцатель­ность; 7) персонализм или имперсонализм; 8) антропологизм или космизм; 9) философия духа или натурализм. Эти начала могут быть по-разному комбинированы в разных философских систе­мах. Я решительно избираю философию, в которой утверждается примат свободы над бытием, примат экзистенциального субъекта над объективированным миром, дуализм, волюнтаризм, дина­мизм, творческий активизм, персонализм, антропологизм, фило­софия духа. Дуализм свободы и необходимости, духа и природы, субъекта и объективации, личности и общества, индивидуального и общего для меня является основным и определяющим. Но это есть философия трагического. Трагическое вытекает из примата свободы над бытием. Только утверждение примата бытия над сво­бодой бестрагично. Источник трагического для философского по­знания лежит в невозможности достигнуть бытия через объекти­вацию и общения через социализацию, в вечном конфликте между «я» и «объектом»; в возникающей отсюда проблеме одиночества, как проблемы познания, в одиночестве философа и в философии одиночества. Это связано также с различием между философией многопланности человеческого существования и философией однопланности.

Бердяев Н. А. И мир объектов. Опыт философии одиночества и общения. — Париж, 1931. —С. 25.

Ж. ЛАКРУА

Мы исповедуем концепцию философии как открытой системы... Закономерно, что имеется множество систем. И эти системы, буду­чи инструментами выражения существования, а не конечной це­пью, должны постоянно дополняться и совершенствоваться под воздействием реальности... Понятие открытой системы в то время включает необходимость существования множества систем, то есть различных и личных вер... Аутентичное существование — это ис­точник всякой философии. Философствовать значит универсализировать духовный опыт, переводя его в термины, доступные для всех. Поскольку личностных опытов множество, постольку необхо­димо и множество систем... Идея единственной системы, замкнутой нa самой себе, по существу ложна. Если мы попытаемся закрыть ре­альность только в одной из наших систем, тем самым мы признаем ограниченность реального, наше господство над ним, а значит оно не существует, а является нашим произведением. Напротив, реаль­ность постигается в качестве таковой именно потому, что она не создана нами. Она всегда выходит за наши пределы, предписывает нам и превосходит нас. Человек бессилен достичь всей реальности, сравняться в познании с существованием, даже со своим собствен­ным существованием, и это порождает разнообразие систем, не только закономерным, но и необходимым образом...

Но если разнообразие систем закономерно, то единство сис­темы необходимо каждому существованию. Таким образом множе­ство систем необходимо для человечества, но каждый человек дол­жен иметь только одну. Это означает, что всякая философская сис­тема персональна. Моя система — это мое средство через познание пребывать в бытии. Закономерно возникает вопрос: если она есть наиболее глубокое выражение моей личности, то может ли она быть безличной. Персонализм единственное учение, которое спо­собно объединить в одно целое уважение к своей системе с уваже­нием к другим системам, так сказать, к другим личностям. Для то­го, чтобы это было возможно, необходимо также, чтобы моя систе­ма была открыта к другим системам: как моя личность открыта другим личностям, чтобы мое доверие совершенствовалось на ос­нове совершенствования доверия других личностей, чтобы мои конструкции беспрестанно видоизменялись под влиянием контак­тов со всеми другими существованиями.

Итак всякая система истинна. В качестве таковой она есть мой взгляд на реальность. Система становится ложной, если этот взгляд претендует быть всеобщим и исчерпывающим. Заблуждение начи­нается тогда, когда система становится систематичной...

Всякое конечное существование есть вдохновение, то есть беспокойство. Это прежде всего относится к мыслящему существованию. Беспокойство это то, что толкает творить систему, чтобы

описать реальность, преодолеть его безграничность и реконструи­ровать его. Человеческая философия не может быть философией ни счастливого, ни несчастного, а беспокойного создания. Поль Декостер говорил, что беспокойство — это единственная постоянная фи­лософская ценность. Оно есть опыт, который не запрещает никакой другой опыт. Системы проходят, а оно живет. Беспокойство внешне похоже на сомнение. Однако оно имеет существенное отличие: со­мнение — это рациональная рефлексия, в то время как беспокойство интегральное состояние души. Беспокойная душа не сомневается, что она существует. Она уверена в своем существовании, хочет срав­няться с Бытием, но не знает как это сделать. И система это только бесконечно продолжающееся усилие, чтобы уравнять познание с моим беспокойным существованием...

Философ — это тот человек, который субъективное беспо­койство заключает в определенную систему.

Лакруа Ж. Марксизм, экзистенциализм, персонализм

(присутствие вечности во времени). — 7-е изд.

— Париж, 1966. — С. 68-75.

Всякая истинная философия одновременно персональна и уни­версальна: персональна в том, что она связана с существованием философа; универсальна в том, что она поднимает это существо­вание до сущности и заключает в систему... А это означает, что фи­лософия имеет прямое отношение к пережитому. Ницше говорил, что философское произведение — это универсализированная описанием его собственная жизнь, хотя то, что относится к фило­софии Канта или Шопенгауэра, не может быть представлено про­сто как «биография души», но в первом случае это «рассудок», а во втором «характер».

Всякая философия рождается от беспокойства, которое пы­тается преодолеть мыслитель, никогда полностью не достигая этой цели. Ее можно рассматривать как психоанализ в двойном смысле, а именно как анализ и лечение. Ее побудительный мотив — это устрем­ленность к внешнему и внутреннему миру. Она отказывается от на­силия, поскольку мир — это обмен словами, а насилие разрешается в спорах. Но такая гармония никогда не выступает в качестве отправ­ной точки. Отсюда следует та ностальгия, которая ощущается как неудовлетворенное беспокойство. Философия — это ностальгия вдохновенного бытия о самом себе, говорил Новалис. И представля­ется, что невозможно лучше раскрыть ее сущность. Эта же идея до­вольно ясно присутствует и у Маркса: конечной целью Марксова мы­шления является стремление сделать мир человеческой обителью,где человек смог бы жить сам по себе.

Однако философия — это не только форма реализации бес­покойства и ностальгии. Через философствование можно прийти к бытию, к Я. Философия это вопрошающее мышление. Но постанов-

ка вопроса перед самим собой предполагает врожденную уверен­ность, предварительную очевидность... Философия — это возвы­шение личного существования до универсального разума. Гегель говорил, что сова Минервы вылетает ночью. Философия — это то, что пробуждается позже, после трудов и дней. Но если он пробуж­дается позже в качестве философа, то встает раньше в качестве че­ловека. И в этом качестве он причастен ко всем проблемам других людей. Он размышляет о действиях людей и результатах этих дей­ствий, стремится сопоставить их друг с другом, поставить в отно­шение к целому. В результате он создает открытую систему... Именно в этом мы можем поддержать идею философии как строгой науки: система полностью рациональна, даже если она не является собственно наукой.

Философия — это рефлексия, то есть мышление о мышле­нии. В определенном смысле философ не отличается от других как мыслитель. Каждый человек мыслит. Мышление необходимо человеку даже просто для того, чтобы пересечь улицу... Но фило­софское мышление — это вторичное мышление, обращенное к первичному, существование которого оно предполагает. Таким образом философия не выступает только как созидание. Она опи­рается на данное. Философия — это преобразование человечес­ким духом данного, движение Опыта. И если хотите, это движе­ние необработанного сырья, данного чувственных ощущений, ис­торических ситуаций, многочисленных знаний, приобретенных индивидом и человечеством, всего того, что происходит с нами извне и изнутри через опыт с самими вещами, но отражается ду­хом и благодаря самому этому действию становится значимым содержанием. Иначе говоря, это тематизация — необдуманного, систематизации и структурирования. В этом, если хотите, и со­стоит научный аспект философии. Те, кто пренебрегают им, пре­небрегают и философией.

Лакруа Ж. Персонализм как антиидеология. -Париж, 1972 .- С. 35-38.

тема 3
Античная философия

3. 1. Раннегреческая натурфилософия

ФАЛЕС

Аристотель. Метафизика 1—3.983 в 6. Большинство первых фи­лософов полагали начала, относящиеся к разряду материи, един­ственными началами всех вещей; из числа все сущее [вещи] состо­ят, из чего, как из первого они возникают и во что, как в последнее они уничтожаются... Это они полагают элементом и это началом сущих [вещей].

Там же. 983 в 18. Однако количество и вид такого начала не все определяют одинаково. Так, Фалес, родоначальник такого рода философии, считает [материальное начало] водой, поэтому он и ут­верждает, что земля — на воде. Вероятно, он вывел это воззрение из наблюдения, что пища всех [существ] влажная и что тепло как таковое рождается из воды и живет за счет нее, а «то, из чего все возникает», это [по определению] и есть начало всех [вещей]. Вот почему он принял это воззрение, а также потому, что сперма всех [живых существ] имеет влажную природу, а начало и причина рос­та содержащих влагу [существ] — вода.

АНАКСИМАНДР

Диоген Лаэрций II, 1—2. Анаксимандр, сын Праксиада, милетец. Он утверждал, что начало и элемент (стихия) есть бесконечное (apeiron), не определял [это бесконечное] как «воздух», «воду» или какой-нибудь другой определенный элемент. Он учил, что части изменяются, целое же (универсум) остается неизменным, что Зем­ля покоится посредине [космоса], занимая центральное местополо­жение [в силу шарообразности], а также, что Луна сияет ложным светом и освещается Солнцем, в Солнце [по величине] не менее Земли ее чистейший огонь.

Симплиций. Phys. 24,11. Из полагающих одно движущееся и бесконечное [начало]. Анаксимандр, сын Праксиада, милетец, преемник и ученик Фа леса, началом и элементов сущих [вещей] полагал бесконечное, первым ввел это имя начала. Этим [началом] он считает не воду и не какой-нибудь другой из так называемых элементов, но некую бесконечную природу, из которой рождаются небосводы [миры] и находящиеся в них космосы. А из каких [начал] вещам рождены, в те же самые и гибель совершается по роковой задолженности, как он об этом сам говорит довольно поэтическими



словами. Ясно, что подметив взаимопревращение четырех элемен­тов, он не счел ни один из них достойным того, чтобы принять его субстрат [остальных], но [признал субстратом] нечто иное, отлич­ное от них. Возникновение он объясняет не инаковением [качест­венным превращением] первоэлемента, но определением противо­положностей вследствие вечного движения. Поэтому Аристотель и поставил его в один ряд с философами типа Анаксагора.

АНАКСИМЕН

Симплиций. Phys. 24,26. Анаксимен, сын Эвристата, милетец, ко­торый был учеником Анаксимандра, так же, как и он, полагал, что субстратная естественная субстанция одна и бесконечна, но в от­личие от него [считает ее] не неопределенной, а [конкретно] опреде­ленной, полагая ее воздухом. Сущностные различия он свел к раз­реженности и плотности. Разрежаясь [воздух] становится огнем, сгущаясь — ветром, потом облаком, [сгустившись] еще больше — водой, потом землей, потом камнями, а из них — все остальное. Движение же, так же [как и Анаксимандр] полагает вечным и счи­тает его причиной изменения.

ГЕРАКЛИТ ЭФЕССКИЙ

Климент Strom V, 105. Этот космос тот же самый для всех, не со­здал никто из богов, не из людей, но он всегда был, есть и будет веч­но живым огнем, мерами разгорающимся и мерами погасающим.

Максим Тирский XII, 4. Огонь живет смертью земли, воздух живет смертью огня, вода живет смертью воздуха, а земля — смер­тью воды.

Ипполит Refut. IX, 10. Грядущий огонь все обоймет и все рассудит.

Аэций 17, 22. Гераклит [учит], что вечный круговращаю-щийся огонь [есть бог], судьба же — логос (разум), созидающий сущее из противоположных стремлений [27]. Гераклит: все про­исходит по определению судьбы, последняя же тождественна с необходимостью.

Арий Дидим у Евсевия. Praep Nang XV, 20. На входящих в ту же самую реку набегают все новые и новые волны.

Ипполит Refut IX, 9. Признак мудрости — согласится не мне, но логосу внемля, что все едино.

ПИФАГОР

Аэций 13, 8. Самосец Пифагор, сын Миссары, первый назвавший философию этим именем [признает началами числа и заключаю­щиеся в них соразмерности, которые он прививает гармониями, элементы же, называемые геометрическими [он считает] состоя-

щими из тех и других [начал]. Опять же [он принимает] и в началах монаду и неопределенную диаду. Одно из начал у него устремля­ется к действующей и видовой причине, каковая есть бог — ум, другая же [относится] к причине страдательной и материальной, каковая есть видимый мир.

Аэций II, 6,5, Пифагор говорит, что пять телесных фигур, ко­торые называются также математическими: из куба [учит он] воз­никла земля, из пирамиды — огонь, из октаэдра — воздух, из ико­саэдра — вода, из додекаэдра — сфера Вселенной [т. е. эфир].

Элейская школа: Парменид и Зенок ПАРМЕНИД

Псевдо-Плутарх. Strom. 5. Он объявляет, что согласно истинно­му положению вещей, Вселенная вечна и неподвижна. Возникно­вение же относится к области кажущегося, согласно логичному мнению бытия. И ощущения он изгоняет из области истины. Он го­ворит, что если что-нибудь существует сверх бытия, то оно не есть бытие. Небытия же во Вселенной нет. Вот таким-то образом он оставляет бытие без возникновения.

Наши рекомендации