Обычные представления об истории философии 4 страница

Всякий и так давно знает, что в философии, тем более в ме­тафизике, все шатко, несчетные разные концепции, позиции и школы сталкиваются и раздирают друг друга — сомнительная сумятица мнений в сравнении с однозначными истинами и дости­жениями, с выверенными, как говорится, результатами наук. Вот где источник всей беды. Философия, а прежде всего именно мета­физика, просто еще пока не достигла зрелости науки. Она дви­жется на каком-то отсталом этапе. Что она пытается сделать со времен Декарта, с начала Нового времени, подняться до ранга на­уки, абсолютной науки, ей пока не удалось. Так что нам надо про-

сто все силы положить на то, чтобы она в один прекрасный день достигла успеха. Когда-нибудь она твердо встанет на ноги и пой­дет выверенным путем науки — на благо человечества. Тогда мы узнаем, что такое философия.

Или все надежды на философию как абсолютную науку — одно суеверие? Скажем, не только потому, что одинока или отдельные школы никогда не достигнут этой цели, но и потому, что сама постановка такой цели — принципиальный промах и непри­знание глубочайшего существа философии. Философия как аб­солютная наука— высокий, непревосходимый идеал. Так ка­жется. И все-таки возможно, измерение ценности философии идей науки есть уже фатальнейшее принижение ее подлиннейшего существа.

Если, однако, философия вообще и в принципе не наука, к чему она тогда, на что она тогда еще имеет право в кругу университетских наук? Не оказывается ли тогда философия просто проповедью некоего мировоззрения? А мировоззрение? Что оно такое, как не личное убеждение отдельного мыслителя, приведенное в систему и на некоторое время сплачивающее горстку приверженцев, которые вскоре сами построят свои системы? Не обстоит ли тогда дело с философией словно на какой-то большой ярмарке?

В конечном счете истолкование философии как мировоз­зренческой проповеди — ничуть не меньшее заблуждение, чем ее характеристика как науки. Философия (метафизика) — ни наука, ни мировоззренческая проповедь. Но что в таком случае достает­ся на ее долю? Для начала мы делаем лишь то негативное заявле­ние, что в подобные рамки ее не вгонишь. Может быть она не подда­ется определению через что-то другое, а только через саму себя и в качестве самой себя — вне сравнения с чем-либо,из чего можно было бы добыть ее позитивное определение. В таком случае фило­софия есть нечто самостоятельное последнее.

б) К сущностному определению философии не ведет околь­ный путь сравнения с искусством и религией.

Философия вообще не сравнима ни с чем другим? Может быть, все-таки сравнима, пускай лишь негативно, с искусством и с религией,под которой мы понимаем не церковную систему. Почему же тогда нельзя было точно так же сравнить философию с наукой? Но ведь мы не сравнивали философию с наукой, мы хотели опреде­лить философию как науку. Тем более не собираемся мы и опреде­лять философию как искусство или как религию. При всем том срав­нении философии с наукой есть неоправданное снижение ее суще­ства, а сравнение с искусством и религией, напротив, — оправданное и необходимое приравнивание по существу. Равенство, однако, не означает здесь одинаковости.

Стало быть, мы сумеем обходным путем через искусство и религию уловить философию в существе? Но не говоря даже о всех трудностях, которые сулит подобный путь, мы посредством новых сравнений опять не схватим существо философии — сколь ни близко сосуществуют с ней искусство и религия, — если прежде уже не увидим это существо в лицо. Ведь только тогда мы сумеем отмыть от него искусство и религию. Так что и здесь нам дорога за­крыта, хотя на нашем пути нам встретится то и другое, искусство и религия.

Опять и опять во всех подробных попытках постичь филосо­фию путем сравнения мы оказываемся отброшены назад. Обнару­живается: все три пути, по существу, — никуда не ведущие околь­ные пути. Постоянно отбрасываемые назад с нашим вопросом, что такое философия, что такое метафизика сама по себе, мы оказа­лись загнаны в тесноту. На каком опыте нам узнать, что такое сама по себе философия, если нам приходится отказаться от всякого окольного пути?

в) Подход к сущностному определению философии путем историко-графической ориентировки как иллюзия.

Остается последний выход: осведомиться у истории. Фило­софия — если таковая существует — возникла все-таки не вчера. Делается даже странно, почему мы сразу не направились этим пу­тем, через историю, вместо того, чтобы мучить себя бесполезными вопросами. Сориентировавшись при помощи историографии, мы сразу же получим разъяснение относительно метафизики. Мы мо­жем спросить о трех вещах: 1) Откуда идет слово «метафизика» и каково его ближайшее значение? Нам предстанет тут удивитель­ная история удивительного слова. 2) Мы сможем, оперевшись на простое словесное значение, проникнуть в то, что определяется как метафизика. Мы познакомимся с одной из философских дис­циплин. 3) Наконец через это определение мы сумеем пробиться к самой названной здесь вещи.

Ясная и содержательная задача. Только никакая историо­графия еще не даст нам почувствовать, что такое сама по себе мета­физика, если мы заранее уже этого не знаем. Без такого знания все сведения из истории философии остаются для нас немы. Мы знако­мимся с мнениями о метафизике, а не с ней самой. Так что и этот ос­тавшийся напоследок путь ведет в тупик. Хуже того, он таит в себе самый большой обман, постоянно создавая иллюзию, будто исто­риографические сведения позволяют нам знать, понимать, иметь то, что мы ищем.

2. Определение философии из нее самой по путеводной нити изречения Новалиса.

а) Ускользание метафизики (философствования) как чело­веческого дела в темноту существа человека.

Итак, во всех этих обходных попытках характеристики ме­тафизики мы в последний раз провалились. Неужто мы ничего вза­мен не приобрели? И нет, и да. Приобрели мы не определение или что-то вроде того. Приобрели мы, пожалуй, важное и, может быть, сущностное понимание своеобразия метафизики: того, что мы сами перед ней увиливаем, ускользаем от нее как таковой и вста­ем на окольные пути; и что нет другого выбора, кроме как рас­крыться самим и увидеть метафизику в лицо, чтобы не терять ее снова из виду.

Но как возможно потерять из виду что-то, что мы даже и не уловили взором? Как это так: метафизика от нас ускользает, когда мы даже не в состоянии последовать за ней туда, куда она, усколь­зая, нас тянет? Вправду ли мы не можем видеть, куда она усколь­зает, или просто откатывается в испуге от специфического напря­жения, требующегося для прямого схватывания метафизики? Наш негативный результат гласит: философию нельзя уловить и определить окольным путем и в качестве чего-то другого, чем она сама. Она требует, чтобы мы смотрели не в сторону от нее, но добы­вали ее из нее самой. Она сама — то, что мы все-таки о ней знаем, что она и как она? Она сама есть только когда мы философствуем. Философия есть философствование.Это как будто бы очень мало что нам сообщает. Но просто повторяя, казалось бы, одно и то же, мы выговариваем тут большую правду. Указано направление, в котором нам надо искать и заодно направление, в каком от нас ус­кользает метафизика.

Метафизика как философствование, как наше собствен­ное, как человеческое дело, как и куда прикажет ускользать от нас метафизике как философствованию, как нашему собственно­му, как человеческому делу, когда мы сами же люди и есть? Одна­ко, знаем ли мы, собственно, что такое мы сами? Что есть человек? Венец творения или глухой лабиринт, великое недоразумение или пропасть? Если мы так мало знаем о человеке, как может тог­да наше существо не быть нам чужим? Как прикажете филосо­фии не тонуть во мраке этого существа? Философия, — мы как-то вскользь, пожалуй, знаем — вовсе не заурядное занятие, в кото­ром мы по настроению коротаем время, не просто собрание позна­ний, которые в любой момент можно добыть из книг, но мы лишь смутно это чувствуем — нечто нацеленное на целое и предельнейшее, в чем человек выговаривается до последней ясности и ве­дет последний спор. Ибо зачем нам было иначе сюда приходить? Или мы попали сюда не подумав, потому что другие тоже идут или потому что как раз между пятью или шестью у нас свободный час, когда нет смысла идти домой? Зачем мы здесь? Знаем ли мы, с чем связались?

б) Ностальгия как фундаментальное настроение философст­вования и вопросы о мире «конечности», отъединенности.

Философия — последнее выговаривание и последний спор человека, захватывающие его целиком и постоянно. Но что такое человек, что он философствует в недрах своего существа, и что та­кое философствование? Что мы такое при чем? Куда мы стремим­ся? Не случайно ли мы забрели однажды во Вселенную? Новалис говорит в одном фрагменте: «Философия есть, собственно, нос­тальгия, тяга повсюду быть дома». Удивительная дефиниция, ро­мантическая, естественно.

М. Хайдеггер. Основные понятия метафизики. — С. 327.

тема 2

Философский плюрализм:

истолкование

философского творчества

и многообразия

философских учений, школу течений и направлений

Ф. ШЛЕГЕЛЬ

Подлинно целесообразным введением (в философию. — Ред.) могла бы быть только критика всех предшествующих философий, уста­навливающая одновременно и отношение собственной философии к другим, уже существующим...

Совершенно невозможно полностью абстрагироваться от всех предшествующих систем и идей и отвергнуть их все, как это попытался сделать Декарт. К подобному же совершенно новому творению из собственного духа, полному забвению всего, что мыс­лилось прежде, стремился и Фихте, и это также не удалось ему.

Однако совершенно и не нужно стремиться к этому, ибо од­нажды придуманная верная мысль всегда может быть признана в качестве таковой и не только может, но и должна быть воспри­нята последующими поколениями.

Трудности, возникающие при попытке такого введения, очень велики и многообразны.

Ибо если философ хочет распространить свой взгляд на предшествующие философские учения и дать интересные харак­теристики других систем, то помимо его собственной философии у него должен быть неистраченный запас гения, избыток духа, выхо­дящего за пределы собственной системы, — все то, что встречается крайне редко. Поэтому-то подобные вводные обзоры предшеству­ющих философий недостаточны и неудовлетворительны. Они при­держиваются лишь ближайшего — либо стремятся абстрагиро­ваться от всего предшествующего, причем вследствие невозмож­ности подобной абстракции, как о том уже говорилось, неизбежно всплывают реминисценции или опровержения других систем,

либо пытаются опровергнуть или уничтожить непосредственно предшествующую систему, очистить и подвергнуть ее критике, примыкая к ней полностью или частично. Этот метод совершенно недостаточен и неудовлетворителен, ибо одна философская систе­ма опирается на другую, для понимания одной неизменно требуется знание другой, предшествующей ей, и все философии образуют одну связную цепь, знание одного звена которой неизменно требует знания другого...

Все, что мы знаем о философии или что выдается за таковую, можно разделить на пять основных видов: эмпиризм, материа­лизм, скептицизм, пантеизм и идеализм.

Эмпиризм знает только опыт чувственных впечатлений и отсюда все выводит из опыта.

Материализм все объясняет из материи, принимает мате­рию как нечто первое, изначальное, как источник всех вещей.

Скептицизм отрицает всякое знание, всякую философию.

Пантеизм объявляет все вещи одним и тем же, бесконеч­ным единством без всякого различия. У него только одно позна­ние — высшего тождества а = а, то есть негативное познание бес­конечного.

Идеализм все выводит из одного духа, объясняет возникно­вение материи из духа или же подчиняет ему материю.

Из характеристики первых четырех видов следует, что по­следний вид — единственный, который находится на верном пу­ти, то есть является подлинно философским. Поэтому изучение первых должно необходимо предшествовать исследованию по­следнего.

Все эти виды — эмпиризм, материализм, скептицизм и чис­тый пантеизм — тесно связаны между собой и переходят друг в друга; их нельзя назвать философией в собственном смысле, ибо они заключают в себе большое несовершенство.

Шлегель Ф. Развитие философии в двенадцати книгах // Эстетика. Философия. Критика. — М., 1983. — С. 103—105.

Г. В. Ф. ГЕГЕЛЬ

Внешнюю историю имеют не только религия, но и другие науки, и между прочим также и философия. Последняя имеет историю возникновения, распространения, расцвета, упадка, возрождения: историю ее учителей, покровителей, противников и гонителей, равно как и историю внешних отношений, чаще всего между нею и религией, а иногда также и отношений между нею и государством. Эта сторона ее истории также дает повод к интересным вопросам и,

между прочим, к следующему: если философия есть учение об абсолютной истине, то в чем объяснение того явления, что она, как показывает ее история, представляет собой достояние весь­ма небольшого в общем числа отдельных лиц, особых народов, особых эпох?

Обычные представления об истории философии

Здесь раньше всего приходят на ум обычные поверхност­ные представления об истории философии, которые мы здесь должны изложить, подвергнуть критике и исправить. Об этих очень широко распространенных взглядах, которые вам, милос­тивые государи, без сомнения, также знакомы (ибо они на самом деле представляют собой ближайшие соображения, которые мо­гут прийти в голову при первой только мысли об истории филосо­фии), я кратко скажу все необходимое, а объяснение различия философских систем введет нас в самую суть вопроса,

а. История философии как перечень мнений

На первый взгляд по самому своему смыслу как будто озна­чает сообщение случайных происшествий, имевших место в раз­ные эпохи, у разных народов и отдельных лиц, — случайных час­тью по своей временной последовательности и частью по своему со­держанию. О случайности в следовании во времени мы будем говорить после. Пока мы намерены рассмотреть в первую очередь случайность содержания, т. е. понятие случайных действий. Но со­держанием философии служат не внешние деяния и не события, являющиеся следствием страстей или удачи, а мысли. Случайные же мысли суть не что иное, как мнения; а философскими мнениям называются мнения об определенном содержании и своеобразных? предметах философии, — о боге, природе, духе.

Таким образом, мы тотчас же наталкиваемся на весьма обычное воззрение на историю философии, согласно которому она должна именно рассказать нам о существовавших философских мнениях в той временной последовательности, в которой они появлялись и излагались. Когда выражаются вежливо, тог называют этот материал истории философии мнениями; а те, которые считают себя способными высказать этот же самый взгляд с большей основательностью, даже называют историю филосо­фии галереей нелепиц или, по крайней мере, заблуждений, вы­сказанных людьми, углубившимися в мышление и в голые поня­тия. Такой взгляд приходится выслушивать не только от признающих свое невежество в философии (они признаются в нем, ибо по ходячему представлению это невежество не мешает высказывать суждения о том, что, собственно, представляет собою философия, — каждый, напротив, уверен, что он может вполне судить о ее значении и сущности, ничего не понимая в ней), но и от людей, которые сами пишут или даже написали ис­торию философии. История философии, как рассказ о различных

и многообразных мнениях, превращается таким образом в предмет праздного любопытства или, если угодно, в предмет интереса уче­ных эрудитов. Ибо ученая эрудиция состоит именно в том, чтобы знать массу бесполезных вещей, т. е. таких вещей, которые сами по себе бессодержательны и лишены всякого интереса, а интересны для ученого эрудита только лишь потому, что он их знает.

Полагают, однако, что можно также извлечь пользу из озна­комления с различными мнениями и мыслями других: это стиму­лирует мыслительную способность, наводит также на отдельные хорошие мысли, т. е. вызывает, в свою очередь, появление мнения, и наука состоит в том, что ткутся мнения из мнений.

Если бы история философии представляла бы собой лишь галерею мнений, хотя бы и о боге, о сущности естественных и ду­ховных вещей, то она была бы излишней и изрядно скучной наукой, сколько бы ни указывали на пользу, извлекаемую из таких движений мысли и учености. Что может быть бесполезнее ознакомления с рядом лишь голых мнений? Что может быть более безразлич­ным? Стоит только бегло заглянуть в произведения, представляю­щие собою историю философии в том смысле, что они излагают и трактуют философские идеи на манер мнений, — стоит только, говорим мы, заглянуть в эти произведения, чтобы убедиться, как все это скудно и неинтересно.

Мнение есть субъективное представление, произвольная мысль, плод воображения: я могу иметь такое-то и такое-то мне­ние, а другой может иметь совершенно другое мнение. Мнение при­надлежит мне; оно не есть внутри себя всеобщая, сама по себе су­щая мысль. Но философия не содержит в себе мнения, так как не существует философских мнений. Когда человек говорит о фило­софских мнениях, то мы сразу убеждаемся, что он не обладает да­же элементарной философской культурой хотя бы и был сам исто­риком философии. Философия есть объективная наука об истине, наука о ее необходимости, познание, посредством понятий, а не мнение и не тканъе паутины мнений.

Дальнейший, собственный смысл такого представления об истории философии заключается в том, что мы узнаем в ней .лишь о мнениях, причем слово «мнение» именно и подчеркивает­ся. Но что противостоит мнению? Истина; перед истиной бледне­ет мнение.

б. Доказательство ничтожности философского познания посредством самой истории философии

Но с другой стороны, с вышеуказанным представлением об истории философии связан еще один вывод, который можно, смотря по вкусу, считать вредным или полезным. А именно, при взгля­де на такое многообразие мнений, на столь различные многочис­ленные философские системы мы чувствуем себя в затруднении, не зная, какую из них признать. Мы убеждаемся в том, что в высо-

ких материях, к которым человек влечется и познание которых хо­тела добавить нам философия, величайшие умы заблуждались, так как другие ведь опровергли их. «Если это случилось с такими великими умами, то как могут ego homuncio (я, маленький челове­чек) желать дать свое решение?» Этот вывод, который делается из факта различия философских систем, как полагают, печален по существу, но вместе с тем субъективно полезен. Ибо факт этого различия является для тех, которые с видом знатока хотят выда­вать себя за людей, интересующихся философией, обычным оп­равданием в том, что они при всей своей якобы доброй воле и при всем даже признании ими необходимости стараться усвоить эту науку, все же на самом деле совершенно пренебрегают ею. Но эта ссылка на различие философских систем вовсе не может быть по­нята как простая отговорка. Она считается, напротив, серьезным, настоящим доводом против серьезности, с которой философствую­щие относятся к своему делу, — она служит для них оправданием пренебрежения философией и даже неопровержимым доказа­тельством тщетности стремления достигнуть философского по­знания истины. «Но если даже и допустим», гласит далее это оправ­дание, «что философия есть подлинная наука и какая-либо одна из философских систем истинна, то возникает вопрос: а какая? по ка­кому признаку узнаешь ее? Каждая система уверяет, что она — ис­тинная; каждому указывает иные признаки и критерии, по которым можно познать истину; трезвая, рассудительная мысль должна поэтому отказаться решить в пользу одной из них».

В этом, как полагают рассуждающие таким образом, и состо­ит дальнейший интерес философии. Цицерон (De natura deorum, I, 8 и сл.) дает в высшей степени неряшливую историю философ­ских мыслей о боге, написанную с намерением привести нас к это­му выводу. Он вкладывает ее в уста одного эпикурейца, но не нахо­дит сказать по ее поводу ничего лучшего: это, следовательно, его собственный взгляд. Эпикуреец говорит, что философы не пришли ни к какому определенному понятию. Доказательство тщетности стремлений философии черпается им затем непосредственно из общераспространенного, поверхностного воззрения на ее историю: в результате этой истории мы имеем возникновение разнообраз­ных, противоречащих друг другу мыслей, различных философ­ских учений. Этот факт, который мы не можем отрицать, оправды­вает, по-видимому, и даже требует применения также и к фило­софским учениям следующих слов Христа: «Предоставь мертвым хоронить своих мертвецов и следуй за мною». Вся история филосо­фии была бы согласно этому взгляду полем битвы, сплошь усеян­ным мертвыми костями, — царством не только умерших, телесно исчезнувших лиц, но также и опровергнутых, духовно исчезнув­ших систем, каждая из которых умертвила, похоронила другую. Вместо «следую за мною» нужно было бы, скорее, сказать в этом

смысле: «следуй за самим собою», т. е. держись своих собственных убеждений, оставайся при своем собственном мнении. Ибо зачем принимать чужое мнение?

Бывает, правда, что выступает новое философское учение, утверждающее, что другие системы совершенно не годятся; и при этом каждое философское учение выступает с притязанием, что им не только опровергнуты предшествующие, но и устранены их недостатки и теперь, наконец, найдено истинное учение. Но, со­гласно прежнему опыту, оказывается, что к таким философским системам также применимы другие слова Писания, которые Апос­тол Петр сказал Ананию: «Смотри, система философии, которая опровергнет и вытеснит твою, не заставит себя долго ждать; она не преминет явиться так же, как она не преминула появиться после всех других философских систем».

в. Объяснительные замечания относительно различия философских систем

Во всяком случае, совершенно верно и является достаточно установленным фактом, что существуют и существовали различ­ные философские учения; но истина ведь одна, — таково непреодо­лимое чувство или непреодолимая вера инстинкта разума. «Следо­вательно, только одно философское учение может быть истинным, а так как их много, то остальные, заключают отсюда, должны быть заблуждениями. Но ведь каждое из них утверждает, обосновывает и доказывает, что оно-то и есть это единственное истинное учение». Таково обычное и как будто правильное рассуждение трезвой мыс­ли. Но что касается трезвости мысли, этого ходячего словечка, то от­носительно нее мы знаем из повседневного опыта, что, когда мы трезвы, мы одновременно с этим или же скоро после этого испыты­ваем чувство голода. Вышеуказанная же мысль обладает особым талантом и ловкостью, и она от своей трезвости не переходит к голо­ду и к стремлению принять пищу, а чувствует себя и остается сытой [здесь у Гегеля непереводимая игра слов: «Nichternheit» означает на немецком языке «трезвость и пустой желудок»].

Мысль, так рассуждающая, выдает себя с головой и показы­вает этим, что она является мертвым рассудком, ибо лишь мертвое воздерживается от еды и питья и вместе с тем сыто и таковым оста­ется. Физически же живое, подобно духовно живому, не удовлетво­ряется воздержанием и является влечением, переходит в алкание и жажду истины, познания последней, непреодолимо стремится к удовлетворению этого влечения и не насыщается рассуждениями, подобно вышеприведенному.

По существу же мы по поводу этого рассуждения должны были бы сказать раньше всего то, что, как бы различны ни были фи­лософские учения, они все же имеют то общее между собою, что все они являются философскими учениями. Кто поэтому изучает ка­кую-нибудь систему философии или придерживается таковой,

во всяком случае философствует, если это учение вообще являет­ся философским. Вышеприведенное, носящее характер отговорки, рассуждение, цепляющееся лишь за факт различия этих учений из отвращения и страха перед особенностью, в которой находит свою действительность некоторое всеобщее, не желающее пости­гать или признавать этой всеобщности, я в другом месте [Ср. Hegels Werke. T.VI. 13. — С. 21,22] сравнил с больным, которому врач сове­тует есть фрукты; и вот ему предлагают сливы, вишни или вино­град, а он, одержимый рассудочным педантизмом, отказывается от них, потому что ни один из этих плодов не есть фрукт вообще, а один есть вишня, другой — слива, третий — виноград.

Но существенно важно еще глубже понять, что означает это различие философских систем. Философское познание того, что такое истина и философия, позволяет нам опознать само это различие, как таковое, еще в совершенно другом смысле, чем в том, в каком его пони­мают, исходя из абстрактного противопоставления истины и заблуж­дения. Разъяснение этого пункта раскроет перед нами и значение всей истории философии. Мы должны дать понять, что это многообразие философских систем не только не наносит ущерба самой философии — возможности философии, — а что, наоборот, такое многообразие было и есть безусловно необходимо для существования самой науки философии, что это является ее существенной чертой.

В этом размышлении мы исходим, разумеется, из того воззре­ния, что философия имеет своей целью постигать истину посредством мысли, в понятиях, а не познавать то, что нечего познавать, или что, по крайней мере, подлинная истина недоступна познанию, а доступна по­следнему лишь временная, конечная истина (т. е. истина, которая вме­сте с тем есть также и нечто не истинное). Мы исходим, далее, из того взгляда, что мы в истории философии имеем дело с самой философией. Деяния, которыми занимается история философии, так же мало пред­ставляют собой приключения, как мало всемирная история лишь ро­мантична; это не просто собрание случайных событий, путешествий странствующих рыцарей, которые сражаются и несут труды бесцель­но и дела которых бесследно исчезают; и столь же мало здесь один про­извольно выдумал одно, а там другой—другое; нет: в движении мысля­щего духа есть существенная связь, и в нем все совершается разумно. С этой верой в мировой дух мы должны приступить к изучению исто­рии и, в особенности, истории философии.

Гегель. Лекции по истории философии // Сочинения. Т.9. Кн.1. — М., 1932. — С.15—25.

Л. ФЕЙЕРБАХ

Заслуга критической философии состоит в том, что она с самого начала рассматривала историю философии с философской точ­ки зрения, видя в ней не перечень всевозможных, к тому же в

большинстве случаев странных, даже смехотворных, мнений, а, на­оборот, делая критерием ее содержания «разумный философский смысл» (см.: Рейнгольд. О понятии истории философии в стать­ях Фюллеборна по истории философии. Т. 1. — 1791. — С. 29—35). Различные философские системы она выводила при этом не из ант­ропологических или каких бы то ни было других внешних причин, а из внутренних законов познания и, определяя их в этом отношении как данные a priori, постигала разумно-необходимые формы духа или видела в идее философии по крайней мере общую цель систем при их рассмотрении и изложении. Но эта точка зрения была сама по себе еще недостаточной и ограниченной, так как некая опреде­ленная идея философии, ограниченная узкими рамками, считалась истиной и поэтому целью, реализацию которой философы якобы искали более или менее успешно. Предел разума, который Кант фиксировал представлением пресловутой «вещи в себе», был кри­терием рассмотрения и оценки философских систем. Вот почему Теннеманн — главный представитель этой точки зрения — в своем понимании и оценке систем так односторонен, однообразен и ску­чен. И как раз там, где речь идет о новых системах, его критика не является оригинальной; повторяются те же самые объяснения, основания и возражения. И хотя местами он дает себя увлечь «бо­жественным энтузиазмом» философии, прорывающим пределы ог­раниченности, но лишь на короткие мгновения, а затем снова появ­ляется навязчивая идея о границах разума, который никогда не до­стигает в-себе-бытия, и мешает ему и читателю [по-настоящему] желать познания.

С устранением кантонского предела разума философия освободилась от той ограниченности, которую на нее неизбежно накладывала эта произвольная граница; и только тогда смогла открыться поэтому универсальная, свободная перспектива в об­ласти философии. Ибо вместо одной определенной идеи филосо­фии, относящейся только внешне и отрицательно критически к другим системам, выступила теперь всеохватывающая, всеоб­щая, абсолютная идея философии — идея бесконечного, опреде­ляемая здесь как абсолютная идентичность идеального и реаль­ного. Только потому, что эта идея, если она не характеризуется конкретней и не отличается сама по себе, является неопределен­ной, или по крайней мере неопределяющей, — только поэтому при рассмотрении и изложении истории философии с данной точки зрения отступало на задний план определенное различие систем, вообще особенного, на изучении и понятии которого осно­ван как раз интерес и основательность исследования истории и ее рассмотрение. Тождество реального и идеального, их разделе­ние, противопоставление и соединение выступали как постоянно повторяющиеся формы, в которых выражались исторические явления.

Поэтому очередной и неотложной задачей философии было определение идеи абсолютного тождества в ней самой для того, чтобы найти в этом определении реальный медиум между общим идеи и особенным действительности, принцип для познания осо­бенного в его особенности. Гегель решил эту задачу. Понятие исто­рии является у него вообще понятием, идентичным основной идее его философии, благодаря чему общность и единство сущности, ко­торые в других философских системах, например, в философии Спинозы, являются господствующими, в его системе, может быть, чрезмерно отходят на задний план, так как у него идея философии, как таковая, превращается внутри самой себя в энциклопедию специфических противоречий, она является членящимся организ­мом, развивающим свою сущность в различных системах. Он довел абсолютное тождество объективного и субъективного до его истин­ного, разумного определения. Он снял с него вуаль анонимности, под которой оно скрывало свою девственную недоступную сущ­ность от любопытных взглядов рассудка, дал ему название и опре­делил именем и понятием духа, осознающего себя самого, т. е. раз­личающего себя в себе и признающего это различие, эту противо­положность себя самого, являющуюся принципом особых вещей и сущностей, источником всего определенного, различающегося бытия, как себя самого, как свою собственную сущность и оправды­вающего себя как абсолютное тождество.

Наши рекомендации