Первые шаги. происхождение и воспитание.

Описываемая встреча тем более примечательна, что молодые писатели происходят из весьма несходных кругов общества. Не вдаваясь в подробности их детства и отрочества, отметим несколько важных вех их внутреннего развития.

Центральная Европа [40]Эмила Чорана

Чоран родился 8 апреля 1911 г. в горной трансильванской деревушке Разинары, что близ Сибиу, в семье православного священника. В те времена территория, где был расположен Сибиу, входила в состав Австро-Венгерской монархии, и лишь в 1918 г., с образованием Великой Румынии, включившей Валахию, Молдавию и Трансильванию, она отошла к Старому Королевству. Маленькому Эмилу тогда было 10 лет. Общая обстановка определенным образом повлияла на его формирование: до 1928 г., года окончания лицея Георгия-Лазаря в Сибиу, он жил в атмосфере, густо насыщенной национализмом. Трансильванские «коренные румыны» добились независимости своей провинции от Австро-Венгрии; и это определенным образом усложнило их отношения с представителями других национальностей. Ведь Сибиу, прежде называвшийся Германнштад, бывший город-крепость с типично немецкой архитектурой, представлял собой полиэтническое поселение, где веками соседствовали представители двух основных национальных культур: румынской и саксонской. По окончании Первой мировой войны между этим «центральноевропейским» прошлым и политикой румынских властей, нацеленной на централизацию, возникли противоречия. Трансильванские элиты, вне зависимости от их этнического происхождения, не хотели подвергаться балканизации.

В отличие от Ионеску и Элиаде, интеллектуальное становление Чорана происходило в обществе, пропитанном немецкой культурой. Его родители совершенно не говорили по-французски. Он тоже практически не знал этого языка и в полной мере ощутил свою неполноценность на первых порах своей жизни в Бухаресте, в салонах которого образованные люди изъяснялись на языке Вольтера. В Сибиу Чоран квартировал у двух старых дев немецкого происхождения, осваивал немецкий с момента приезда в город, и первые книги по философии брал в немецкой библиотеке. Библиотекарь, некто Райнер, отставной офицер австрийской армии, подружился с подростком; Чоран был едва ли не единственный румын среди посетителей. Заметки 15-летнего «книгоглотателя» — школьные тетради, заполненные сжатым почерком, — свидетельства его первых путешествий в мир философии. Он читал Шопенгауэра, Ницше, а также Кьеркегора[41]. Позже, в бытность его студентом философского факультета в Бухаресте, в 1928—1932 годах, настал черед других мыслителей. Большинство из них составляли немцы: Зиммель, Вёльфлин, Вейнигер, Шпенглер, Хайдеггер, с чьим трудом «Бытие и Время» Чоран ознакомился в 1932 г. Но были и русские, прежде всего Лев Шестов и Достоевский. Молодого человека одолевали тяжелые приступы бессонницы: именно с этих лет он на всю жизнь привык к непрерывным ночным бдениям. Мучимый ими, познавая философию бытия, философию трагедии и так называемую жизненную философию, Чоран пережил два глубоких перелома. Первый — переезд в Сибиу из Разинар. Разинары навсегда остались в его памяти неким подобием земного рая; сам он впоследствии считал этот день «самым драматическим» в своей жизни. Второй — переезд из Сибиу в столичный Бухарест[42].

Эжен Ионеско и «страна отца»

Начала жизни Ионеско и Чорана во многом сходны. Детство Ионеско тоже протекало в «земном раю», в первозданном изобилии деревушки Ла-Шапель-Антенэз, в департаменте Майенн, где он посещал деревенскую школу. Аналогия с Разинарами — не единственная; Ионеско, как и Чоран, в своем развитии прошел извилистый путь, на него изначально оказывали влияние разные культуры. Ионеско родился 26 ноября 1909 г. в Слатине (а не в Сталине, как указывается в справке издательства Галлимар — весьма забавная опечатка) в Ольтене, на западе страны. Таким образом, первые 2—3 года своей жизни он провел в Румынии[43]. Его отец, который носил те же имя и фамилию, был румыном; мать, Тереза Ипкар, 1887 года рождения, не была француженкой, как это принято считать; скорее, она имела французское происхождение. Отметим малоизвестную деталь: свое франкофильство драматург унаследовал не только от матери, но и, в определенной мере, от отца. Тот защитил в Париже диссертацию в области права, которая была опубликована в 1915 г. под очень «ионесковским» названием: «О понятии несчастного случая на производстве в законе от 9 апреля 1898 г.»[44]. Но как же молодая француженка могла оказаться на границах Балкан в начале XX века? По данным Жиля Плази, автора недавно опубликованной биографии Ионеско, Тереза, по-видимому, была дочерью довольно любопытного персонажа, французского инженера родом из Пиренеев. Характер первопроходца заставил его двинуться во второй половине XIX в. в Центральную Европу и окончательно осесть в Бухаресте[45].

Из Румынии семья Ионеско перебралась в Париж; через несколько лет отец оставил жену и детей — Эжена и его младшую сестру Марилину, родившуюся в 1910 г., и один вернулся в Бухарест. Шел 1916 год. Румыния только что вступила в войну на стороне Антанты. Воспоминания об этом периоде в автобиографических работах и во многих пьесах Ионеско — одновременно горестные и ностальгические. В них отражаются одновременно грусть и одиночество обожаемой им матери, вынужденной тяжело работать, чтобы оплатить пребывание детей в чужой, крестьянской семье; и прелесть существования в этой семье, на мельнице деревни Ла-Шапель-Антенэз, где он с 8 до 10 лет обитал вместе с сестрой. Чем занимался в эти годы ненавидимый им отец? Многообразные жизненные перипетии Ионеско-старшего, проследить которые порой весьма непросто, имеют большое значение: впоследствии они стали важнейшим фактором, определившим отношение Ионеско-сына к Румынии. Легко понять, что это отношение носило отпечаток эдипова комплекса. Г-н Ионеску, в то время адвокат, находясь в Бухаресте, потребовал развода и добился его. Более того, без ведома и согласия супруги! Жена и дети, не получая от него известий, считали его умершим. Но худшее ждало их впереди: по условиям развода ему было доверено воспитание детей.

Вот таким образом, 14 лет от роду, в 1923 г., Эжен с сестрой оказались в Бухаресте. Мать присоединилась к ним немного позже. Она обосновалась в однокомнатной бухарестской квартирке, конечно, для того, чтобы быть поближе к детям, и пребывала там до самой своей смерти в 1936 г. Эжен жил с отцом; символом жесткого характера Ионеско-старшего впоследствии будет та темная одежда, которой драматург наделит многих своих персонажей, в том числе профессора из Урока . О характере отношений отца и сына дает представление следующий пассаж из «Настоящее прошедшее»: «Все, что я делал, так или иначе делалось против него. Я писал памфлеты, направленные против его отечества (само слово «отечество» было невыносимо, поскольку означало «родина отца»); моей родиной была Франция, просто потому, что там мы жили с мамой, там я провел первые школьные годы [...]. Он хотел сделать из меня буржуа»[46]. Стремясь сбросить угнетавшее его ярмо, Ионеско предпочел расстаться с тяжелой атмосферой отцовской квартиры. Он провел студенческие годы в меблированных комнатах, где и подготовился к сдаче экзамена на лиценциата в области французского языка и литературы. «В последнюю нашу с ним встречу, — уточняет писатель, — я уже закончил университет, стал молодым преподавателем, женился (это произошло в 1936 г.). Он пригласил меня позавтракать; мы поссорились, поскольку он был правым интеллектуалом; сегодня он был бы левым интеллектуалом, он даже был одним из немногих бухарестских адвокатов, содержавшихся под стражей в Трибунале в начальный период правления коммунистов. Мой отец не был сознательным оппортунистом, он верил во власть. Он уважал государство... Всякая оппозиционность ему представлялась ошибочной, а мне — правильной»[47]. Именно в течение этого периода, оказавшегося материально весьма тяжелым для Ионеско, произошла его встреча с Элиаде и Чораном.

Нетрудно представить те сложности с самоидентификацией, которые должен был испытать Ионеско в результате подобных неоднократных перемен. Сначала привыкание ко всему французскому, потом отказ от него по приезде в Бухарест... А ведь юный Эжен уже был автором... французских патриотических пьес, которые он потом переделывал в румынские. По воспоминаниям Ионеско, в 14—15 лету него все еще были плохие отметки по румынскому языку. Потом, как свидетельствуют первые стихотворения, опубликованные в журнале лицея Сфинтул-Сава, ситуация улучшилась. Даже до такой степени, что он начал делать ошибки во французском. Когда по окончании Второй мировой войны Ионеско окончательно поселился во Франции, ему пришлось снова учиться французскому: по признанию будущего члена Французской академии, он разучился писать литературным языком[48].

Еврейское происхождение драматурга

Подавляющую часть биографов Ионеско зачастую удовлетворяют его собственные рассказы; их не слишком смущают странности его семейной истории, не говоря уже о его непрестанных перемещениях между Румынией и Францией в 1930—1940-е годы. На родине матери он скрывался как человек, за которым охотятся, в 1938 г. и снова покинул ее в 1940 г. незадолго до вступления немецких войск в Париж, о чем горько сожалел впоследствии. Он провел два ужасающих года — до лета 1942 г. — в Бухаресте с ощущением постоянной угрозы, а затем окончательно переселился в Виши. Существует ли тайная биография Ионеско? Этот вопрос представляется вполне уместным и законным в свете некоторых пассажей из опубликованного в 1966 г. Дневника Михаила Себастьяна, румынского романиста еврейского происхождения, также представителя Молодого поколения, очень сблизившегося с Ионеско в 30-е годы. В отрывке от 10 февраля 1941 г. читаем: «Эжен Ионеско, быстро опьянев после нескольких бокалов коктейля, неожиданно заговорил со мной о своей матери. Мы никогда не обсуждали эту тему прежде, но понаслышке я давно знал, что она еврейка. Под воздействием выпивки, Эжен рассказал все на одном дыхании, словно стремясь освободиться от неведомой душившей его тяжести»[49]. Разговор происходит в Бухаресте, в стране, которая вскоре вступила в войну на стороне гитлеровской Германии и где евреи подвергались страшным гонениям. За две недели до описываемого разговора произошел бухарестский погром, отличавшийся неслыханной жестокостью; сотни евреев были убиты, некоторые из них — подвешены на крюках мясников. На государственном уровне множились законы и постановления, исключавшие еврейское население из общественной жизни. «Да, она была еврейкой, — продолжает Себастьян, — она была из Крайовы, муж бросил ее во Франции с двумя малолетними детьми, она пребывала в иудаизме до самой своей кончины, покуда Эжен собственноручно не окрестил ее. Затем, без всякого перехода, он заговорил со мной обо всех, кто скрывает свою «еврейскую национальность»... Он перечислил их всех с презрением, словно желая отомстить им или скрыться незамеченным в их толпе. Бедный Эжен Ионеско! Такая суета, такие мучения, такие уловки — и из-за такой ерунды!» — замечает романист, которому в это время уже запретили заниматься адвокатской деятельностью, выгнали с работы в «Журнале Королевских фондов» и отправили на принудительные земляные работы[50].

Эту проблему впервые подняли американские исследователи Уильям Клабэк и Майкл Финкенталь в эссе «Клоун на агоре» (1998). Мать Ионеско не имела французского гражданства; вот что могло объяснить, как они предполагали, ту легкость, с которой отец добился развода в 1916 г., в момент, когда румынские евреи еще не были признаны полноправными гражданами[51]. Действительно, лишь в 1919 г., в ходе мирной конференции, под нажимом союзных держав, румынское государство согласилось предоставить членам еврейской общины гражданские и политические права, которыми евреи пользовались уже повсеместно в Европе[52].

Что же имело место на самом деле? Первая трудность заключается в том, что фамилия матери — Ипкар, не встречается ни в одной из энциклопедий, содержащих фамилии французских евреев[53]. Эту загадку частично помогает раскрыть свидетельство о смерти Жана Ипкара, деда Ионеско по материнской линии, которое имеется в мэрии XV округа Парижа[54]. Как следует из этого документа, Жан Ипкар, предприниматель, имеющий дело в Бухаресте и Крайове, родился в 1850 г. в Румынии (а не во Франции, как предполагает Жиль Плази). Его родителей звали Себастьян Ипкар и Анна Линденберг. По сведениям одного из родственников Ионеско, Жан был плодом внебрачной связи Анны с неким Эмилем Марэном, французом по происхождению. Однако официально он получил сефардскую фамилию Ипкар, весьма распространенную в районе Крайовы[55]. Жан скончался в Париже в 1924 г. и был похоронен на кладбище в Банье. Вот то, что касается деда Ионеско. Со стороны его бабушки тоже все не так просто. Она звалась Аннета Абрамович, т. е. носила достаточно распространенную в Румынии еврейскую фамилию. В свидетельстве о смерти, выданном мэрией Нантерра, указывалось, что г-жа Аннета Абрамович, также родившаяся в Бухаресте, вдова Жана Ипкара, умерла в 1933 г. Таким образом, бабушка и дед Ионеско по материнской линии родились в Бухаресте и оба были евреями. Следовательно, и мать его также была полностью еврейского происхождения. Однако здесь остаются определенные неясности. Дело в том, что в ряде других документов Аннета Абрамович проходит как Аннета Иоанид; из них следует, что ее в детстве удочерила семья Абрамовичей из Бухареста. Приняла ли она иудаизм или нет? Была ли ее мать еврейкой или нет? Это неизвестно. Мы знаем лишь, что у Жана Ипкара и Аннеты Абрамович было 12 детей, включая Терезу, мать Ионеско, и все они были католиками. И сам Ионеско был окрещен в православии, хотя и воспитывался затем в католической вере.

Какие же последуют отсюда выводы? Его еврейские корни, подтвержденные, но достаточно отдаленные, по всей очевидности, не оказали особого влияния на его становление. Однако они стали важным фактором, сформировавшим его отношение к румынским антисемитизму и национализму, как и некоторые стороны его экзистенциальных тревог. В своих антимемуарах он неоднократно пишет о себе как о человеке, ищущем «свою настоящую идентичность». Таков и тот удивительный отрывок из «Дневника в клочьях», расшифровать который можно лишь опираясь на вышеприведенные генеалогические изыскания. Он посетил отдел записей актов гражданского состояния. Там он наводил справки о происхождении своей матери. Он отмечает; «Вероятно, я пришел туда затем, чтобы выяснить настоящую фамилию матери моей бабушки (несомненно, речь идет об Аннете Абрамович), ее девичью фамилию, нам неизвестную — может быть, потому, что она ее скрывала: компрометирующее происхождение прабабки. Принадлежала ли она к преследуемой, осужденной этнической группе? Я хотел выяснить свое происхождение»[56].

И не абсурдно ли толковать некоторые пассажи из его пьес в свете этого сомнительного иудейства? Например, когда в пьесе «Жак, или Подчинение» (1955) отец отказывается от сына, бросая ему: «Ты недостоин моей расы», — он тем самым предает анафеме все свое потомство от жены.

Словно пытаясь еще усложнить и без того непростую ситуацию, Ионеско женился в июле 1936 г. в Бухаресте на студентке философского факультета румынке Родике Буриляну. Родика оставалась его верной спутницей до самой смерти. Она происходила из крайне ортодоксальной православной семьи и любила его почти материнской любовью; как Ионеско потом часто вспоминал, «она была больше матерью, чем мать». К тому же его настоящая мать умерла всего лишь через три месяца после его женитьбы. Сын так вспоминал первую встречу матери с его будущей женой: «Выражение лица моей матери словно говорило: он больше не мой, он твой. Сколько молчаливых наставлений, сколько грусти и счастья, сколько страхов и надежд было в этом выражении»[57]. Если верить тому, что Ионеско рассказал Себастьяну, он сам окрестил мать, когда она лежала на смертном одре.

Мирча Элиаде: предки и почва

В сравнении с подобной сагой среда, откуда вышел Мирча Элиаде, представляется весьма посредственной, а начало его жизненного пути, лучше, чем у других, отраженное в документах, — достаточно гладким. Элиаде гордился тем, что ведет происхождение от свободных крестьян Молдавии, что все еще ощущает землю своих предков на подошвах своей обуви. «Я очень горд, — доверительно сообщал он Клоду-Анри Роке в 1978 г., — что отношусь к третьему поколению моей семьи, надевшему обувь»[58]. Элиаде родился 9 марта 1907 г. в Бухаресте. В его биографии более всего поражают исключительно рано проявившиеся тяга к чтению и любознательность, которые, очевидно, вполне соответствовали его общественному, семейному положению и условиям существования. Не будем задерживаться на ранней героической тяге к познанию, которую сам Элиаде очень подробно описал в двух автобиографических рассказах «Роман близорукого подростка» и «Гаудеамус» (1928) и о которой впоследствии вспоминал в своих Мемуарах[59].

Гораздо меньше известны его самые первые «репортажи», важные свидетельства состояния ума подростка, а также, разумеется, уровня политической культуры его семьи, типичного для средней бухарестской буржуазии. Приведем следующий пример: Элиаде 15 лет; он скаут, как и полагается мальчику из офицерской семьи. Он отправляется на экскурсию в Черновцы. Это крупный центр культуры восточноевропейских евреев, главный город Буковины, бывшей провинции Австро-Венгерской империи, присоединенной к Румынии после Первой мировой войны. Черновцы — родина еврейского германоязычного поэта Паула Челана, который писал: «В этом краю соседствовали люди и книги»; «здесь жили те хасидские сказки, которые сумел донести до нас Мартин Бубер». Мирча Элиаде едва не проводил эту поездку в русле политики румынизации вновь присоединенных провинций, и она была направлена на «укрепление дружеских связей» между молодежью Бухареста и Черновиц. Маленькому Челану в тот момент было всего два года. Как же «укреплял дружеские связи» юный Мирча? Первым его крайне неблагоприятным впечатлением стало чуждое очарование городка, где сак он заметил, всего 2 процента населения — «румыны». На улице слышалась почти исключительно немецкая речь; это его раздражало — раз они теперь румынские граждане, то неужели не могут сделать над собой усилие и выучить хоть несколько слов по-румынски? Он видел, что никакое общение с жителями невозможно. Второе впечатление, касавшееся лавок, оказалось не лучше первого. На всех вывесках фигурируют еврейские фамилии, изображенные или древрееврейскими, или готическими буквами, писал подающий надежды юный репортер[60].

Три года спустя, в 1925 г., Элиаде поступил на философский факультет Бухарестского университета, где превратился в яростного сторонника Нае Ионеску, а впоследствии занял должность его ассистента (см. главу II настоящей работы). От Ионеско Элиаде получил приглашение сотрудничать с Cuvântul . Он страстно увлекся итальянским Ренессансом, которому и посвятил свою дипломную работу в 1928 г. Этот интерес объясняет его многочисленные поездки в Италию. Во время одной из них, весной 1927 г., он познакомился с Джованни Джентиле, официальным идеологом фашизма и министром образования в правительстве Муссолини в 1922—1924 годах. О том, какое сильнейшее впечатление произвел на Элиаде этот человек, свидетельствует пересказ их беседы, опубликованный им в Cuvântul . Исследование «итальянского» периода жизни Элиаде показывает также, что он очень рано познакомился с творчеством Юлиуса Эволы и с декабря 1927 г. работал над рецензией на его статью «Оккультизм как ценность современной культуры». Несколько лет спустя оба мыслителя, независимо друг от друга, сделали попытку в своих трудах соединить фашизм и религию. Элиаде буквально заворожила предложенная Эволой концепция «духовной мужественности», отличавшаяся идейной близостью работам другого его кумира того времени, Джованни Папини (их знакомство также произошло в 1927 г. во Флоренции). Все это проявилось в опубликованном в 1928 г. эссе «Апология мужественности». Это эссе, привлекшее внимание широкого круга читателей, — горячий призыв возродить одновременно мужественность и христианство, подвергая себя «опасности», через «самопреодоление и самоизменение»[61].

Именно в это время Элиаде совершил большое путешествие — получив специальную стипендию, отправился на стажировку в Индию. Там он пребывал с декабря 1929 по ноябрь 1931 г., а не в 1928—1932 годах, как — опять-таки ошибочно — указывается в справке издательства «Галлимар». Всего два года — не три и не четыре, как отмечено в тексте поздравительной речи Мишеля Meлена на вручении Элиаде диплома почетного доктора наук в Сорбонне 14 февраля 1976 г. В Индии молодой ученый сперва изучал под руководством профессора Сурендраната Дасгупты санскрит и философию в Калькуттском университете, а затем провел полгода в ашраме в Гималаях[62]. Ироническое описание отъезда Элиаде, сделанное современником, позволяет судить о масштабах его популярности. «В четверг, в 16 часов 05 минут, г-н Мирча Элиаде, глава Поколения, отправился на полтора года в Индию, — сообщал Павел Михай во «Vremea » 29 ноября 1928 г. — Уже за три с половиной часа до его отъезда все сливки и вся пена Молодого поколения собрались на перроне. Все вожди, заместители вождей и заместители заместителей пришли поприветствовать своего верховного главнокомандующего, своего великого Далай-Ламу... Энтузиазм, фотографии, объятия, горестные улыбки, выступившие и потихоньку утертые слезы, волнение... Но вот поезд трогается. Толпу охватывает паника: «Вождь уезжает!», вопят все хором. В 16 часов 06 минут Молодое поколение осталось без вождя».

Но пика успеха Элиаде достиг лишь по возвращении, опубликовав «Маитреи»[63] — рассказ о романе с дочерью С. Дасгупты. Книга пользовалась колоссальной популярностью у бухарестских читателей. Элиаде, прежде жаждавший стать знаменитым ориенталистом — как и Ионеско, писавший еще в «Дневнике шестнадцатилетнего», что собирается быть «величайшим писателем мира», — в Румынии 1933 г. обрел славу модного романиста. Возникла парадоксальная ситуация; Ионеско обрисовал ее с юмором и известной долей жестокости: «Этот человек (Элиаде. — Авт. ), приговоривший сам себя к жесточайшей дисциплине, чтобы иметь возможность учиться (на самом деле он никогда не любил читать, но снедавшие его амбиции не позволяли ему спать); человек, взявший себе за правило не тратить даром ни одной секунды ни днем ни ночью, вступая в непрерывные схватки с идеями, теориями, книгами, системами всех мастей — выказал неторопливость столь искусно, что это, по всей вероятности, принесет ему спасение и послужит его интеллектуальному очищению»[64].

Необходимо все-таки внести коррективы и уточнить, что менее чем через год по возвращении из Индии Элиаде приступил к преподавательской деятельности в университете. Никаких выдающихся достижений на этой стезе он не продемонстрировал: через несколько месяцев после защиты диссертации о йоге (июнь 1935 г.) молодой доктор получил место преподавателя (а не профессора, как он утверждал после 1945 г.). Он занимал должность ассистента Нае Ионеску, уже утвердившегося в роли властителя дум Железной гвардии и также не имевшего профессорского звания. Элиаде занимался разнообразными исследованиями в области алхимии и космологии и одновременно совершенно серьезно продолжал считать себя пророком нации.

Наши рекомендации