Современная постановка проблемы

Кажется, что как раз современная наука смогла завершить и упразднить филосо­фию, выдвинув метод познания, который вроде бы обеспечивает абсолютный крите­рий истины. В самом деле, основное раз­личие между современной наукой и антич­ной заключается во введении эксперимен-тального метода, который, все более приближая теоретическую интерпретацию к фактам, избегает произвола и неопреде-ленности мысли.

а) Победы науки над философией

Картезианская интерпретация методи­ческих приемов науки ясно показывает, на­сколько изменилось само понятие науки




благодаря появлению нового метода в ес­тествознании. Конечно, вначале картезиан­ский метод традиционно выступает как оп­ределение начал и выведение из них воз­можных следствий:

Порядок, которого я здесь придерживал­ся, таков: во-первых, я старадся вообще найти начала или первопричины всего, что существует и может существовать в мире'.

Но, разумеется, наука о природе не может быть сведена к математической науке, объ­ект которой абстрактен и идеально прост. Определение принципов научного объясне­ния не может быть достаточным для объяс­нения действительно наблюдаемых явле­ний, так как существует слишком большая дистанция между абсолютной всеобщнос­тью принципов и частностью конкретных случаев. Поэтому, переходя к наблюдению, следует руководствоваться опытом:

Но я должен также созешться, что могу­щество природы простирается гак далеко, а начала мои гак просты и общи, что мне не представляется никакого частного след­ствия, которое не могло бы быть выведено из начал несколькими различными спосо­бами, так что самым трудным для меня было найти, каким способом лучше всего выразить эту зависимость. Ибо тут я не знаю другого приема, как вновь подо­брать несколько опытов, с тем чтобы их исход различался в зависимости от того, каким способом приходится объяснять это действие2.

Экспериментальный метод заключается в том, что из гипотезы, созданной ученым для объяснения наблюдаемых явлений, вы­водятся такие следствия, которые затем можно сравнить с экспериментальными фактами. Таким образом, эксперименталь­ный метод устраняет ошибки теории и во­ображения.

Сравнивая постоянное обращение к экс­периментальному контролю в современной науке с беспорядочной фантазией плато­новской физики в "Тимее", Гейзенберг с полным правом пишет, что "возможность экспериментально доказать... придает вы­сказываниям современной физики большее значение, чем то, которым обладали выска-

' Декарт Р. Рассуждение о методе... Ч. 6 ' Соч. Т. 1.С. 287. 2 Там же. С. 288.

зывания античной философии"3. Правда, по своему принципу платоновское объяснение не может быть противопоставлено объясне­ниям современной науки. Так, в "Тимее" предпринята попытка свести чувственные природные феномены к математическим, точнее геометрическим, структурам, от ко­торой не отреклась бы и самая современная физика. Но из общего принципа объяснения Платон выводит совершенно нереальные следствия, следуя лишь свободной игре сво­его воображения. В современной же физике нет ни одной гипотезы, которая не подверг­лась бы строгому контролю фактов путем экспериментирования. Из современной кон­цепции научной проверки (verification) вы­текает глубокое изменение в самом понима­нии истины. Для античной науки истинно то. что подтверждается принципами, так что главная проблема здесь — поиск осно­ваний. Для современной науки истинность определяется экспериментальной провер­кой, то есть сопоставлением теории с реаль­ностью фактов, — здесь налицо критерий истины, полностью независимый от фило­софской рефлексии. Поиск оснований — это в самом деле нечто существенно философ­ское. Но если истина определяется (по Де­карту) как согласие мысли и реальности, то изобилие экспериментальных результатов и постоянное их подтверждение в эффектив­ности соответствующей техники достаточ­ны для определения законности научного знания, которому уже незачем иметь дело с философией.

Таким образом, в ходе своего развития науки постепенно становились независимы­ми от философии. Правда, поиск общих принципов научного объяснения в опреде­ленной области реальности остается по су­ществу философским. Не случайно и в со­временную эпоху, когда создаются новые науки и устанавливаются необходимые для них новые принципы, появляются ученые, которые выступают и как философы или по крайней мере формулируют философские принципы объяснения в соответствующих науках. Такими учеными были, например. Галилей. Декарт, Паскаль, Лейбниц, Клод Бернар, Маркс. Но наука считается сфор-

1 Гейзенберг В. Физика и философия. Гл. IV. М.. 1963. С. 52.




мировавшейся, когда она располагает сво­ими принципами и своим методом. Тогда она свободно распоряжается областью ре­альности, являющейся ее собственностью, и как бы может впредь считать философию исторически пройденным этапом своего развития.

Обращение к основанному на фактах экспериментальному методу имело следст­вием освобождение и разделение научного знания. Оно разделяется по различным об­ластям, открытым для познания, так что становится возможной методическая груп­пировка фактов различными специалиста­ми. В результате получается громадное расширение научного поиска, которым за­нимается по мере развития технической и индустриальной цивилизации все боль­шее количество специализированных ра­ботников. Подобная интеграция науки в прогресс индустрии вызвала огромный рост результатов. XX век насчитывает больше первоклассных ученых и больше научных результатов, чем все тысячелетия прошлой истории.

Такое развитие науки оттесняет совре­менную философию и ставит ее в принижен­ное положение. Сциентизм и технократия, провозглашая универсальную ценность нау­ки и техники, отправляют философию в пре­дысторию мысли. Сначала философия пы­талась сопротивляться, выкраивая себе оп­ределенную область реальности, куда еще не проникло научное исследование, напри­мер жизнь или сознание. Но развитие био­логии, а затем наук о человеке постепенно вытесняло философию из этого убежища, так что она была вынуждена отдать науке целую область теоретической рефлексии и, не смея более судить о фактах, оставила за собой лишь право судить о ценностях. Но идея "философии ценностей" тоже кажется иллюзорной. В самом деле, если такие нау­ки, как физика или математика, не имеют ничего общего с ценностями, то этого нель­зя сказать о биологии или науках о человеке, которые, имея дело с болезнью и здоровьем, с нормальным и ненормальным, с функцио­нальным и неприспособленным, могут пре­тендовать на право научно высказываться о ценностях. С другой стороны, философия, ограничивающаяся суждениями о том, что должно быть, и не смеющая высказываться

о том, что есть, ведет к парадоксу обескров­ленной морали, которая лишена практичес­кой ценности, ибо не имеет действительной связи с реальностью.

Поэтому философия попыталась, путем энциклопедического подхода, овладеть ре­зультатами научной работы. Такая попыт­ка, конечно, не бесполезна, но ее возмож­ности весьма ограниченны. Прежде всего, гигантское накопление результатов науч­ной работы сделало невозможным охва­тить их в едином знании, и приобретение энциклопедической научной культуры се­годня признано нереальным. К тому же философия в этом случае стала бы вторич­ным занятием. Подобный подход критико­вался уже греческой культурой, хотя раз­витие специальных знаний в искусствах и науках тогда еще только начиналось. Так, в одном сократическом диалоге, который содержит настолько примечательные вы­сказывания, что его по ошибке приписали Платону1, собеседник Сократа представля­ет идеал "философа"2:

Это именно тот, кто не рабствует ни в од­ном деле и ни одно дело не доводит до совершенства (чтобы не оказаться из-за единой этой заботы лишенным, подобно простому ремесленнику, всех остальных знаний), но ко всему приобщается в меру3.

На это Сократ отвечает, что философ всег­да будет занимать лишь вторые места во всем4, и для решения какой-либо реальной проблемы всегда будут предпочитать спе­циалиста:

Если случится занемочь тебе ... то, стре­мясь обрести здоровье, кого пригласишь ты в свой дом — такого вот недоучку или же врача?5

Если необходимо сделать выбор, надо, оче­видно, выбрать врача6, а потому Сократ и заявляет, что философы "люди скверные и бесполезные и будут такими до тех пор, пока среди людей существуют искусства"7. С точки зрения технократии философ будет всегда лишь компилятором и всезнайкой.

1 По мнению французских ученых. — Примеч. ред.

г Платон. Соперники. 135 d // Собр. соч.: В 4 т. М., 1990. Т. 4. С. 597.

'Там же. 136 ab. С. 598.

"См. там же. 136 а.

5 Там же. 136 с.

6 См. там же. 136 d.

7 Там же. 137 ab. С. 599.




Наконец, современная философия попы­талась найти для себя последний выход, заняв по отношению к научному знанию позицию полного неприятия. Наука при этом предстала как вид аналитического и аб­страктного знания, удаляющегося от реаль­ности, которая конкретна. Так, по Бергсону, интеллект — это лишь маленькая часть нашего существа, и научному познанию со­знания и жизни, которое остается внешним, он противопоставляет богатство и глубину непосредственной интуиции. Для Мерло-Понти наука является мышлением "обзора сверху"1, которому он противопоставляет, по примеру Гуссерля, феноменологическое "возвращение к самим вещам". "Феномено­логия" же есть познание реальности такой, какой она предстает в феноменах непосред­ственного опыта, не признающего анализов и объяснений научного знания. Можно ска­зать, что такая философия интуиции, как бергсонианство, или такая философия непо­средственной видимости, как феноменоло­гия, представляют собой крайние попытки спасения философии как первостепенного теоретического знания. Интуиция и схваты­вание видимости даются здесь как "первич­ные" способы подхода к реальности (под этим подразумеваются способы более "пер­вородные" или более "фундаментальные"), какими не может быть "поверхностное" и "обозревающее" познание с помощью на­учной абстракции. Исследования Мерло-Понти о Бергсоне показывают, что близость их взглядов не случайна: в философии инту­иции, какой является бергсонианство, как и в "первом указании" Гуссерля, согласно которому феноменология начинает сущест­вовать как "описательная психология", то есть возвращается к "самим вещам", Мер-ло-Понти видит "непризнание науки"2.

Ь) Противоречие философии интуиции и сциентизма

Наступлению сциентизма, который счи­тает философию этапом знания, оконча­тельно превзойденным науками, феномено-

' Мер.ю-Понти М. Око и дух. М., 1992. С. 11. 2 Merleau-Ponty M. Phenomenologie de la Perception. Avant-propos. Paris, 1945.

логия и в целом философия интуиции смог­ли противопоставить лишь откровенное от­рицание науки в пользу непосредственного знания. Фактически же в эпоху, когда пер­спектива сциентизма и технократии стала доминирующей, попытка философии подо­рвать уважение к науке привела скорее к подрыву уважения к самой философии. В связи с этим следует пересмотреть аль­тернативу, предложенную столкновением сциентизма и философии интуиции.

Заслуга феноменологической интерпре­тации заключается в том, что она напом­нила об истине, которую уже Аристотель решительно подчеркивал: начало любого знания лежит в чувственном созерцании (intuition sensible). Действительно, мы "нау­чаемся либо через наведение, либо через доказательство"3. Доказательство — это способ познания, который состоит в выве­дении доказываемых положений из других, более простых и более общих положений. Однако "созерцать общее нельзя без по­средства наведения"4. Наведение же (или индукция) — это прием, который исходит из "частного", чтобы прийти к общему5. Пример математики показывает, что до то­го, как перейти к доказательствам, наука должна исходить из истин, открытых чувст­венным созерцанием и опытом, чтобы из них извлечь путем индукции принципы, ко­торые эти частные истины предполагают:

Но умозаключать путем наведения невоз­можно тем, кто лишен чувственного вос­приятия, ибо чувственное восприятие на­правлено на единичное, иначе ведь полу­чить о нем знание невозможно. В самом деле, как знание [единичного] посредством общего невозможно без наведения, так и знание его через наведение невозможно без чувственного восприятия6.

Отсюда можно заключить, что "очевидно также, что если нет чувственного воспри­ятия, то необходимо отсутствует и какое-нибудь знание"7. Всякая абстракция может приобрести смысл лишь при помощи при­меров, которые показывают ее конкретное содержание. И наоборот, любое знание,

3 Аристотель. Вторая аналитика I 81 а 40 // Соч. Т. 2. С. 289. 4Тамже. 81 b 2. 'Там же. 81 b 1. 'Там же. 81 b 5—9. 7 Там же. 81 а 38—39.




в основе которого не лежит индуктивный вывод из чувства и опыта, является пустой абстракцией. Определенное развитие опыта есть, стало быть, необходимое предвари­тельное условие для философии:

Впрочем, можно рассмотреть и такой [во­прос]: почему, в самом деле, ребенок мо­жет стать математиком, но мудрым при­родоведом не может. Может быть, дело в том, что [предмет математики] сущест­вует отвлеченно, а начала [предметов фи­лософии-мудрости и физики] постигаются из опыта? И юноши не имеют веры [в начала философии и физики], но только говорят [с чужих слов], а в чем суть [начал в математике], им совершенно ясно?1

Такие науки, как математика, слабо пере­кликаются с опытом, потому что они цели­ком абстрактны. Математическое понятие полностью содержится в своем определе­нии, так что математикой можно занимать­ся, не выходя из абстракции. Можно и фи­лософские формы повторять как пустые аб­стракции, но при их настоящем усвоении без опыта не обойтись. В конечном счете лишь опыт выявляет конкретный смысл аб­страктных философских положений, пока­зывая, как они связываются с жизненными установками, с принятием решений в повсе­дневной жизни.

Таким образом, надо поставить филосо­фию в реальную ситуацию, "на почву чув­ственно воспринятого и обработанного ми­ра, каким он существует в нашей жизни, для нашего тела"2. Для феноменологии этот возврат к чувственному началу и к те­лу является фундаментальным и "консти­тутивным" опытом, так как этот опыт по-настоящему первичен и осуществляет "кон­такт с сырым бытием"3. Однако мир повсе­дневного существования, чувственный мир, это как раз "обработанный мир", то есть мир, преобразованный трудом, а вовсе не "сырой" мир. Даже "природный" пейзаж — пейзаж человеческий. И если, например, ок­рестности Экс-ан-Прованса смогли вдохно­вить Мерло-Понти на его последнюю рабо­ту "Око и дух", ибо ранее они вдохновили художественное восприятие Сезанна, то это потому, что на фоне дикой голой горы

1 Аристотель. Никомахова этика. VI 9, 1142 а 17—20//Соч. Т. 4. С. 181.

2 Мерло-Понти М. Око и дух. С. 11.

3 Merleau-Ponty M. Signes. Paris, 1960. P. 31.

особенно чувствуется, как чудесно слажен­но расположились обработанные поля, до­ма и деревья на холмистой местности. Та­ким образом, "чувственный" мир — это не что иное, как мир "обработанный", кото­рый, будучи переделанным трудом, в свою очередь изменяет и формирует человечес­кую чувственность:

Глаз стал человеческим глазом точно так же, как его объект стал общественным, человеческим объектом, созданным чело­веком для человека. Поэтому чувства... имеют отношение к вещи ради вещи, но сама эта вещь есть предметное человечес­кое отношение к самой себе и к человеку, и наоборот... Я могу на практике отно­ситься к вещи по-человечески только тог­да, когда вещь по-человечески относится к человеку4.

Человеческая чувственность имеет в себе нечто изначальное: она содержит, как эсте­тическое чувство, начало искусства и мыш­ления, "чувства непосредственно в своей практике стали теоретиками"*, но это по­тому, что чувства были воспитаны, как че­ловеческие, чувственным миром, изменсн-ным человеком:

Ясно, что человеческий глаз воспринимает и наслаждается иначе, чем грубый нечело­веческий глаз... Только музыка пробужда­ет музыкальное чувство человека: для не­музыкального уха самая прекрасная музы­ка не имеет никакого смысла... Лишь благодаря предметно развернутому богат­ству человеческого существа развивается, а частью и впервые порождается, богат­ство субъективной человеческой чувствен­ности: музыкальное ухо, чувствующий красоту формы глаз... Ибо не только пять внешних чувств, но и так называемые ду­ховные чувства, практические чувства (во­ля, любовь и т. д.), — одним словом, человеческое чувство. человечность чувств, — возникают лишь благодаря на­личию соответствующего предмета, бла­годаря очеловеченной природе6.

Таким образом, чувственный опыт являет­ся началом, которое само является резуль­татом. Но поскольку он конституирован, нужно отказаться от мысли найти в нем. при помощи феноменологии, самый пер­вый и конституирующий фактор. Можно

4 Маркс К. Экономическо-философские руко­писи 1844 года. 3 рукопись [VII] ;,/ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 120—121.

5 Там же. С. 120. "Там же. С. 121 122.




даже сказать, что со стороны столь высоко­образованных философов попытка вернуть себе "контакт с сырым бытием" и "дикое сознание" есть высшая изощренность, ко­торая не лишена противоречия и даже неко­торой комичности. То, что в самом деле характеризует образованное сознание, это возможность непосредственно располагать большим количеством знаний, являющихся результатом предшествующих приобрете­ний. Непосредственное знание образован­ного сознания богато и глубоко, но только в той мере, в какой оно на деле есть "про­дукт и результат"' культурного развития. Феноменология противоречит себе, когда она, претендуя на глубину и критикуя по­верхностный характер научного знания, в то же время сама ограничивается поверх­ностью феноменов. Фактически же то, что она противопоставляет науке, это не плос­кая простота дикого и необразованного со­знания, а задняя мысль сознания, окульту­ренного самой наукой.

Критика науки во имя конкретного ха­рактера чувственного созерцания тем более не оправданна, что современная наука в своих наиболее развитых областях, осо­бенно в современной физике, проявляет "все большую верность конкретным карти­нам мира"2. Вообще относительно "чувст­венного конкретного" и "мысленного абст­рактного" существует недоразумение, кото­рое уже давно было отмечено Гегелем3. Чувственное конкретно лишь в форме об­щего недифференцированного созерцания. Его богатство чисто потенциально: оно со­стоит из элементов, ни один из которых не схвачен в своей определенности и в своем действительном отношении с другими эле­ментами. Зато деятельность мышления — это деятельность анализа, который по­средством абстракции схватывает по от­дельности дифференцированные аспекты реальности. Это расчленение реальности абстрактным мышлением — единственное условие для того, чтобы последующее вос­соединение могло уловить конкретные свя­зи реальности в их определенности:

1 Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. §66. М., 1974. Т. 1. С. 192.

2 Merleau-Ponty M. Structure du compor-tement. Paris, 1942. P. 194.

3См. его статью "Кто мыслит абстрактно?".

Следует признать бесконечной способнос­тью рассудка то, что он разделяет кон­кретное на абстрактные определенности и постигает ту глубину различия, которая при этом одна только и есть сила, вызыва­ющая их переход4.

"Впрочем, абстракция вовсе не пуста, как о ней обычно говорят... она имеет со­держанием какую-то определенность"5. Единственное, в чем надо согласиться с об­щим мнением, — это то, что "каждое определенное понятие, разумеется, пусто постольку, поскольку оно содержит не це-локупность, а лишь одностороннюю оп­ределенность"6. Задача науки как раз в том, чтобы комбинировать абстрактные опре­деления и тем самым постоянно прибли­жаться к истинно конкретному, которое познается, как составленное из различных элементов, тогда как конкретность созе­рцания есть недифференцированная кон­кретность, где реальная связь элементов остается неопределенной:

Конкретное, данное в созерцании, есть целокупностъ, но чувственная целокуп-ность, — реальный материал, безразлич­но существующий внеположно в простран­стве и времени; эта разрозненность (Einheitslosigkeit) многообразного, в виде которой конкретное выступает содержани­ем созерцания, отнюдь не должна быть вменена ему в заслугу и считаться его преимуществом перед всем рассудочным7.

Итак, реальный ход мысли отталкивается от чувственного и эмпирического созерца­ния, но именно с тем, чтобы освободиться от него в поиске подлинного конкретного, которое дается лишь с помощью научных и философских абстракций. Напротив, фе­номенология, вместо того чтобы возвы­шать опытную истину до уровня разума, все время отстаивает опыт, противопостав­ляя его абстрактному научному понятию. Таким образом, чтобы спасти философию, она толкает ее против течения — против усилия мысли, направленного на развитие наук. В то же время феноменология, усмат­ривая в непосредственном опыте источник и критерий истины, оказывается эмпириз-

4 Гегель Г. В. Ф. Наука логики. Кн. 3. Разд. 1. Гл. 1. М., 1972. Т. 3. С. 46.

5 Там же. С. 45.

6 Там же.

7 Там же. С. 46.




мом. Тем самым она присоединяется к сци-ентистским противникам философии, кото­рые надеются найти в опыте абсолютный критерий истины.

Что касается эмпиризма как философии научного познания, то надо отметить, что он прежде всего пользуется двусмысленнос­тью самого понятия опыта. Правда, "ха­рактер экспериментального метода заклю­чается лишь в поддержании самого себя, потому что он содержит в себе свой крите­рий — эксперимент"1. Таким образом, экс­периментальный метод, имея в себе свой собственный критерий, кажется достигнув­шим абсолюта. Но тут должно быть оче­видно, что научный эксперимент — это не­что иное, нежели простой донаучный опыт. В эмпирическом смысле слова опыт полу­чается просто "в силу практики во всякой вещи"2. Такой опыт "смутен" (то есть полу­чен без метода и случайно) и "бессозна­телен" (то есть не продуман)3. Такое знание ограниченно, коль скоро оно — простой результат пассивного и неосмысленного на­копления. Чтобы получить от опыта дейст­вительную пользу, необходимо "туманное опытное рассуждение, сделанное безотчет­но, и вследствие которого привлекаются факты, чтобы вынести суждение на их счет"4. Если опыт в самом общем смысле может быть определен как "умение или знание, приобретаемое посредством жиз­ни", то для того чтобы "приобрести позна­ние, обязательно нужно рассуждать о том, что было наблюдаемо, сравнивать факты и судить о них посредством других фактов, служащих проверкой"5. Если опытное зна­ние способно развиваться в направлении наук, то это происходит потому, что оно уже содержит зародыш рассудочной актив­ности, сравнивая факты и выводя из них следствия.

Научный экспериментальный метод сис­тематически развил "род проверки", кото­рый "посредством рассуждения и фактов и составляет, собственно говоря, опыт"6.

1 Берпар К. Введение в изучение эксперимен­тальной медицины. СПб.,1879. Ч. I. Гл. 2. 2Там же. Ч. I. Гл. 1. 'Там же. "Там же.'Там же. 'Там же.

В самом деле, экспериментальный метод состоит в проверке опытом объясняющей факты гипотезы, подсказанной ученому его наблюдениями. Проверка же заключается в сопоставлении фактов со следствиями, которые можно вывести из гипотезы путем рассуждения. Основным моментом экспе­риментального метода является рассужде­ние. Его можно понимать как "эксперимен-тальное рассужение", в котором два "край­них термина" — наблюдение и опыт:

Наблюдение есть точка опоры для рас­суждающего ума, а опыт есть точка опоры для заключений ума, или. еще лучше, есть плод некоторого правильного рас­суждения, приложенного к истолкованию фактов7.

Таким образом, в экспериментальном ме­тоде, работа разума при интерпретации фактов более важна, нежели простая кон­статация фактов, и из этого можно сделать заключение, что "опыт есть привилегия ра­зума"8.

Только с точки зрения поверхностного эмпиризма можно считать, что современная наука превосходит античную по той прос­той причине, что она осуществляет гораздо больше экспериментов. На деле экспери­ментальная деятельность, если она прово­дится "как попало", "чтобы посмотреть", без специального замысла, характеризует науку как пребывающую еще "в младенчес­тве" и свидетельствует о "сложном и отста­лом состоянии"9, в котором находятся не­давно созданные науки, еще не уверенные в своих теориях и принципах. Напротив, "в науках установившихся, как физика и хи­мия, опытная идея выводится как логичес­кое следствие господствующих теорий"10. Наука, в которой экспериментирование не направляется теорией, находится еще на до-научной стадии своего развития. Это скорее эмпирическая, чем собственно эксперимен­тальная наука. Бернар говорил, что "такого рода опыты нащупывания" в свое время "чрезвычайно часто встречались в физиоло­гии, в патологии и в терапии"11.

'Там же.

8 Там же.

9 Там же.

10 Там же.

11 Там же.




Сегодня они там встречаются не так час­то, но зато они характерны для наук о че­ловеке, где тесты, опросы, терапевтические опыты делаются на ощупь, в беспорядке, где имеет место эмпиризм без теоретичес­кого обоснования. Однако этот эмпиризм легко маскируется под науку, ибо в его распоряжении имеется достигшая очень вы­сокого общего уровня современная техни­ка: можно использовать сложную экспери­ментальную аппаратуру или заняться мате­матической интерпретацией полученных результатов. Но нет науки, а есть лишь эмпиризм там, где упорство, терпение и изобретательность в деталях заменяют подлинную мысль.

Античная наука не располагала такой массой фактов, какую накопил сегодня эм­пиризм, вооруженный техническими сред­ствами. Она не вторгалась своей экспери­ментальной деятельностью в природный порядок, а удовлетворялась наблюдениями с помощью чувств, иногда уже системати­зированными опытом и искусством. Зато она использовала в своих наблюдениях строгое мышление. Но если допустимо оп­ределять экспериментальный метод просто как "правильное рассуждение относительно хорошо установленных фактов"1, тогда нет смысла жестко противопоставлять антич­ную науку, как простую науку, основанную на наблюдении, современной науке, как экспериментальной. В самом деле, "наблю­дение может служить проверкой другому наблюдению"2, так что античная наука не была полностью лишена подтверждения в опыте. К тому же, в противоположность эмпиристским замашкам современной нау­ки, слишком заботящейся об эффективнос­ти и успехе, античная наука характеризует­ся глубиной мышления, которая позволила ей предвосхитить (например, в отношении математической интерпретации физическо­го универсума, атомизма, эволюционизма, структуры жизни) самые современные науч­ные концепции. Конечно, по сравнению с точностью, достигаемой в современном научном анализе, античная наука представ­ляет собой лишь грубые наброски. Тем не

1 Бернар К. Введение в изучение эксперимен­тальной медицины. Ч. I. Гл. 1.

2 Там же.

менее, как отмечает Гейзенберг, "некото­рые высказывания античной философии удивительно близки высказываниям совре­менного естествознания"3. Надо лишь ви­деть, какова сила мышления, которая, не прибегая к эксперименту в собственном смысле слова, пытается с "неустанной" строгостью "создать логический порядок в опыте", пытаясь, "исходя из общих прин­ципов, понять его"4.

Если действительно верно, что развитие экспериментального метода это то, что от­личает современную науку от античной и что привело к поразительному развитию знаний, то все же не надо преувеличивать ни это отличие, ни превосходство совре­менной науки. В частности, очевидно, что в области математики античная наука не только достигла впечатляющих результа­тов, которые оказались необходимыми для развития современной физики начиная с Галилея, но кроме того предложила мо­дель рассуждения в научной мысли. Эйнш­тейн говорил, что тот, кто не читал Евк­лида, или тот, кто его не полюбил, никогда не узнает, что такое теоретическая наука. Первое достоинство античной математики заключается в том, что поиск доказа­тельств там всегда связан с проверкой оче­видностью наблюдения:

В математике было легче рассуждать демонстративно в значительной мере по­тому, что здесь... можно на каждом шагу проверить опытом правильность суждения5.

Греческая арифметика и геометрия не уда­ляются от наглядного представления чисел и фигур, так что мышление может в любой момент найти точку опоры в созерцании. Но античная математика остается образ­цом и потому, что она никогда не удовле­творялась очевидностями созерцания, а всегда стремилась доказывать истины, даже самые очевидные. Созерцание и на­блюдение — точки опоры и контроля, но доказательство всегда возлагается на рас-судок:

3 Гейзенберг В. Физика и философия. Гл. IV. С. 52.

4 Там же.

5 Лейбниц Г. В. Новые опыты о человеческом разумении. IV. Гл. 2. § 12 //' Соч.: В 4 т. М., 1983. Т. 2. С. 378.




...необходимые истины — вроде тех, кото­рые встречаются в чистой математике, и в особенности в арифметике и геомет­рии, — должны покоиться на принципах, доказательство которых не зависит от примеров, а следовательно, и от свиде­тельства чувств, хотя, не будь чувств, нам никогда не пришло бы в голову задумы­ваться над этим1.

Рисунок, начерченный геометром, служит лишь подпоркой для мысли, он не может заменить идею, несовершенной иллюс­трацией которой он зачастую является. В самом деле, начиная с Протагора2 достаточно известно, что окружность, о которой рассуждает геометр и которая соприкасается со своей касательной лишь в одной точке, это не та окружность, которую он смог бы изобразить. Для греческой науки настоящая основа научно­го знания была уже ясна: она заключается не в непосредственной очевидности и не в практической эффективности, а в раци­ональном обосновании того, что непосред­ственно очевидно. Лишь рациональные принципы обладают точностью и общнос­тью, необходимыми для прогресса тео­ретического знания. Шопенгауэр сравнивал геометра, который взваливает на себя труд доказывать интуитивно очевидные истины, с человеком, который ампутиро­вал себе обе ноги, чтобы иметь удовольст­вие ходить на костылях. Но в этом высказывании недооценивается требование строгости со стороны математика, кото­рый занимается доказательством очевид­ного, чтобы предохранить себя таким образом от ошибок интуиции. Только путем рассуждения наука может продви­гаться вперед с полной уверенностью, и это касается не только ее теоретического содержания, но и выводимых из нее практических следствий:

Поэтому если... Вы... думаете, что было бы позволено принимать в геометрии то, что подсказывают нам образы... то я вам отвечу, что довольствоваться этим могут только люди, имеющие в виду практичес­кую геометрию как таковую, но не те, кто желает иметь науку, которая сама служи­ла бы усовершенствованию практики. Ес­ли бы древние придерживались этого

1 Лейбниц Г. В. Новые опыты о человеческом разумении. IV. Гл. 2. § 12 // Соч.: В 4 т. Т. 2. С. 49.

2 Protagoras. Fgt. В 7 (DK).

взгляда... то, думаю, они не пошли бы далеко вперед и оставили бы нам в наслед­ство лишь такую эмпирическую геомет­рию, какой была, по-видимому, египет­ская геометрия... В этом случае мы оказа­лись бы лишенными прекраснейших открытий в области физики и механики, которые мы сделали благодаря нашей гео­метрии3.

Именно стремлению к строгости, прояв­ленной античной наукой в поиске рацио­нального доказательства, и ее теоретичес-кой направленности обязана своими успе­хами современная наука, а современная индустриально-техническая цивилизация — своим превосходством над обществами, удовлетворившимися эмпирической и реме­сленной эффективностью.

Однако существует тенденция противо­поставлять математику эксперименталь­ным наукам, исходя из радикальной проти­воположности двух основных методов рас­суждения — индуктивного и дедуктивного. "Индукцию определяют, говоря, что это прием разума, который идет от частного к общему, в то время как дедукция является обратным процессом, идущим от общего к частному"4. Благодаря этому противопо­ставлению, которое восходит к логике Ари­стотеля, можно определить математичес­кие науки как чисто дедуктивные, а естест­венные науки как индуктивные. Но данное противопоставление, несмотря на свою за­конность, все же не является безоговороч­ным. В самом деле, с одной стороны, "ког­да математики изучают предметы, им неиз­вестные, они делают наведение, подобно физикам"5. Точка отправления математи­ческих наук, как и всех других, находится в частных истинах, поставляемых опытом. С другой стороны, естественные науки, до­бившись значительного продвижения, на­чинают действовать дедуктивно. Так, на­пример, обстоит дело в теоретической или математической физике, рациональной ме­ханике, термодинамике и т. д. В этом слу­чае наука формулирует "принципы", оттал­киваясь от которых "делаются заключения с помощью логической дедукции, которая

3 Лейбниц Г. В. Новые опыты о человеческом разумении. IV. Гл. 12. § 6. // Соч. Т. 2. С. 464.

4 Бернар К. Введение в изучение эксперимен­тальной медицины. Ч. I. Гл. 2.

5 Там же.




не подчиняется опыту, потому что устанав­ливается, как в математике, правило — при истинности основного положения следствия также истинны"'. Но естествознание, даже еще не достигнув этого уровня развития, уже использует дедуктивные приемы, по­скольку экспериментальное рассуждение со­стоит в том, что из выдвинутой для объяс­нения фактов гипотезы выводятся следст­вия, которые могут быть сопоставлены с экспериментальными фактами:

Если ум экспериментатора обыкновенно исходит от частных наблюдений, чтобы возвышаться до принципов, до законов или до общих положений, то он точно так же необходимо переходит от этих самых общих положений или законов к частным фактам, которые он логически выводит из этих принципов2.

Таким образом, дедукция и индукция вы­ступают и в математике, и в науках о при­роде как два взаимодополнительных, прак-тически неразделимых приема.

Однако недостаточно констатировать, что индукция и дедукция дополняют друг друга — надо установить, какой из этих методов обосновывает другой. В змпиристской интер­претации критерием истины является факт, поэтому основной прием тот, который идет от частного к общему, то есть индукция. Дедукция же, где истинность следствий зави­сит от истинности посылок, оправдывается лишь в том случае, если оправданны общие положения, полученные путем индукции. Но индукция всегда соотносится с частными случаями, обобщением которых она являет­ся. Ее результаты всегда условны, так как тесно свя<

Наши рекомендации