Экономическая дискуссия и XIX съезд партии

В два последних года перед смертью Сталин вдруг чуть ли не первостепенное внимание обратил на вопросы теории, в особенности вопросы, касающиеся экономики. Как свидетельствует бывший зять вождя Ю. Жданов, Д.И. Чесноков (ставший на XIX съезде партии, к своему собственному изумлению, членом Президиума ЦК) рассказывал ему, что перед тем как произнести свое грозное предостережение, Сталин сказал следующее: «Вы вошли в Президиум ЦК. Ваша задача – оживить теоретическую работу в партии, дать анализ новых процессов и явлений в стране и мире. Без теории нам смерть, смерть, смерть!»[1119]

В центр внимания Сталин поставил вопрос о создании качественного учебника политической экономии. Он решил принять личное и самое непосредственное участие в этой работе. В феврале 1952 г. была готова его работа «Экономические проблемы социализма в СССР», в которой в несколько схематической, так сказать, канонической манере, были сформулированы воззрения Сталина на такие проблемы экономической науки, как: вопрос о характере экономических законов при социализме, вопрос о товарном производстве при социализме, вопрос о законе стоимости при социализме, вопрос об уничтожении противоположности между городом и деревней, между умственным и физическим трудом, а также вопрос о ликвидации различий между ними, вопрос о распаде единого мирового рынка и углублении кризиса мировой капиталистической системы, вопрос о неизбежности войн между капиталистическими странами, вопрос об основных экономических законах современного капитализма и социализма, а также некоторые другие, менее важные вопросы.

Особое внимание вождь уделил проблеме доказательства того, что экономические законы носят объективный характер и, соответственно, требуют к себе такого же отношения. «Некоторые товарищи отрицают объективный характер законов науки, особенно законов политической экономии при социализме. Они отрицают, что законы политической экономии отражают закономерности процессов, совершающихся независимо от воли людей. Они считают, что ввиду особой роли, предоставленной историей Советскому государству, Советское государство, его руководители могут отменить существующие законы политической экономии, могут „сформировать“ новые законы, „создать“ новые законы.

Эти товарищи глубоко ошибаются. Они, как видно, смешивают законы науки, отражающие объективные процессы в природе или обществе, происходящие независимо от воли людей, с теми законами, которые издаются правительствами, создаются по воле людей и имеют лишь юридическую силу. Но их смешивать никак нельзя»[1120].

Далее Сталин особо подчеркнул: «Говорят, что экономические законы носят стихийный характер, что действия этих законов являются неотвратимыми, что общество бессильно перед ними. Это неверно. Это – фетишизация законов, отдача себя в рабство законам. Доказано, что общество не бессильно перед лицом законов, что общество может, познав экономические законы и опираясь на них, ограничить сферу их действия, использовать их в интересах общества и „оседлать“ их, как это имеет место в отношении сил природы и их законов, как это имеет место… в примере о разливе больших рек»[1121].

Особые споры в то время среди экономистов, да и вообще среди практиков-хозяйственников занимали проблемы применения законов товарного производства в условиях социалистического хозяйства. Сталин отметил, что наше товарное производство представляет собой не обычное товарное производство, а товарное производство особого рода, товарное производство без капиталистов, которое имеет дело в основном с товарами объединенных социалистических производителей (государство, колхозы, кооперация), сфера действия которого ограничена предметами личного потребления, которое, очевидно, никак не может развиться в капиталистическое производство и которому суждено обслуживать совместно с его «денежным хозяйством» дело развития и укрепления социалистического производства.

Особое внимание Сталин уделил действию закона стоимости при социализме, подчеркнув, что, несмотря на непрерывный и бурный рост нашего социалистического производства, закон стоимости не ведет у нас к кризисам перепроизводства, тогда как тот же закон стоимости, имеющий широкую сферу действия при капитализме, несмотря на низкие темпы роста производства в капиталистических странах, – ведет к периодическим кризисам перепроизводства.

Говорят, продолжал далее свою мысль Сталин, что закон стоимости является постоянным законом, обязательным для всех периодов исторического развития, что если закон стоимости и потеряет силу, как регулятор меновых отношений в период второй фазы коммунистического общества, то он сохранит на этой фазе развития свою силу, как регулятор отношений между различными отраслями производства, как регулятор распределения труда между отраслями производства. Это совершенно неверно. Стоимость, как и закон стоимости, есть историческая категория, связанная с существованием товарного производства. С исчезновением товарного производства исчезнут и стоимость с ее формами, и закон стоимости[1122].

Одним из наиболее существенных изъянов сталинских экономических концепций явилось скоропалительное и фактически ни на чем серьезном не основанное положение о распаде мирового рынка. Согласно Сталину, складывающийся рынок социалистических стран являлся антиподом единого мирового рынка и действовал как бы самостоятельно, чуть ли не в вакууме, что противоречило реальностям мирового хозяйства. Сталин утверждал, что наиболее важным экономическим результатом второй мировой войны и ее хозяйственных последствий нужно считать распад единого всеохватывающего мирового рынка. Это обстоятельство определило дальнейшее углубление общего кризиса мировой капиталистической системы.

…Сфера приложения сил главных капиталистических стран (США, Англия, Франция) к мировым ресурсам будет не расширяться, а сокращаться, что условия мирового рынка сбыта для этих стран будут ухудшаться, а недогрузка предприятий в этих странах будет увеличиваться. В этом, собственно, и состоит углубление общего кризиса мировой капиталистической системы в связи с распадом мирового рынка[1123].

Можно сказать, что Сталин с традиционных, уже явно устаревших позиций подходил к оценке столь важной проблемы, как неизбежность войн между капиталистическими странами. Над ним довлел груз прежних ленинских концепций, которые уже никак не умещались в прокрустово ложе реальностей новой эпохи. Сталин же продолжал настаивать на том, что борьба капиталистических стран за рынки и желание утопить своих конкурентов оказались практически сильнее, чем противоречия между лагерем капитализма и лагерем социализма.

«Спрашивается, какая имеется гарантия, что Германия и Япония не поднимутся вновь на ноги, что они не попытаются вырваться из американской неволи и зажить своей самостоятельной жизнью? Я думаю, что таких гарантий нет»[1124].

Видимо, одним из своих крупнейших вкладов в развитие политэкономии социализма Сталин считал сформулированный им основной экономический закон социализма. В сталинской интерпретации это выглядело следующим образом: «Существует ли основной экономический закон социализма? Да, существует. В чем состоят существенные черты и требования этого закона? Существенные черты и требования основного экономического закона социализма можно было бы сформулировать примерно таким образом: обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества путем непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе высшей техники»[1125].

В заключение Сталин подчеркнул международное значение подготовки нового учебника политэкономии. «Он особенно нужен для коммунистов всех стран и для людей, сочувствующих коммунистам. Наши зарубежные товарищи хотят знать, каким образом мы вырвались из капиталистической неволи, каким образом преобразовали мы экономику страны в духе социализма, как мы добились дружбы с крестьянством, как мы добились того, что наша недавно еще нищая и слабая страна превратилась в страну богатую, могущественную, что из себя представляют колхозы, почему мы, несмотря на обобществление средств производства, не уничтожаем товарного производства, денег, торговли и т.д. Они хотят знать все это и многое другое не для простого любопытства, а для того, чтобы учиться у нас и использовать наш опыт для своей страны. Поэтому появление хорошего марксистского учебника политической экономии имеет не только внутриполитическое, но и большое международное значение»[1126].

К чести Сталина надо заметить, что он представил свою работу на обсуждение экономистов. 15 февраля 1952 г. состоялась беседа вождя с экономистами по вопросам политической экономии. Во время этой беседы имел место один любопытный эпизод. Участники встречи поставили перед вождем вопрос: можно ли опубликовать его «Замечания по экономическим вопросам» и использовать «Замечания» в педагогической и литературной работе?

Ответ Сталина гласил: «Публиковать мои „Замечания“ в печати не следует. Проект учебника политической экономии широкому кругу читателей не известен, он разослан ограниченному кругу лиц. Дискуссия по вопросам политической экономии была закрытой, о ней также наш народ не знает, и ход ее в печати не освещался. При таких условиях будет непонятно, если я выступлю со своими „Замечаниями“.

Кроме того, опубликовывать мои „Замечания“ в печати не в ваших интересах. Я забочусь об авторитете учебника. Учебник имеет мировое значение, его авторитет должен быть очень высоким. И будет правильно, если некоторые новые моменты, которые имеются в моих „Замечаниях“, читатель впервые узнает из учебника.

По этим же соображениям ссылаться в печати на „Замечания“ не следует. Как же можно ссылаться на документ, который не опубликован. Но если кому-нибудь из вас нравится какое-то положение в моих „Замечаниях“, пускай он изложит его в своей статье, как свое мнение, я возражать не буду. (Общий смех.)»[1127]

Как восприняли соратники Сталина его новую теоретическую работу? Конечно, речь идет не о всех соратниках, а о тех, кто более или менее разбирался в вопросах теории политэкономии. Наиболее полную картину реакции отнюдь не свободных в высказывании своих мнений соратников вождя рисует в своих воспоминаниях А. Микоян. Он писал: «Накануне XIX съезда партии вышла брошюра Сталина „Экономические проблемы социализма в СССР“. Прочитав ее, я был удивлен: в ней утверждалось, что этап товарооборота в экономике исчерпал себя, что надо переходить к продуктообмену между городом и деревней. Это был невероятно левацкий загиб. Я объяснял его тем, что Сталин, видимо, планировал осуществить построение коммунизма в нашей стране еще при своей жизни, что, конечно, было вещью нереальной…

Как-то на даче Сталина сидели члены Политбюро и высказывались об этой книге. Берия и Маленков начали активно подхалимски хвалить книгу, понимая, что Сталин этого ждет. Я не думаю, что они считали эту книгу правильной. Как показала последующая политика партии после смерти Сталина, они совсем не были согласны с утверждениями Сталина. И не случайно, что после все стало на свои места. Молотов что-то мычал вроде бы в поддержку, но в таких выражениях и так неопределенно, что было ясно: он не убежден в правильности мыслей Сталина. Я молчал.

Вскоре после этого в коридоре Кремля мы шли со Сталиным, и он с такой злой усмешкой сказал: „Ты здорово промолчал, не проявил интереса к книге. Ты, конечно, цепляешься за свой товарооборот, за торговлю“. Я ответил Сталину: „Ты сам учил нас, что нельзя торопиться и перепрыгивать из этапа в этап и что товарооборот и торговля долго еще будут средством обмена в социалистическом обществе. Я действительно сомневаюсь, что теперь настало время перехода к продуктообмену“. Он сказал: „Ах так! Ты отстал! Именно сейчас настало время!“ В голосе его звучала злая нотка. Он знал, что в этих вопросах я разбираюсь больше, чем кто-либо другой, и ему было неприятно, что я его не поддержал. Как-то после этого разговора со Сталиным я спросил у Молотова: „Считаешь ли ты, что настало время перехода от торговли к продуктообмену?“ Он мне ответил, что это – сложный и спорный вопрос, то есть высказал свое несогласие.

Через несколько дней после этого обсуждения Маленков, видимо, по указанию Сталина или с его согласия разослал новый вариант доклада на XIX съезде партии, в котором эта книга и основные ее положения одобрялись. Я был поражен: зачем это было делать? Но факт остается фактом»[1128].

Что касается Молотова, то он в своих небольших заметках о Сталине, написанных десятилетия спустя, подчеркивал, что «Сталин недостаточно разобрался в экономических вопросах. Этот недостаток сказывался, например, в вопросах капитального строительства, в государственном планировании. Нередко этот недостаток сказывался в таком вопросе, как цены на товары, в частности в ценах при заготовках сельскохозяйственных продуктов (особенно в конце 30-х годов + в „Экономических проблемах социализма в СССР“ – например, в рассуждениях о ценах на хлопок и т.д.). Недостаток понимания экономических вопросов иногда толкал И. Сталина к грубому, необоснованному, а то и прямо вредному администрированию»[1129].

XIX съезд партии (5 октября – 14 октября 1952 г.) явился не только кульминацией власти Сталина в партии, но и своего рода предвестником его прощания с партией, как и с жизнью вообще. Это был съезд, который, по замыслу вождя, должен был закрепить авторитетом высшего органа партии те новые политические и теоретические установки, которые к тому времени были уже выработаны вождем. Вместе с тем, этот съезд должен был положить начало новому этапу в расстановке высших политических сил в руководстве. Не только до самого окончания съезда, но и до начала первого, организационного пленума ЦК никто не предполагал, что Сталин задумал осуществить коренную реорганизацию высшего партийного руководства, в результате которой он мог бы сравнительно легко произвести кардинальные перестановки в узком составе партийной верхушки. Только после пленума это стало ясным его ближайшим соратникам.

С точки зрения общепринятой в партийной среде практики съезд не явился какой-либо серьезной новацией. Все шло, как было намечено заранее, и повестка дня носила традиционный характер, разве что исключая два пункта: изменения названия партии и принятия решения о переработке партийной программы. Съезд отличался также тем, что с отчетным докладом на нем выступил не сам Сталин, как это имело место на протяжении более четверти века, а Г. Маленков. Доклад Маленкова не отличался ни особой глубиной, ни какими-либо новациями. Как и положено, в нем содержались славословия в адрес вождя и всячески превозносились «Экономические проблемы социализма в СССР».

«Величайшее значение для марксистско-ленинской теории, для всей нашей практической деятельности имеет только что опубликованный труд товарища Сталина „Экономические проблемы социализма в СССР“. (Бурные, продолжительные аплодисменты.) В этом труде всесторонне исследованы законы общественного производства и распределения материальных благ в социалистическом обществе, определены научные основы развития социалистической экономики, указаны пути постепенного перехода от социализма к коммунизму. Своей разработкой вопросов экономической теории товарищ Сталин продвинул далеко вперёд марксистско-ленинскую политическую экономию.

Товарищ Сталин выдвинул программные положения об основных предварительных условиях подготовки перехода к коммунизму»[1130].

От Г. Маленкова не отставал и Н. Хрущев, выступивший с докладом об изменениях в уставе партии. Он заявил: «Новым неоценимым вкладом в теорию марксизма-ленинизма является труд товарища Сталина „Экономические проблемы социализма в СССР“. Товарищ Сталин, творчески развивая марксистско-ленинскую науку, вооружает партию и советский народ учением о характере экономических законов современного капитализма и социализма, об условиях подготовки перехода от социализма к коммунизму.

Труд товарища Сталина по экономическим вопросам, как и другие его работы, имеет громадное значение для решения задач по строительству коммунистического общества, для дела воспитания членов партии и всех трудящихся в духе бессмертных идей ленинизма»[1131].

Но дальше всех пошел Л. Каганович, мотивировавший предложение о переработке партийной программы. Он предложил в основу новой, переработанной программы положить работу Сталина по экономическим вопросам. «Переработанная программа должна воплотить все то новое, что внес в сокровищницу марксизма-ленинизма наш вождь и учитель великий Сталин. (Бурные аплодисменты.)

…Для переработки программы и определения дальнейшего пути строительства коммунизма решающее значение имеет то, что к своему XIX съезду наша партия получила новое классическое произведение товарища Сталина „Экономические проблемы социализма в СССР“.

Это гениальное произведение является крупнейшим событием идейно-теоретической жизни нашей партии, всех народов Советского Союза и всех братских коммунистических партий.

Это великое наше счастье, что наша партия, наш народ, строящие коммунизм, все время, беспрерывно обогащаются, вооружаются гениальным теоретическим творчеством великого Сталина. (Бурные, продолжительные аплодисменты .)»[1132]

Для осуществления переработки программы была сформирована комиссия в составе 11 человек, которые, как считалось тогда, имели понятие о теоретических проблемах. Комиссию, естественно, возглавил сам Сталин. Но примечательно, что в нее не был включен Н. Хрущев, который тогда в партийной среде слыл практиком и опытным интриганом, но никак не теоретиком.

Принципиальное значение имело и решение о переименовании партии. В нем, в частности, говорилось: «Двойное наименование нашей партии „коммунистическая“ – „большевистская“ исторически образовалось в результате борьбы с меньшевиками и имело своей целью отгородиться от меньшевизма. Поскольку, однако, меньшевистская партия в СССР давно уже сошла со сцены, двойное наименование партии потеряло смысл, тем более, что понятие „коммунистическая“ выражает наиболее точно марксистское содержание задач партии, тогда как понятие „большевистская“ выражает лишь давно уже потерявший значение исторический факт о том, что на II-м съезде партии в 1903 году ленинцы получили большинство голосов, почему и были названы „большевиками“, оппортунистическая же часть осталась в меньшинстве и получила наименование „меньшевиков“.

В связи с этим XIX съезд партии постановляет:

Всесоюзную Коммунистическую партию большевиков (ВКП(б) отныне именовать „Коммунистическая партия Советского Союза“ (КПСС)»[1133].

Однако если посмотреть на данное решение под иным углом зрения, то, мне кажется, что Сталин вообще хотел поставить жирную точку над большевистским прошлым партии и сделать так, чтобы люди уже воспринимали партию не как ленинскую и большевистскую, а как партию сталинскую. В этом был заложен глубокий и дальний стратегический смысл.

Обращает на себя внимание то, что, хотя в стране в это самое время развертывалась подготовка к грандиозной чистке, эти аспекты полностью остались за скобками, если не считать дежурного призыва Берии к повышению бдительности. «Раскинув по всему миру сеть военных баз, усиленно сколачивая всякого рода агрессивные военные блоки, они лихорадочно готовят войну против СССР и других миролюбивых государств, – говорил Берия. – Они непрерывно засылают в нашу страну и в другие миролюбивые страны шпионов и диверсантов, подбираемых по всему миру из растленных подонков человечества. Бдительность советских людей является острейшим оружием в борьбе с вражескими лазутчиками, и нет сомнения в том, что, повышая и оттачивая свою бдительность, советский народ сумеет обезвредить агентуру империалистических поджигателей войны, сколько бы ее ни засылали и как бы ни маскировали. (Аплодисменты.)» Следует добавить, что Берия, очевидно, желая выделиться на фоне других и снискать особое доверие у вождя, счел необходимым вступить на стезю теории национального вопроса, выдвинув пять критериев новых социалистических наций. Мне думается, что данный ход не был удачным, поскольку он как бы выдвигал Берия на роль теоретика национального вопроса, тогда как Сталин считал только себя таким теоретиком.

Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что Берия, наряду с дифирамбами в адрес русского народа, счел необходимым коснуться и проблемы великодержавного шовинизма. Правда, в том ключе, что «в борьбе с врагами ленинизма партия отстояла ленинско-сталинскую национальную политику и обеспечила полный и окончательный разгром великодержавного шовинизма, буржуазного национализма и буржуазного космополитизма». («Правда», 9 октября 1952 г.) В этом высказывании вроде и нет ничего крамольного, но сам факт акцентирования внимания на проблеме великодержавного шовинизма говорил уже сам за себя, поскольку данная тема в советской печати в те времена практически не затрагивалась. Тем самым заранее как бы готовилась почва, чтобы в подходящий момент снова поднять ее уже в качестве политически актуальной.

В последний день работы съезда с небольшой речью выступил Сталин. Лейтмотивом его выступления звучала мысль о том, что именно коммунисты и подлинные демократы должны поднять знамя борьбы за свободы и демократию. «Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать, отстаивала буржуазно-демократические свободы и тем создавала себе популярность в народе. Теперь от либерализма не осталось и следа. Нет больше так называемой „свободы личности“, – права личности признаются теперь только за теми, у которых есть капитал, а все прочие граждане считаются сырым человеческим материалом, пригодным лишь для эксплуатации. Растоптан принцип равноправия людей и наций, он заменен принципом полноправия эксплуататорского меньшинства и бесправия эксплуатируемого большинства граждан. Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Я думаю, что это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите собрать вокруг себя большинство народа. Больше некому его поднять. (Бурные аплодисменты. )»[1134]

Съезд завершился, как и положено, торжественно и чинно. Но, как говорится, занавес открылся после завершения работ съезда. На пленуме ЦК, состоявшемся 16 октября 1952 г., были избраны исполнительные органы ЦК в следующем составе (согласно новому уставу Оргбюро перестало существовать):

1. Президиум ЦК КПСС:

а) члены Президиума: т.т. Сталин И.В., Андрианов В.М., Аристов А.Б., Берия Л.П., Булганин Н.А., Ворошилов К.Е., Игнатьев С.Д., Каганович Л.М., Коротченко Д.С., Кузнецов В.В., Куусинен О.В., Маленков Г.М., Малышев В.А., Микоян А.И., Мельников Л.Г., Михайлов Н.А., Молотов В.М., Первухин М.Г., Пономаренко П.К., Сабуров М.З., Суслов М.А., Хрущев Н.С., Чесноков Д.И., Шверник Н.М., Шкирятов М.Ф.;

б) кандидаты в члены Президиума: т.т. Брежнев Л.И., Вышинский А.Я., Зверев А.Г., Игнатов Н.Г., Кабанов И.Г., Косыгин А.Н., Патоличев Н.С., Пегов Н.М., Пузанов А.М., Тевосян И.Ф., Юдин П.Ф.

2. Бюро Президиума ЦК КПСС: т.т. Сталин И.В., Берия Л.П., Булганин Н.А., Ворошилов К.Е., Каганович Л.М., Маленков Г.М., Первухин М.Г., Сабуров М.З., Хрущев Н.С.

3. Секретариат ЦК КПСС: т.т. Сталин И.В., Аристов А.Б., Брежнев Л.И., Игнатов Н.Г., Маленков Г.М., Михайлов Н.А., Пегов Н.М., Пономаренко П.К., Суслов М.А., Хрущев Н.С.[1135]

Расширение состава Президиума давало Сталину возможность изменять (сокращать) его состав, не привлекая к этому особого внимания и не вызывая особо явных подозрений. Это был заранее продуманный шаг, явившийся для его ближайших коллег полностью неожиданным, как неожиданным оказался и персональный состав Президиума ЦК.

Но наибольший интерес, безусловно, представляет речь Сталина на первом пленуме ЦК. Стенограмма не велась, и запись речи воспроизводится по записи одного из участников пленума. Она настолько важна, что я счел целесообразным поместить ее полностью, за исключением того отрывка из нее, который цитировался раньше в связи с оценкой позиции Молотова по вопросу образовании еврейской республики в Крыму.

Итак, предоставим слово Сталину с его последней речью на пленуме ЦК.

«Итак, мы провели съезд партии. Он прошел хорошо, и многим может показаться, что у нас существует полное единство. Однако у нас нет такого единства. Некоторые выражают несогласие с нашими решениями.

Говорят: для чего мы значительно расширили состав ЦК? Но разве не ясно, что в ЦК потребовалось влить новые силы? Мы, старики, все перемрем, но нужно подумать, кому, в чьи руки вручим эстафету нашего великого дела. Кто ее понесет вперед? Для этого нужны более молодые, преданные люди, политические деятели. А что значит вырастить политического, государственного деятеля? Для этого нужны большие усилия. Потребуется десять, нет, все пятнадцать лет, чтобы воспитать государственного деятеля.

Но одного желания для этого мало. Воспитать идейно стойких государственных деятелей можно только на практических делах, на повседневной работе по осуществлению генеральной линии партии, по преодолению сопротивления всякого рода враждебных оппортунистических элементов, стремящихся затормозить и сорвать дело строительства социализма. И политическим деятелям ленинского опыта, воспитанным нашей партией, предстоит в борьбе сломить эти враждебные попытки и добиться полного успеха в осуществлении наших великих целей.

Не ясно ли, что нам надо поднимать роль партии, ее партийных комитетов? Можно ли забывать об улучшении работы партии в массах, чему учил Ленин? Все это требует притока молодых, свежих сил в ЦК – руководящий штаб нашей партии. Так мы и поступили, следуя указаниям Ленина. Вот почему мы расширили состав ЦК. Да и сама партия намного выросла.

Спрашивают, почему мы освободили от важных постов министров видных партийных и государственных деятелей. Что можно сказать на этот счет? Мы освободили от обязанностей министров Молотова, Кагановича, Ворошилова и других и заменили их новыми работниками. Почему? На каком основании? Работа министра – это мужицкая работа. Она требует больших сил, конкретных знаний и здоровья. Вот почему мы освободили некоторых заслуженных товарищей от занимаемых постов и назначили на их место новых, более квалифицированных, инициативных работников. Они молодые люди, полны сил и энергии. Мы их должны поддержать в ответственной работе.

Что же касается самих видных политических и государственных деятелей, то они так и остаются видными политическими и государственными деятелями. Мы их перевели на работу заместителями председателя Совета Министров. Так что я даже не знаю, сколько у меня теперь заместителей.

Нельзя не коснуться неправильного поведения некоторых видных политических деятелей, если мы говорим о единстве в наших делах. Я имею в виду товарищей Молотова и Микояна.

Молотов – преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он, не колеблясь, отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под „шартрезом“ на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы. Почему? На каком основании потребовалось давать такое согласие? Разве не ясно, что буржуазия – наш классовый враг и распространять буржуазную печать среди советских людей – это, кроме вреда, ничего не принесет. Такой неверный шаг, если его допустить, будет оказывать вредное, отрицательное влияние на умы и мировоззрение советских людей, приведет к ослаблению нашей, коммунистической идеологии и усилению идеологии буржуазной. Это первая политическая ошибка товарища Молотова…

Теперь о товарище Микояне. Он, видите ли, возражает против повышения сельхозналога на крестьян. Кто он, наш Анастас Микоян? Что ему тут не ясно?

Мужик – наш должник. С крестьянами у нас крепкий союз. Мы закрепили за колхозами навечно землю. Они должны отдавать положенный долг государству. Поэтому нельзя согласиться с позицией товарища Микояна.

А И. Микоян на трибуне оправдывается, ссылаясь на некоторые экономические расчеты.

Сталин ( прерывая Микояна ): Вот Микоян – новоявленный Фрумкин. Видите, он путается сам и хочет запутать нас в этом ясном, принципиальном вопросе.

В.М. Молотов на трибуне признает свои ошибки, оправдывается и заверяет, что он был и остается верным учеником Сталина.

Сталин ( прерывая Молотова ): Чепуха! Нет у меня никаких учеников. Все мы ученики великого Ленина.

Далее Сталин сказал, что Пленуму надо решить организационный вопрос – выбрать руководящие органы партии. Он предложил вместо Политбюро избрать Президиум ЦК КПСС в значительно расширенном составе и Секретариат ЦК КПСС. Процедура избрания была довольно специфичной. Сталин, вынув из кармана своего френча бумажку, произнес: „В Президиум ЦК КПСС можно было бы избрать, например, таких товарищей – товарища Сталина, товарища Андрианова, товарища Аристова, товарища Берию, товарища Булганина, товарища Ворошилова, товарища Игнатьева, товарища Кагановича, товарища Коротченко, товарища Кузнецова, товарища Куусинена, товарища Маленкова, товарища Малышева, товарища Мельникова, товарища Микояна, товарища Михайлова, товарища Молотова, товарища Первухина, товарища Пономаренко, товарища Сабурова, товарища Суслова, товарища Хрущева, товарища Чеснокова, товарища Шверника, товарища Шкирятова“. Зачитал кандидатов в члены Президиума ЦК КПСС, в том числе товарища Брежнева, товарища Вышинского, товарища Зверева, товарища Игнатова, товарища Кабанова, товарища Косыгина, товарища Патоличева, товарища Пегова, товарища Пузанова, товарища Тевосяна, товарища Юдина. Затем Сталин вынул из бокового кармана своего френча другую бумажку и сказал: „Теперь о Секретариате ЦК. Можно было бы избрать секретарями ЦК, например, таких товарищей – товарища Сталина, товарища Аристова, товарища Брежнева, товарища Игнатова, товарища Маленкова, товарища Михайлова, товарища Пегова, товарища Пономаренко, товарища Суслова, товарища Хрущева“. Всего в состав Президиума и Секретариата ЦК Сталин предложил 36 человек. При этом он подчеркнул: „В списке находятся все члены Политбюро старого состава, кроме Андреева. Относительно уважаемого товарища Андреева все ясно: совсем оглох, ничего не слышит, работать не может. Пусть лечится“.

Голос с места: Надо избрать товарища Сталина Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Сталин: Нет! Меня освободите от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР.

Г.М. Маленков на трибуне: Товарищи! Мы должны все единогласно и единодушно просить товарища Сталина, нашего вождя и учителя, быть и впредь Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Выступал в поддержку этого предложения и Л.П. Берия.

Сталин на трибуне: На Пленуме ЦК не нужны аплодисменты. Нужно решать вопросы без эмоций, по-деловому. А я прошу освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР. Я уже стар. Бумаг не читаю. Изберите себе другого секретаря.

С.К. Тимошенко: Товарищ Сталин, народ не поймет этого. Мы все, как один, избираем Вас своим руководителем – Генеральным секретарем ЦК КПСС. Другого решения быть не может.

Все стоя горячо аплодируют, поддерживая Тимошенко. Сталин долго стоял и смотрел в зал, потом махнул рукой и сел»[1136].

Читая эту запись, невольно на память приходят страсти шекспировских героев: так все накалено и ждешь неожиданных развязок. Я не собираюсь комментировать речь, поскольку выше уже была дана ее суммарная оценка. Хочу завершить отрывком из воспоминаний очевидца – а именно К. Симонова, живо и правдиво передавшего атмосферу всего происходившего на Пленуме.

К. Симонов писал:

«В зале стояла страшная тишина. На соседей я не оглядывался, но четырех членов Политбюро, сидевших сзади Сталина за трибуной, с которой он говорил, я видел: у них у всех были окаменевшие, напряженные, неподвижные лица. Они не знали так же, как и мы, где и когда, и на чем остановится Сталин, не шагнет ли он после Молотова, Микояна еще на кого-то. Они не знали, что еще предстоит услышать о других, а может быть, и о себе. Лица Молотова и Микояна были белыми и мертвыми. Такими же белыми и мертвыми эти лица остались тогда, когда Сталин кончил, вернулся, сел за стол, а они – сначала Молотов, потом Микоян – спустились один за другим на трибуну, где только что стоял Сталин, и там – Молотов дольше, Микоян короче – пытались объяснить Сталину свои действия и поступки, оправдаться, сказать ему, что это не так, что они никогда не были ни трусами, ни капитулянтами и не убоятся новых столкновений с лагерем капитализма и не капитулируют перед ним.

После той жестокости, с которой говорил о них обоих Сталин, после той ярости, которая звучала во многих местах его речи, оба выступавшие казались произносившими последнее слово подсудимыми, которые, хотя и отрицают все взваленные на них вины, но вряд ли могут надеяться на перемену в своей, уже решенной Сталиным судьбе. Странное чувство, запомнившееся мне тогда: они выступали, а мне казалось, что это не люди, которых я довольно много раз и довольно близко от себя видел, а белые маски, надетые на эти лица, очень похожие на сами лица и в то же время какие-то совершенно не похожие, уже неживые. Не знаю, достаточно ли я точно выразился, но ощущение у меня было такое, и я его не преувеличиваю задним числом…»[1137]

Полагаю, что на этом можно поставить точку. Описание К. Симонова не нуждается в комментариях – оно вполне адекватно передало атмосферу того, как все это происходило.

Дело врачей»

Дело врачей стало возможным лишь в обстановке постоянно растущей подозрительности Сталина, которая искусственно нагнеталась его соратниками-соперниками, прежде всего Л. Берия. Как рассказывала со слов своего отца дочь начальника охраны вождя Власика, все началось буквально сразу после семидесятилетия Сталина, с 1949 года. Вождь сделался очень мнительным. Но это была работа Берия. Ведь, как говорил Власик, у него здоровье и так было подорвано войной, всеми этими бессонными ночами и переживаниями, а Берия неустанно нагнетал обстановку своими систематическими докладами о раскрытии заговоров. Именно тогда разбил тяжелый паралич Мориса Тореза, потом покушение на его жизнь, еще одно покушение на него, через некоторое время – катастрофа с машиной Пальмиро Тольятти… Обострились серьезные заболевания у Георгия Димитрова, у Долорес Ибаррури. «Все это вызывало сомнения: а правильно ли их у нас лечили? Только сейчас я обнаружила в отцовских записках (раньше об этом даже не догадывалась), что они приезжали к нам лечиться под видом отдыха, чтобы у них на родине не знали, что они на самом деле серьезно больны. Наши профессора их консультировали и назначали лечение. Лечили и вылечивали. Но затем эти профессора были все арестованы. – Надежда Николаевна поднесла к глазам листок из записной книжки отца и прочитала: „Это было вызвано усиливавшейся подозрительностью Сталина. И докладами Берия. Телеграммы поступали из разных стран, в том числе и из социалистических. В них говорилось о серьезных угрозах убийства Сталина и других руководителей правительства. Телеграммы поступали постоянно, особенно часто за год-два до смерти Сталина. Эти сообщения направлялись в ЦК партии и органы госбезопасности. Но докладывал о них уже не Берия, а Маленков. Он также докладывал еще до ареста Абакумова о нарушении государственной границы и заброске диверсантов. Мною были приняты меры усиления охраны, особенно при поездке И.В. на юг. Затем мне стало известно, что все эти угрозы были сфабрикованы для повышения нервной возбудимости Сталина“»[1138].

Толчком к раскручиванию дела врачей стало письмо врача Кремлевской больницы Л. Тимашук аж 1948 года. На основе документальных данных изложу развитие событий того периода.

Наши рекомендации