Московская конференция МИД трех держав (октябрь 1943 г.)

Сталин не являлся участником московской конференции в силу своего положения главы правительства. Но он неоднократно встречался с руководителями ведомств по иностранным делам США и Великобритании и таким образом оказывал решающее влияние на ход и исход этой конференции. Поскольку в дальнейшем мне предстоит осветить гораздо более важные встречи глав государств, то на московской конференции я остановлюсь лишь в самом общем виде. По-прежнему одним из важнейших вопросов оставался вопрос о сокращении сроков ведения войны путем открытия второго фронта. Нарушение союзниками обязательств по открытию второго фронта вызывало решительные протесты со стороны Советского правительства. Оно неоднократно обращало внимание союзников на то обстоятельство, что гитлеровская Германия из-за отсутствия второго фронта имеет возможность отправлять на советско-германский фронт все новые и новые силы. Весной 1943 года на советско-германском фронте было сосредоточено уже около 200 немецких дивизий и до 30 дивизий союзников Германии.

Тем не менее на состоявшейся в мае 1943 года конференции в Вашингтоне союзники приняли решение о новой отсрочке второго фронта, теперь уже до весны 1944 года. Это решение было затем подтверждено на конференции в Квебеке в августе 1943 года. После свержения Муссолини в 1943 году союзники пытались вообще отстранить СССР от выработки и даже своевременного осведомления об условиях капитуляции. Но по настоянию Сталина все же вынуждены были информировать Москву, которая дала свое согласие на условия капитуляции Италии.

Советский Союз также придавал большое значение вопросам послевоенного устройства мира, установлению такого порядка в Европе, который бы полностью исключал возможность новой агрессии со стороны Германии и обеспечивал бы безопасность народов, их свободу и независимость.

Одним из центральных вопросов конференции было согласование вопроса о встрече «большой тройки», необходимость в которой становилась все более очевидной. Сталин в этом вопросе занимал довольно неопределенную позицию. Хотя, конечно, выступал за проведение такой встречи. В послании Черчиллю в августе 1943 года он писал: «Я только что вернулся с фронта и успел уже познакомиться с посланием Британского Правительства от 7 августа.

Я согласен с тем, что встреча глав трех правительств безусловно желательна. Такую встречу следует осуществить при первой же возможности, согласовав место и время этой встречи с Президентом.

Вместе с тем я должен сказать, что при данной обстановке на советско-германском фронте я, к сожалению, лишен возможности отлучиться и оторваться от фронта даже на одну неделю. Хотя мы имеем в последнее время на фронте некоторые успехи, от советских войск и советского командования требуется именно теперь исключительное напряжение сил и особая бдительность в отношении к вероятным новым действиям противника. В связи с этим мне приходится чаще, чем обыкновенно, выезжать в войска, на те или иные участки нашего фронта. При таком положении я не могу в данное время направиться для встречи с Вами и Президентом в Скапа-Флоу или в другой отдаленный пункт»[674].

Трудно сказать, какие соображения лежали в основе нежелания Сталина выезжать далеко за пределы страны для встречи со своими партнерами по коалиции. Кроме тех соображений, о которых он писал Черчиллю, возможно, были иные мотивы. Некоторые российские авторы высказывали предположения (фактом это назвать трудно), что Сталин в 1943 году перенес инсульт. Может быть, по соображениям состояния здоровья он не желал совершать длительные поездки, особенно за границу. Косвенным подтверждением этого (хотя и не очень убедительным) может служить один пассаж из его послания Рузвельту уже в связи с выбором места проведения конференции в начале 1945 года. Тогда он сделал такое признание: «Поскольку в данное время врачи не советуют мне предпринимать большие поездки, я вынужден с этим считаться»[675]. В одном из посланий своим коллегам по коалиции Сталин жаловался на неблагоприятные последствия его полета в Тегеран. Тем самым не только намекая, но и прямо давая понять, что далеко от Москвы отлучаться он не намерен.

Немцы, со своей стороны всячески пытались муссировать слухи о болезни и даже смерти Сталина. Р. Иванов приводит примеры того, как распространялись подобные слухи или домыслы, которым пытались придать видимость достоверности. «Берлин вновь вернулся к вопросу о состоянии здоровья Сталина. На этот раз ссылка тоже делалась на Стокгольм. И, очевидно, не без оснований – апеллировать к мнению нейтрального Стокгольма было более убедительно, чем ссылаться на столицу какой-либо воюющей страны.

На этот раз речь шла о серьезной болезни Сталина. В сообщении говорилось, что в конце февраля или в начале марта во время своей обычной ночной работы Сталин потерял сознание и упал, к ужасу дежурного секретаря, возле своего стола. Немедленно вызванные врачи установили, что обморок произошел вследствие переутомления. Сталин поправился после припадка лишь через несколько дней. Предполагают, что с ним был легкий удар, ибо сперва Сталин потерял речь.

В сообщении говорилось, что на экстренном заседании Политбюро царило почти паническое настроение, пока из Ленинграда не прибыл Жданов и не было решено сохранять случившееся в тайне и немедленно назначить заместителя Сталина на его посту Верховного главнокомандующего Красной Армией. Именно в этой связи следует рассматривать назначение Жукова.

После того, как Сталин оправился от удара, отмечалось в сообщении, врачи, настоятельно рекомендовали ему несколько месяцев отдыха, однако Сталин отклонил это предложение, ссылаясь на современную обстановку. Ворошилову Сталин будто бы заявил, что в связи с состоянием его здоровья, учитывая мнение врачей, что удар может повториться, он придает особенное значение самому быстрому продвижению Красной Армии.

Все эти сведения, говорилось в заключение информации, были получены иностранными журналистами Стокгольма из советских кругов Лондона, которые непрерывно поддерживают личный контакт с Кремлем»[676].

В этом контексте не вызывает удивления то обстоятельство, что в преддверии встречи на высшем уровне, планировавшейся провести в Тегеране, Сталин попытался добиться от союзников согласия на то, чтобы его там представлял Молотов. В ноябре 1943 года он писал Рузвельту: «На меня возложены обязанности Верховного Главнокомандующего советских войск, и это обязывает меня к повседневному руководству военными операциями на нашем фронте. Это особенно важно в данное время, когда непрерывная четырехмесячная летняя кампания переходит в зимнюю и военные операции продолжают развиваться почти на всем фронте протяжением 2600 километров. При таком положении для меня, как Главнокомандующего, исключена возможность направиться дальше Тегерана. Мои коллеги в Правительстве считают вообще невозможным мой выезд за пределы СССР в данное время ввиду большой сложности обстановки на фронте.

Вот почему у меня возникла мысль, о которой я уже говорил г-ну Хэллу. Меня мог бы вполне заменить на этой встрече мой первый заместитель в Правительстве В.М. Молотов, который при переговорах будет пользоваться, согласно нашей Конституции, всеми правами главы Советского Правительства. В этом случае могли бы отпасть затруднения в выборе места встречи. Надеюсь, что это предложение могло бы в настоящее время нас устроить»[677].

Но я несколько отвлекся, сконцентрировав внимание на том, как неохотно Сталин соглашался покидать Москву. Возвращаясь к непосредственному сюжету нашего изложения, следует отметить, что на московской конференции по-прежнему центральным был вопрос о скорейшем открытии второго фронта, а также подготовительные шаги для организации встречи трех лидеров.

В то время на территории Западной Европы военные действия почти не велись, и советским вооруженным силам, по существу, с первых же дней войны, пришлось сражаться один на один с полчищами гитлеровской армии. Вот почему вопрос об открытии союзниками второго фронта, который мог бы оттянуть 30 – 40 немецких дивизий с Восточного фронта, неоднократно выдвигался Советским правительством на протяжении 1941 – 1943 гг. сначала перед британским кабинетом, а после вступления в войну Соединенных Штатов в декабре 1941 года и перед американским правительством, став в этот период главным вопросом межсоюзнических отношений СССР с этими державами.

Однако в правящих кругах этих стран в основном господствовало отрицательное отношение к оказанию активной помощи СССР; цели этих кругов заключались в том, чтобы, переложив на Советский Союз основную тяжесть войны, максимально ослабить и обескровить его и сохранить свои собственные силы для завершающего этапа войны.

Поэтому, несмотря на достигнутую во время визита народного комиссара иностранных дел в Лондон и Вашингтон договоренность об открытии второго фронта в Европе еще в 1942 году, США и Великобритания продолжали оттягивать начало крупных операций на Западе, нарушая тем самым взятые ими на себя обязательства удовлетворить законное требование правительства СССР. Нарушение союзниками обязательств по открытию второго фронта вызывало решительные протесты со стороны Советского правительства. Оно неоднократно обращало внимание союзников на то обстоятельство, что гитлеровская Германия из-за отсутствия второго фронта имеет возможность отправлять на советско-германский фронт все новые и новые силы. Весной 1943 г. на советско-германском фронте было сосредоточено уже около 200 немецких дивизий и до 30 дивизий союзников Германии. Тем не менее на состоявшейся в мае 1943 г. конференции в Вашингтоне союзники приняли решение о новой отсрочке второго фронта, теперь уже до весны 1944 года.

На конференции в Москве серьезный спор возник по поводу фактического отказа Англии от осуществления договоренных поставок в Советский Союз. Сталин, не мешкая, направил английскому премьеру резкое и решительное послание, в котором было без всяких дипломатических экивоков заявлено: «…отправка военных грузов северным путем в этом году почему-то и без того сократилась в несколько раз по сравнению с прошлым годом, что делает невозможным выполнение установленного плана военного снабжения и находится в противоречии с соответствующим англо-советским протоколом о военных поставках. Поэтому в настоящее время, когда силы Советского Союза напряжены до крайности для обеспечения нужд фронта в интересах успеха борьбы против главных сил нашего общего противника, было бы недопустимым ставить снабжение советских армий в зависимость от произвольного усмотрения британской стороны. Такую постановку вопроса нельзя рассматривать иначе, как отказ Британского Правительства от принятых на себя обязательств и как своего рода угрозу по адресу СССР»[678].

На самой конференции Сталин счел необходимым еще более резко выразить Идену свое недовольство линией поведения английского правительства. Иден сам поставил этот вопрос, считая советскую реакцию неоправданно жесткой и несправедливой. Сталин отвечал, что спор между ним и премьером происходил не по вопросу о том, безусловно ли можно осуществить отправку транспортов. Спор шел о том, что Великобритания не выполнила обязательства и не дает обещания, а просто заявляет. «Мы поняли это так, – говорил Сталин, – что англичане считают себя свободными от своих обязательств, которые они взяли по договору с нами, а отправку транспортов считают подарком нам или милостью. Это непереваримо для нас. Мы не хотим ни подарков, ни милости, но мы просто просим выполнить по мере возможности свои обязательства». Вторая сторона спора состоит в том, что Черчилль обиделся и не принял послания. Он, Сталин, понял это так, что Черчилль не хочет с ним переписываться[679].

В ответ британский министр заявил, это не так. Черчилль телеграфировал ему, Идену, что лучше будет, если он, Иден, займется этим вопросом в Москве. Он переложил на мои плечи всю ответственность в этом деле. Черчилль не был оскорблен, скорее был задет. «Маршал Сталин, – говорит Иден, – умеет наносить крепкие удары, когда он захочет».

Сталин замечает: «Разве это удары» – и говорит, что у него не было намерения это сделать[680].

Как видно из приведенного выше обмена заявлениями, Сталин твердо и последовательно отстаивал интересы Советской России, не поддаваясь на различного рода ухищрения и тщательно продуманные английской стороной меры воздействия на Москву. Для советского лидера важны были прежде всего дела, а не заявления и тожественные заверения. В данном контексте характерен следующий обмен репликами между Сталиным и Иденом. «Иден говорит, что премьер-министр хочет сделать все, что в его силах, для борьбы против немцев.

Сталин говорит, что он не сомневается в этом. Но премьер-министр хочет, чтобы ему доставались более легкие дела, а нам, русским, – более трудные. Это можно было сделать один раз, два раза, но нельзя этого делать все время»[681].

В конце беседы с советским лидером английский министр спрашивает, каково мнение маршала Сталина о конференции. Удовлетворен ли он ее ходом?

Сталин отвечает, что Молотов говорит, что надо быть удовлетворенным ходом конференции. Сталин добавляет, что мы, во всяком случае, довольны тем, что надежды Гитлера на раскол между союзниками не оправдались[682].

Одним из позитивных результатов для Советской России итогов конференции явилось то, что Москва добилась от британской стороны согласия на заключение определенного вида договоров с другими странами, что диктовалось реально складывавшейся обстановкой. Причем, разумеется, речь шла не о каких-то сепаратных соглашениях с Германией и ее союзниками. Предложение Москвы сводилось к тому, что Советское правительство вместе с тем считает правом обоих государств, как Советского Союза, так и Соединенного Королевства, в целях сохранения мира и сопротивления агрессии, заключать соглашения по послевоенным вопросам с пограничными союзными государствами, не ставя это в зависимость от консультации и согласования между ними, поскольку такого рода соглашения касаются вопросов непосредственной безопасности их границ и соответствующих пограничных с ними государств, как, например, СССР и Чехословакии[683].

Во время обсуждения актуальных вопросов ведения войны и расширения и укрепления сотрудничества между союзниками Молотов по поручению Сталина еще раз акцентировал внимание партнеров по переговорам на позиции СССР относительно капитуляции Германии. Вот позиция Москвы, выраженная словами советского министра иностранных дел: «Мы считали и считаем, что переговоры могут быть только о капитуляции. Всякого рода другие переговоры – это нестоящие переговоры, они даже могут помешать решению главного вопроса. Во время теперешней войны переговоры могут идти не о перемирии, а только о капитуляции, о сдаче»[684].

Согласно принятому на Московской конференции решению три правительства обязывались «немедленно информировать друг друга о всякого рода пробных предложениях мира», а также проводить консультации друг с другом для согласования действий в отношении подобных предложений. Это положение закреплено в совместной декларации участников конференции [685].

Подводя итог, следует подчеркнуть позитивные моменты, а не то, что разделяло союзников. Сталин проводил принципиальную и последовательную линию, идя на необходимые и порой неизбежные компромиссы не в ущерб, однако, коренным национальным интересам государства и активизации борьбы против фашистской Германии и ее сателлитов. Он продемонстрировал последовательность и неизменность общего курса нашей страны в укреплении антигитлеровской коалиции и расширении рамок взаимного сотрудничества. Не случайно Иден в телеграмме Черчиллю констатировал, что «русские представители искренне стремились к установлению с Великобританией и Соединенными Штатами дружественных отношений и что по многим вопросам они сделали все возможное, чтобы пойти навстречу взглядам англичан и американцев» [686].

Наши рекомендации