Кто виноват: разведка или Сталин?

Название раздела может вызвать недоумение у вдумчивого читателя, поскольку вопрос поставлен слишком прямолинейно и даже, можно сказать, упрощенно-примитивно. Но мне хотелось сразу привлечь внимание к данной проблеме, проблеме, которая вот уже более полувека не снимается с повестки дня исторических исследований. Наоборот, каждый вновь появляющийся документ или новая трактовка проблемы будоражат сознание общественности и служат горючим материалом для еще большего разжигания жарких споров и горячих дискуссий среди историков, занимающихся поставленным в заголовке вопросом. Заранее хочу оговориться, что я далек от мысли внести полную ясность в идущие споры и поставить, как говорится, последнюю точку. Уверен, что еще длительное время вокруг данной проблемы будут продолжаться интеллектуальные схватки. И до окончательного ответа на нее еще очень далеко.

И дело здесь не столько в обилии, сколько в противоречивости имеющихся документов и материалов по данной теме. Не менее существенную роль играет то обстоятельство, что подходы, оценки и выводы разных авторов большей частью, к сожалению, базируются на определенных идеологических позициях. Поэтому зачастую одни и те же факты трактуются диаметрально противоположно в зависимости от идеологической ориентации автора. При таком подходе ожидать вполне достоверных и соответствующих критериям научной объективности выводов не приходится.

Моим кредо при подходе к данной проблеме, как и к другим проблемам, связанным с освещением деятельности Сталина, является принцип объективности. Это отнюдь не означает, что мне всегда удается неукоснительно следовать ему на практике. Как говорится, одно дело проповедь, а другое дело – проповедник. Но тем не менее в трактовке поставленной в разделе проблемы я старался проявить максимум взвешенности, учитывая и сопоставляя факты, которые укладываются в мою трактовку или же не укладываются.

Прежде всего следует отметить, что я нисколько не претендую на открытие каких-то принципиально новых моментов в данной теме. Свою задачу усматриваю в том, чтобы вписать эту страницу биографии Сталина в общую картину его политической жизни и деятельности. Разумеется, вписать не искусственно, а органически вплести в единую ткань его действий. Конечно, я полностью сознаю, что исследуемый вопрос принадлежит к разряду тех, по которым ведется особенно ожесточенная атака против Сталина. Это, в свою очередь, как раз и диктует необходимость дать освещение этой стороны его деятельности, не затушевывая его действительные ошибки и промахи и не истолковывая в заведомо тенденциозном плане его поведение в последние предвоенные год-полтора. Думается, что здесь есть место и для серьезной критики линии поведения Сталина, равно как и для критики тех, кто целенаправленно искажает реальную картину того периода времени и приписывает вождю грехи и прегрешения, которых у него не было. Добавлю, что в силу понятных причин освещение поставленной темы будет носить обобщенный характер, поскольку в ней содержится столько нюансов и аспектов, что их даже просто перечислить трудно.

Начну с того, что в советский период впервые вопрос о просчетах Сталина в предвоенный период, а также о том, что он якобы не доверял достоверным данным разведки и поэтому оказался не готовым к нападению Германии, был весьма остро, но слишком примитивно и однобоко поднят Хрущевым в его докладе на XX съезде партии. На фоне того, что в сталинские времена все действия вождя превозносились как высшее проявление мудрости и стратегической гениальности, с учетом того обстоятельства, что сама советская пропаганда неустанно повторяла тезис о внезапности нападения Гитлера, откровения Хрущева прозвучали чуть ли не как взрыв бомбы. Хотя, конечно, в широких кругах общественности и в народе в целом твердо господствовало убеждение, что Советский Союз и Сталин были застигнуты врасплох вероломством Германии.

Одним из убойных аргументов в докладе Хрущева была ссылка на то, что Сталина об опасности нападения заблаговременно предупреждал даже Черчилль. Вот соответствующий пассаж из закрытого доклада Хрущева: «Из опубликованных теперь документов видно, что еще 3 апреля 1941 года Черчилль через английского посла в СССР Криппса сделал личное предупреждение Сталину о том, что германские войска начали совершать передислокацию, подготавливая нападение на Советский Союз. Само собой разумеется, что Черчилль делал это отнюдь не из-за добрых чувств к советскому народу. Он преследовал здесь свои империалистические интересы – стравить Германию и СССР в кровопролитной войне и укрепить позиции Британской империи. Тем не менее Черчилль указывал в своем послании, что он просит „предостеречь Сталина, с тем чтобы обратить его внимание на угрожающую ему опасность“. Черчилль настойчиво подчеркивал это и в телеграммах от 18 апреля, и в последующие дни. Однако эти предостережения Сталиным не принимались во внимание. Больше того, от Сталина шли указания не доверять информации подобного рода, с тем чтобы-де не спровоцировать начало военных действий.

Следует сказать, что такого рода информация о нависающей угрозе вторжения немецких войск на территорию Советского Союза шла и от наших армейских и дипломатических источников, но в силу сложившегося предвзятого отношения к такого рода информации в руководстве она каждый раз направлялась с опаской и обставлялась оговорками»[216].

Действительно, такого рода предупреждения были. Вот текст ставшего знаменитым предупреждения Черчилля о возможности германского нападения[217].

Премьер-министр – Стаффорду Криппсу. 3 апреля 1941 года

«Передайте от меня Сталину следующее письмо при условии, что оно может быть вручено лично вами.

Я располагаю достоверными сведениями от надежного агента, что, когда немцы сочли Югославию пойманной в свою сеть, то есть после 20 марта, они начали перебрасывать из Румынии в Южную Польшу три из своих пяти танковых дивизий. Как только они узнали о сербской революции, это передвижение было отменено. Ваше превосходительство легко поймет значение этих фактов»[218].

Министр иностранных дел Англии А. Иден сделал к письму следующую приписку, адресованную послу: «Вы, конечно, не станете намекать, что мы сами просим у Советского правительства какой-то помощи или что оно будет действовать в чьих-либо интересах, кроме своих собственных. Но мы хотим, чтобы оно поняло, что Гитлер намерен рано или поздно напасть на Советский Союз, если сможет; что одного его конфликта с нами еще недостаточно, чтобы помешать ему это сделать, если он не окажется одновременно перед особыми трудностями вроде тех, с которыми он сталкивается сейчас на Балканах, и что поэтому в интересах Советского Союза предпринять все возможные шаги, дабы помешать ему разрешить балканскую проблему так, как ему этого хочется»[219].

На первый взгляд, кажется, что столь серьезные сигналы не должны были пройти мимо внимания Сталина. Однако картина предстает такой простой и до удивления ясной лишь с позиций сегодняшнего дня. Вождь не доверял английской информации, полагая, что путем разжигания советско-германского конфликта поставкой такого рода информации Лондон стремится облегчить свое положение, поскольку война между Германией и Советской Россией целиком и полностью лежала в плоскости английских интересов. Тем более, что по разведывательным каналам Москва получала информацию о провокаторской роли Лондона в обострении советско-германских отношений. В Москву поступали сведения о шагах английской разведки, направленных на провоцирование столкновения Германии с СССР. Стремясь отвести от Британии угрозу вторжения, английская разведка распространяла слухи о том, что «Советский Союз намерен немедленно предпринять дальнейшие агрессивные военные действия, как только Германия будет втянута в крупные операции». По сообщениям крупного советского агента К. Филби, английское руководство всеми средствами стремилось нагнетать среди германского руководства страх перед советскими военными приготовлениями, чтобы стимулировать напряженность и конфликты в советско-германских отношениях[220].

В аналогичном направлении действовала и английская дипломатия. 19 апреля 1941 г. С. Криппс передал советскому правительству заявление, в котором намекал на вероятность соглашения Англии и Германии в случае затяжной войны и получения Германией свободы рук на Востоке в обмен на уход из Западной Европы. Этот документ, переданный официальным представителем Англии, был расценен Сталиным как серьезное предупреждение о возможном англо-германском сговоре. И более того, как выяснилось впоследствии в результате более глубокого и обстоятельного исследования вопроса о «предупреждении» Черчилля, само это предупреждение слишком попахивало крупной дипломатической игрой. Дело в том, что вплоть до начала июня 1941 года сама английская разведка отрицала возможность нападения Германии на СССР. Таким образом, «предупреждения» Черчилля в апреле – мае 1941 года были всего лишь еще одной попыткой втянуть СССР в войну с Германией для облегчения положения Англии[221].

А в опубликованной книге английского автора К. Эндрю и советского разведчика-перебежчика О. Гордиевского показано, что советские агенты в Англии докладывали, что английское правительство иначе оценивает военную ситуацию в Европе, нежели Черчилль в своих посланиях в Москву. 23 мая 1941 г., менее чем за месяц до нападения на Советский Союз, британский Объединенный разведывательный комитет считал, что «преимущества Германии от заключения соглашения с Советским Союзом очевидны и возобладают над выгодами от начала войны с ним». Даже когда в начале июня 1941 г. английское правительство пришло к выводу, что Германия готовится к войне с СССР, оно вплоть до 22 июня считало, что Берлин предъявит Москве ультиматум, подкрепленный угрозой применения силы, а не начнет внезапное вторжение[222].

Как видим, нет ничего удивительного в том, что Сталин не внял предостережениям Черчилля. При обилии столь разноречивых сведений принять за чистую монету только информацию британского премьера было бы довольно проблематично, если не сказать, простодушно и наивно. Впоследствии, уже в 1942 году, сам Сталин коснулся данного вопроса в беседе с Черчиллем. Он, в частности, заметил: «Некоторое время назад, – сказал Сталин, – Молотова обвиняли в том, что он настроен слишком прогермански. Теперь все говорят, что он настроен слишком проанглийски. Но никто из нас никогда не доверял немцам. Для нас с ними всегда был связан вопрос жизни или смерти»[223].

Кажется, лаконичнее и яснее и не скажешь! В свете данной констатации Сталина совершенно нелепыми, даже абсурдными выглядят утверждения, что вождь, мол, слишком доверял Гитлеру, а потому и попал в его ловушку. Как мог уже убедиться читатель, Сталин отнюдь не страдал простодушием, а тем более излишней доверчивостью. Особенно по отношению к таким деятелям, как Гитлер. Да и в определенной мере это касалось и Черчилля. Ведь в сознании генсека навсегда запечатлелись исторические факты, когда Черчилль фактически возглавил те силы на Западе, которые стремились «задушить большевизм в колыбели». Такие вещи не проходят бесследно, и даже ход времени порой на них не сказывается. Единственное, в чем есть основания упрекнуть Сталина, так это в том, что чисто классовое мышление в данном случае взяло верх над трезвыми геополитическими расчетами. Радикальная перемена всей мировой политической картины диктовала необходимость перешагнуть через узкоклассовые подходы и рамки. И, как уже отмечалось выше, у Сталина процесс освобождения от классических догматов ортодоксального большевизма в пользу более реалистического геополитического подхода проходил весьма успешно и эффективно. Но все-таки груз прошлого давал о себе знать, сужая горизонты политического мышления и мешая более глубокому и более реалистическому анализу бурно развивавшейся мировой ситуации.

Но все-таки Сталин перешагнул – и, конечно, не мог поступить иначе – через узкоклассовый подход как главный критерий при оценке мировых событий. Об этом свидетельствует фрагмент из его беседы с Черчиллем во время войны. Вот этот эпизод в описании Британского премьера: «Во время обеда Сталин оживленно говорил со мной через переводчика Павлова. „Несколько лет назад, – сказал он, – нас посетили Джордж Бернард Шоу и леди Астор“. Леди Астор предложила пригласить Ллойд Джорджа посетить Москву, на что Сталин ответил: „Для чего нам приглашать его? Он возглавлял интервенцию“. На это леди Астор сказала: „Это неверно. Его ввел в заблуждение Черчилль“. „Во всяком случае, – сказал Сталин, – Ллойд Джордж был главой правительства и принадлежал к левым. Он нес ответственность, а мы предпочитаем открытых врагов притворным друзьям“. „Ну что же, с Черчиллем теперь покончено“, – заметила леди Астор. „Я не уверен, – ответил Сталин. – В критический момент английский народ может снова обратиться к этому старому боевому коню“. Здесь я прервал его замечанием: „В том, что она сказала, много правды. Я принимал весьма активное участие в интервенции, и я не хочу, чтобы вы думали иначе“. Он дружелюбно улыбнулся, и тогда я спросил: „Вы простили меня?“ „Премьер Сталин говорит, – перевел Павлов, – что все это относится к прошлому, а прошлое принадлежит богу“»[224].

Но вернемся к основной нити нашего изложения.

Если мы вспомним, что примерно в то же самое время, когда Черчилль посылал Сталину предупреждения о грозящем нападении, в Англию неожиданно прилетел заместитель Гитлера по партии Гесс. Фюрер приказал объявить своего заместителя сумасшедшим, и тем самым положить конец всяким слухам о том, что Гесс приземлился на парашюте в Англии, чтобы попытаться договориться с англичанами об условиях мира. В историографии до недавнего времени превалирующей была версия, что Гесс сам, по собственной инициативе, предпринял этот рискованный вояж, обуреваемый стремлением найти точки соприкосновения с Лондоном для заключения мира. Однако вновь открывшиеся данные свидетельствуют о том, что на самом деле Гитлер был в курсе его планов и, видимо, благословил его на этот отнюдь не чисто дипломатический полет. Как писал А. Сосновский, собкор «Московских новостей» в Берлине, он беседовал с рядом лиц, в том числе и с сыном Гесса, ознакомился с рядом документов и выяснил следующее.

7 мая 1941 г., за три дня до полета, в своей канцелярии Гитлер встречается со своим заместителем по НСДАП Гессом. Встреча проходила в обстановке абсолютной секретности. В аудиенции отказано даже Герингу, который обычно входил без доклада. Разговор фюрера со своим заместителем продолжался 4 часа. Гесс-младший свидетельствовал: «О том, что происходило в тот день в канцелярии, мне рассказала секретарь Гитлера, мы с ней много лет переписывались. Отец и Гитлер вышли из кабинета вдвоем, причем Гитлер шел впереди и говорил: „Давай, давай – лети. Но учти, если дело пойдет вкось, ты пропал“. Гитлер был полностью посвящен в план»[225].

Информация о полете Гесса в Англию стала достоянием всего мира. Естественно, что она привлекла самое пристальное внимание Сталина. Полет явился одним из событий, которое подтверждало опасения И.В. Сталина о возможности сговора между Германией и Англией. Независимо от подлинных намерений Р. Гесса, о чем споры идут до сих пор, полет был воспринят в Москве как попытка сговора. Первые сообщения разведывательных органов из Лондона, поступившие от К. Филби 14 и 18 мая, шли именно в этом направлении. Начало Великой Отечественной войны оттеснило эту тему с первого плана, однако И.В. Сталин не терял к ней интерес, впоследствии затрагивал ее в беседах с английскими собеседниками. В октябре 1941 года лондонская резидентура прислала в Москву повторное сообщение от источника, близкого к британскому премьеру и подтверждавшего высказанную версию; такое же донесение поступило 21 октября 1942 года. В нем сообщалось, что Гесс прилетел в Англию, будучи «завлеченным» специальной операцией британской разведки, шедшей с помощью герцога Гамильтона, в поместье которого приземлился самолет Гесса[226].

То, что полет Гесса в Англию не был акцией полусумасшедшего, свидетельствуют многие факты. В частности, то, что важнейшие документы, относящиеся к конкретным переговорам, оставлены засекреченными правительством Англии до 2017 года. Любопытен и такой эпизод: на Нюрнбергском процессе в августе 1946 г. Гесс под присягой хотел рассказать о своих переговорах в Лондоне, но председательствовавший в то время британский представитель не позволил ему это сделать[227]. К тому же до сих пор среди ряда исследователей сохранилось убеждение, что Гесс не покончил самоубийством в 1987 году, когда стали раздаваться голоса об освобождении его из тюрьмы в связи с преклонным возрастом, а был убит, и его убийство было организовано английскими спецслужбами[228].

Но вернемся к основной линии нашего изложения.

Противоречивые данные и внушавшие серьезные опасения симптомы возможного сговора между Англией и Германией, безусловно, вызвали серьезную тревогу Сталина. Он, как верховный руководитель страны, не мог игнорировать и не принимать в расчет подобный разворот событий. Тем более что история полна прецедентов такого рода. Поэтому ставить в вину вождю то, что он не поверил на слово Черчиллю, на мой взгляд, абсолютно неправомерно. Речь шла о судьбах страны, а эти судьбы нельзя было ставить в зависимость от сомнительной информации.

Но Сталин в своих решениях опирался отнюдь не на информацию, вроде той, о которой шла речь выше. Советская разведка располагала определенной сетью агентуры в самой Германии, а также имела в своем распоряжении агентуру военного атташата в Берлине. И, конечно, опиралась также на довольно разветвленную сеть агентуры в других странах, в частности в Швейцарии, Японии и т.д. Оттуда также поступали тревожные, но также противоречивые данные. В качестве иллюстрации я сошлюсь на некоторые из них.

Военный атташе в Берлине генерал В. Тупиков в конце апреля 1941 года доносил в центр.

1. В германских планах сейчас ведущейся войны СССР фигурирует как очередной противник.

2. Сроки начала столкновения – возможно, более короткие и, безусловно, в пределах текущего года.

Другое дело, что эти планы и сроки могут натолкнуться на нечто подобное поездке Мацуока «в Москву через Берлин и Рим», как ее здесь в дипломатических кругах называют. Но это уже не по доброй воле немцев, а вопреки ей[229].

Вот другое донесение резидентуры НКГБ в Берлине:

«30 апреля 1941 г.

Источник „Старшина“, работающий в штабе германской авиации, сообщает, что по сведениям, полученным от офицера связи между германским министерством иностранных дел и штабом германской авиации Грегора, вопрос о выступлении Германии против Советского Союза решен окончательно и начало его следует ожидать со дня на день. Риббентроп, который до сих пор не являлся сторонником выступления против СССР, зная твердую решимость Гитлера в этом вопросе, занял позицию сторонников нападения на СССР»[230].

Аналогичного свойства шифровки поступали и от легендарного Р. Зорге из Токио. Так, 6 мая 1941 г. он доносил: «Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика потому, что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии.

Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной Армии настолько низко, что они полагают, что Красная Армия будет разгромлена в течение нескольких недель. Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба. Решение о начале войны против СССР будет принято только Гитлером либо уже в мае, либо после войны с Англией»[231].

Следует особо подчеркнуть, что наряду с более или менее достоверной, хотя и противоречивой информацией, советские разведывательные органы клали на стол Сталину и явную «дезу». Подобного рода дезинформация являлась результатом широкой дезинформационной кампании, которой сопровождалась подготовка к реализации плана «Барбаросса». Здесь уместно особо подчеркнуть, что нацистская машина введения советского руководства в заблуждение действовала с немецкой педантичностью и была весьма эффективна. Вот почему при оценке просчетов Сталина, связанных с определением срока нападения на СССР, данное обстоятельство должно непременно приниматься в расчет как одна из важных составляющих общей картины. К примеру, советский агент под кличкой «лицеист» был двойным агентом и фактически выполнял задания немецкой разведки. Но его донесения также предъявлялись Сталину, и по идее, он должен был верить им. Так вот, лицеист сообщал 19 мая 1941 г. своим хозяевам в НКГБ:

«Германия сконцентрировала сейчас на советской границе около 160 – 200 дивизий, снабженных большим количеством танков и самолетов, которых имеется там около 6000.

Война между Советским Союзом и Германией маловероятна, хотя она была бы очень популярна в Германии, в то время как нынешняя война с Англией не одобряется населением. Гитлер не может идти на такой риск, как война с СССР, опасаясь нарушения единства национал-социалистской партии. Хотя поражение СССР в случае войны не подлежит никакому сомнению, все же Германии пришлось бы потратить на войну около 6 недель, в течение которых снабжение с Востока прекратилось бы, потребовалось бы много времени, чтобы наладить организацию снабжения Германии, а за это время Англия с помощью Америки намного усилилась бы. Лето было бы потеряно для Германии, и наступила бы опять голодная зима.

Германские военные силы, собранные на границе, должны показать Советскому Союзу решимость действовать, если ее к этому принудят. Гитлер рассчитывает, что Сталин станет в связи с этим более сговорчивым и прекратит всякие интриги против Германии, а главное, даст побольше товаров, особенно нефти»[232].

Наконец, нельзя не привести еще один документ, который, на мой взгляд, в концентрированном виде отражает всю сумму разведывательной информации, ложившейся на стол Сталина. Вот перед нами доклад начальника разведуправления генштаба генерал-лейтенанта Голикова в НКО, СНК и ЦК ВКП(б) от 20 марта 1941 г. Основные положения доклада сформулированы следующим образом:

Большинство агентурных данных, касающихся возможностей войны с СССР весной 1941 года, исходит от англо-американских источников,задачей которых на сегодняшний день, несомненно, является стремление ухудшить отношения между СССР и Германией. Вместе с тем, исходя из природы возникновения и развития фашизма, а также его задач – осуществление заветных планов Гитлера, так полно и «красочно» изложенных в его книге «Моя борьба», краткое изложение всех имеющихся агентурных данных за период июль 1940 – март 1941 года заслуживают в некоторой своей части серьезного внимания.

В числе многих агентурных сообщений он привел и такое:

Столкновение между Германией и СССР следует ожидать в мае 1941 года. Источником подчеркивается, что это мнение высказывается как в военных кругах, так и в кругах министерства иностранных дел. Никто не реагирует одобрительно на эти планы. Считают, что распространение войны на СССР только приблизит конец национал-социалистического режима. Это мнение высказывает и племянник Браухича, который занимает видный пост в министерстве иностранных дел…

д) по сообщению нашего ВАТ (военного атташе – Н.К.) из берлинского источника, начало военных действий против СССР следует ожидать между 15 мая и 15 июня 1941 года.

Вывод:

1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весною этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР являться будет момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весною этого года войны против СССР, необходимо расценивать, как дезинформацию, исходящую от английской и даже, быть может, германской разведки[233].

В дополнение можно привести следующую весьма характерную справку.

«Справка

27 апреля 1964 года

4 февраля 1964 года маршал Голиков обратился с письмом к начальнику ГРУ ГШ, в котором просил разрешения ознакомиться с „…письменным докладом РУ за моей подписью в адрес Инстанции и военного руководства о силах, которые фашистская Германия на то время может бросить против СССР в предстоящей войне, и об основных операционно-стратегических направлениях наступления гитлеровской армии против Красной Армии“.

По рассмотрению начальника ГРУ т. Голиков был в апреле 1963 года ознакомлен с этим документом. Он его признал. Внимательно прочитал, заметил, что все правильно изложено. В отношении выводов сказал, что они значения не имеют.

Начальник ЦА МО РФ (подпись)»[234].

Полагаю, что комментировать выводы генерала Голикова нет резона. Их уже неплохо прокомментировал Резун (он же небезызвестный сочинитель мифов о предвоенных планах Сталина Суворов). Есть смысл привести обобщающую оценку маршала Г.К. Жукова – пожалуй, одного из наиболее осведомленных людей по данной проблематике. К сожалению, некоторые его свидетельства в переложении других лиц страдают явной противоречивостью. Но я сошлюсь на прижизненное издание его мемуаров. Вот его фундаментальные выводы. «В… ошибках и просчетах чаще всего обвиняют И.В. Сталина. Конечно, ошибки у И.В. Сталина, безусловно, были, но их причины нельзя рассматривать изолированно от объективных исторических процессов и явлений, от всего комплекса экономических и политических факторов.

Нет ничего проще, чем, когда уже известны все последствия, возвращаться к началу событий и давать различного рода оценки. И нет ничего сложнее, чем разобраться во всей совокупности вопросов, во всем противоборстве сил, противопоставлении множества мнений, сведений и фактов непосредственно в данный исторический момент.

Сопоставляя и анализируя все разговоры, которые велись И.В. Сталиным в моем присутствии в кругу близких ему людей, я пришел к твердому убеждению: все его помыслы и действия были пронизаны одним желанием – избежать войны или оттянуть сроки ее начала и уверенностью в том, что ему это удастся. И.В. Сталин хорошо понимал, какие тяжелые бедствия может причинить народам Советского Союза война с таким сильным и опытным врагом, как фашистская Германия, и потому стремился, как и вся наша партия и правительство, выиграть время.

Сейчас у нас имеются факты, свидетельствующие о предупреждении готовящегося нападения на СССР, о сосредоточении войск на наших границах и т.д. Но в ту пору, как это показывают обнаруженные после разгрома фашистской Германии документы, на стол к И.В. Сталину попадало много донесений совсем другого рода»[235].

Какие донесения иного рода ложились на стол вождя, читатель мог убедиться из изложенного выше. Замечу лишь, что приведенные пассажи – лишь самая малость Монблана фактов, ныне имеющихся в распоряжении исследователей, что позволяет надеяться на беспристрастные и глубокие выводы, а не рьяные обвинения, ярлыки и т.п.

Затрону еще один довольно любопытный эпизод, связанный с ролью германского посла Шуленбурга, который в двух беседах с послом Деканозовым, находившимся в то время в Москве (май 1941 года), якобы вместе с переводчиком Хильгером пытались предупредить советскую сторону о предстоящем нападении Гитлера на СССР. Каких-либо подлинных документов, могущих подтвердить достоверность данного факта, не имеется. Ссылаются лишь на воспоминания Хильгера, относящиеся уже к послевоенному периоду. Те, кто верит в эту версию, строят на ней далеко идущие выводы с целью доказать, что Сталин, мол, не поверил и этой серьезной информации посла. Якобы он заявил, что уже послы выступают в роли дезинформаторов и провокаторов. Не ясно только, кого он имел в виду – Шуленбурга или Деканозова. Мне представляется необходимым вкратце осветить этот эпизод, поскольку он, как мне думается, не соответствует действительности.

Во-первых, невозможно поверить, что германский посол в присутствии своего переводчика (и одновременно советника) мог пойти на акт прямой государственной измены, сообщив советскому представителю о предстоящем нападении. Хотя Шуленбург лично сам и был противником войны с Советской Россией, равно как и Хильгер, это, однако, не означало, что во имя таких благородных целей оба германских дипломата могли пойти на такой немыслимый в то время акт не просто политического самоубийства, но и полнейшей глупости. Во-вторых, Шуленбург прекрасно понимал, что его сообщение, хотя и будет воспринято с интересом, но покажется Сталину настолько невероятным, что он не поверит в него.

На самом же деле речь шла о следующем. Во время встречи с Деканозовым, как тот докладывал руководству, германский посол затронул вопрос о слухах о напряженности в германо-советских отношениях. «В интересах дружественных отношений между СССР и Германией нужно что-то предпринять, чтобы рассеять эти слухи. Он, Шуленбург, уже получил указание из Берлина категорически опровергать всякие слухи о предстоящей войне между СССР и Германией»[236]. Далее Шуленбург заявил, что он не знает, что можно было бы предпринять, чтобы пресечь их. Он не думал об этом и не имеет на этот счет никаких указаний из Берлина и вообще ведет со мной этот разговор в частном порядке.

В отчете Деканозова о беседе с Шуленбургом сообщалось, что последний заявил, что он, хотя и не вправе критиковать действия своего правительства, но допускает, что Германия не всегда в полной мере выполняла свои обязательства о консультации с Советским правительством по вопросам, затрагивающим интересы СССР и Германии. Мне кажется, что эта, в общем-то, ни к чему не обязывающая фраза, и послужила для некоторых авторов поводом изображать немецкого графа чуть ли не в качестве человека, пытавшегося предупредить Сталина о том, что на пороге стоит война и что время исчисляется неделями. Из переписки Шуленбурга и его отчета о беседе с фюрером явствует, что он и сам не знал, когда начнется война – этот секрет держался в строжайшей тайне и о нем достоверно знали лишь те, кто по долгу службы был обязан быть в курсе дел, чтобы выполнять соответствующие подготовительные меры. По словам посла, на его вопрос об этих слухах Гитлер ему ответил, что он, Гитлер, вынужден был принять меры предосторожности на восточной границе[237].

Во время второй беседы (она состоялась 9 мая 1941 г.) Деканозов, по всей вероятности по поручению Сталина, поставил вопрос о том, что «можно было опубликовать совместное коммюнике, в котором, например, можно было бы указать, что с определенного времени распространяются слухи о напряженности советско-германских отношений и о назревающем якобы конфликте между СССР и Германией, что эти слухи не имеют под собой основания и распространяются враждебными СССР и Германии элементами»[238].

Шуленбург, исходя из своих взглядов на опасность для Германии войны с Советской Россией, предложил иной путь смягчения напряженности и внесения ясности в двусторонние отношения. Он, конечно, не хитрил, когда предлагал вариант обмена письмами между Сталиным и Гитлером. По его варианту, в советском послании должна содержаться идея о том, что до Сталина дошли сведения о распространяющихся слухах по поводу якобы имеющегося обострения советско-германских отношений и даже якобы возможности конфликта между нашими странами. Для противодействия этим слухам Сталин предлагает издать совместное германо-советское коммюнике… На это последовал бы ответ фюрера, и вопрос, по мнению Шуленбурга, был бы разрешен.

Передав мне это, Шуленбург добавил, что, по его мнению… надо действовать быстро и ему кажется, что можно было бы таким образом объединить эти предложения.

В дальнейшей беседе Шуленбург отстаивал свое предложение, говорил, что надо сейчас очень быстро действовать, а его предложение можно очень быстро реализовать. Если принять мое предложение, то в случае передачи текста коммюнике в Берлин там может не оказаться Риббентропа или Гитлера и получится задержка. Однако, если Сталин обратится к Гитлеру с письмом, то Гитлер пошлет для курьера специальный самолет и дело пройдет очень быстро[239].

Такова действительная история с попыткой графа Шуленбурга как-то сгладить отношения между Германией и Советской Россией. В дальнейшем граф поплатился жизнью за участие в заговоре против Гитлера в 1944 году. Следует подчеркнуть, что Сталин дал согласие на обмен письмами с Гитлером[240], надеясь, видимо, таким образом прояснить складывавшуюся ситуацию и, по возможности, дипломатическими мерами оттянуть неизбежное столкновение между двумя странами. Он все же питал определенные иллюзии относительно возможности выиграть время. В то время и немцами, и другими распространялись всевозможные слухи, будто Гитлер пытается путем шантажа добиться от Сталина серьезных уступок. Очевидно, в целях затягивания времени генсек не исключал и возможности переговоров на этот счет. Однако время уже отсчитывало последние недели перед роковым 22 июня 1941 г. Дипломатическая игра, в сущности, уже утратила свой смысл. Гитлер давно уже бросил свой жребий, не допуская и мысли, что неумолимая Немезида уже приняла свое решение.

В этой связи снова и снова возникает проклятый вопрос: боялся ли Сталин Гитлера и страхом ли можно объяснить его поведение в предвоенные месяцы? Здесь, как ни покажется странным, я хочу сослаться на оценку Резуна (Суворова), поскольку общее отрицательное отношение к нему не должно автоматически ставить под вопрос все его суждения. На поставленный вопрос дается следующий ответ: «Один мой очень уважаемый критик в звании генерал-полковника доказывал, что Сталин был смертельно запуган, а в качестве подтверждения приводил знаменитую резолюцию Сталина, наложенную на агентурном донесении меньше чем за неделю до германского нападения: „Тов-щу Меркулову. Можете послать ваш „источник“ из штаба германской авиации к еб-ной матери. Это не „источник“, а дезинформатор. И.С .“[241]Сокращение в тексте не мое. Это товарищ Сталин так сокращал, чтобы не обидеть наркома государственной безопасности товарища Меркулова. И эту резолюцию мне приводят как подтверждение сталинского страха… Скажем маленькому мальчику, что волк к нему крадется. Что мальчик будет делать? Спрячется под одеяло или пошлет нас?.. Если спрячется, значит, боится. А если пошлет, значит, не верит он в наших волков и не боится их. Товарища Сталина предупреждает источник особой важности, нарком госбезопасности бьет тревогу, а беззаботный товарищ Сталин их к еб-ной матери шлет. Вот и состыкуйте сталинскую резолюцию со сталинским страхом неизбежного и скорого нападения.

У меня не стыкуется»[242].

У меня тоже никак не стыкуется твердое поведение Сталина в международных делах вообще и в отношениях с Берлином в особенности, его жесткость в вопросах, когда немцы так или иначе ущемляли интересы Советской России, а также ряд других его шагов аналогичного порядка – все это не согласовывается с утверждениями, будто Сталин, как кролик перед волком, вел себя в отношениях с Гитлером. Из всего содержания предшествующих глав явствует, что цель Сталина диктовалась главным соображением – выиграть время, чтобы лучше подготовиться к неизбежной схватке с германским фашизмом. Те, кто боится, ведут себя совершенно иначе, идут на компромиссы, выгодные оппоненту, уступают его нажиму и т.д. Всего этого не замечается в поведении и линии действий генсека. К тому же, некоторые порой осторожность путают с боязливостью, что вообще недопустимо, и особенно в оценке действий политика столь крупного исторического масштаба. Скорее всего, именно Гитлер боялся Сталина, что и побудило его к мерам по форсированной подготовке нападения на СССР.

Возвращаясь к отношению Сталина к поступавшей к нему информации, следует, очевидно, признать, что он ввиду противоречивости, непоследовательности, а часто и взаимно исключающих друг друга выводов и оценок относился к ложившимся к нему на стол донесениям отнюдь не как к надежному и достоверному источнику. Ведь достаточно только сопоставить различные сроки планировавшегося нападения на СССР, чтобы понять, что его сомнения в надежности источников информации были во м<

Наши рекомендации