Г. Опровержение возражений против фактов явления умерших.

Так как чистый дух по самой своей природе и по своим законам существенно отличен от природы и законов мира земного, и так как отшедшие души суть существа чисто духовные, то понятно, что и как вообще жизнь и деятельность этих существ, так и в частности их явления в мире земном должны представлять много непонятного и необъяснимого по законам этого мира. Отсюда люди, которые признают для разума непреложным законом такое положение, что будто возможным и действительным может быть и должно быть признаваемо только то и настолько, что и насколько может быть понято и объяснено по законам этого мира, отвергают возможность и действительность этих явлений.

1. Указание на необъяснимость этих явлений по законам земного мира и составляет главное возражение против возможности и действительности первых.

Если вникнуть в дело повнимательней, то это возражение оказывается в высшей степени несостоятельным, в высшей степени ложным и далее положительно нелепым. Во-первых, в этом возражении высказывается совершенное непонимание законов здравой исторической критики. Действительность известных фактов и способ и законы их совершения совсем не одно и то же, а две совершенно разные вещи. Для того, чтобы известные явления были признаны несомненно, совершенно нет еще необходимости понимать уже и самый способ и законы их совершения. Для этого совершенно достаточно уже уметь достаточные доказательства именно их действительности: способ совершения их при этом может быть и не понят, это, кажется, слишком ясно. Совершенно возможная и самая обыкновенная вещь – иметь несомненные доказательства в пользу действительного существования известных предметов и в то же время совершенно не понимать, как, от каких причин и по каким законам существуют эти предметы. Большинство людей например, и по настоящее время не имеет понятия о том, что такое небесные тела, солнце, месяц, звезды, об их действительном виде и устройстве, об их законах; однако же существование небесных тел для всех очевидно, потому что они подлежат непосредственному наблюдению каждого. Можно далее в области предметов, самых близких к нам, указать много таких вещей, действительность которых не подлежит никакому сомнению, но образа и законов существования которых мы не понимаем. Во всяком случае, отвергать действительность фактов на том одном основании, что для нас непонятны законы их совершения, совершенно нельзя, совершенно незаконно. Первое необходимое и достаточное условие для того, чтобы мы могли и должны были признать действительным известный факт, это – или наше собственное непосредственное наблюдение его, или же верно переданное нам непосредственное наблюдение его другими людьми. Если это условие выполнено, если известный предмет или подлежит нашему собственному наблюдению, или мы имеем несомненные свидетельства о непосредственном наблюдении его другими, в таком случае мы не только имеем полнейшее право, но и необходимо должны, обязаны признать этот предмет несомненно действительным, независимо от того, понимаем ли мы при этом законы существования этого предмета, или не понимаем их; по крайней мере непонимание этих законов совершенно не должно быть препятствием для этого признания. Таким образом, и для того, чтобы мы имели право и обязаны были признать действительными передаваемые нам Св. Писаниями и церковью явления духов, необходимо и достаточно уже того одного, чтобы были несомненно верны свидетельства об этих явлениях. Если эти свидетельства несомненно верны, то мы уже по этому одному необходимо должны признать и эти явления несомненно действительными, хотя бы мы и не понимали образа и законов их совершения. Непонимание этих явлений не должно быть препятствием для этого признания. И, следовательно, отвергать действительность этих явлений на основании одной их непонятности, одной необъяснимости их по каким-нибудь законам, значит отвергать их действительность без всяких удовлетворительных оснований. И значит, возражение против их действительности, основываемое исключительно на одной их непонятности, не есть собственное возражение, потому что всякое заслуживающее внимания возражение против этой действительности должно состоять в указании какого-нибудь действительного препятствия к признанию ее, а это возражение указывает на то, что вовсе и не составляет такого препятствия. А что свидетельства об этой действительности несомненно истинны, это выше всякого сомнения; но разбираемое возражение вовсе и не касается этих свидетельств, а потому, для опровержения его, нет и надобности доказывать их истинность; оно вполне опровергается и независимо от их истинности.





Далее, указанное возражение основывают на той, действительно, несомненной истине, что все действительно существующее необходимо должно быть согласно с законами бытия, и что, следовательно, только то может быть признано возможным и действительным, что согласно с этими законами; но основывают совершенно незаконно. Если судить и с точки зрения этой истины, то опять-таки это возражение оказывается совершенно несостоятельным и далее положительно нелепым. Истина эта не только не заключает в себе никакого основания и оправдания для этого возражения, а напротив, служит опровержением его. Все действительно существующее подчиняется одним и тем же законам; а все существующее в этом отношении разделяется на несколько отдельных областей, из которых в каждой, кроме законов общих всем им, есть много законов, свойственные только исключительно ей одной и совершенно чуждых всем другим. Есть мир физический и мир нравственный. Есть законы общие этим обоим мирам; таков например, закон причинности, тот закон, что каждое явление необходимо имеет свою причину. Но в то же время есть много таких законов, которые свойственны только какому-нибудь одному из этих миров и совершенно несвойственны другому. Так например, духовному миру свойственны: закон свободы, законы мышления, но эти законы совершенно несвойственны чисто физическим явлениям; с другой стороны, и эти последние явления, в свою очередь, имеют, очевидно, много таких законов, которым вовсе не подчиняется свободная деятельность духа; таковы например, чисто механические и химические законы. Каждый из этих миров, в свою очередь, разделяется на несколько отдельных областей, которые опять, при законах общих всем им, имеют и каждая свои особые законы, принадлежащие только ей одной и совершенно не принадлежащие всем другим. Есть законы, которые свойственны мысли, но которые совершенно чужды чувству; есть законы, которым подчиняется чувство, но которым не подчинятся мысль. Есть законы, которым подчиняется органическая жизнь например, растительная, и которым вовсе не подчиняются чисто механические явления. Есть законы, по которым живет растение и которым вовсе не подчиняется камень. Значит, все существует по законам, но не все существует по одним и тем же законам. Следовательно, та истина, что все действительно существующее необходимо подчиняется законам бытия, – необходимо должна иметь такое ограничение, что всякий действительно существующий предмет подчиняется не всем существующим законам бытия и не каким бы то ни было из них, а только некоторым и известным определенным законам, именно тем только законам, которым подчиняется та область бытия, та область предметов, к которым он сам принадлежит. Растение например, подчиняется не всем существующим законам и ни каким-нибудь, а именно законам растительной жизни. Камень в своем падении подчиняется законам именно механического движения, а не каким-нибудь другим законам например, химическим или физиологическим. И, следовательно, если судить о возможности и действительности на основании согласия с законами, то для того, чтобы известные предметы мы могли и должны были признать возможными и действительными, нужно, чтобы эти предметы были согласны не со всеми вообще законами, это вовсе не нужно и это совершенно невозможно, и не с какими-нибудь, а именно только с теми законами, какие свойственны той области бытия, к какой принадлежат эти предметы по своей природе. Так например, при таком основании, в области растительной жизни может и должно быть признаваемо возможным и действительным все то, и только то, что согласно и законами именно растительной жизни, а не с какими-нибудь другими законами, не с законаминапример, одних чисто механических и математических отношений вещей, или с законами духовной жизни. Для того, чтобы мы имели право признать возможными и действительными в этой области известные явления, нет никакой надобности в том, чтобы эти явления подчинялись законам жизни чисто духовной, и несогласие их с этими законами, конечно, не дает никакого права отвергать их возможность и действительность в области растительной жизни. Из того, что камень не подчиняется законам растительной жизни, не следует, что он не существует и невозможен. Из того, что жизнь нравственная не подчиняется законам математическим, не следует, что она невозможна и не существует. Всякие величины нужно измерять только однородными, а не разнородными с ними единицами или мерами. Тяжести нужно измерять пудами, фунтами и проч., а не аршинами, и пространства нужно измерять верстами и аршинами, а не фунтами и пудами. Так точно и о действительности и возможности известных предметов нужно судить по тем законам, которые свойственны именно этим предметам, а не по таким законам, которые совершенно чужды им, которые принадлежат каким-нибудь другим, совершенно разнородным с ними явлениям.

По-видимому, все это такая простая и ясная истина, что далее странно и говорить о ней; а между тем, может быть, по тому самому, что она слишком проста и ясна, как часто она не понимается и нарушается на самом деле! Вот иные вообразят себе, что возможно и действительно только то, что подчиняется одним законам материального мира, что все, чего нельзя объяснить по одним этим законам, невозможно и не существует, и потому отвергают существование духа, так как он непонятен и необъясним по одним материальным законам. Поступать таким образом не значит ли то же самое, что мерить тяжести аршинами, или отвергнуть существование камней на том основании, что они не подчиняются законам растительной жизни? Совершенно то же самое. Дух по самой своей природе существенно отличается от материи; следовательно, судить о возможности и действительности духовного нужно по законам, свойственным духу, а не по совершенно чуждым ему законам чисто материальным. Если законно отвергать бытие духа на том одном основании, что его существование и деятельность необъяснимы по одним законам материальных явлений, то с совершенно одинаковым правом нужно уже отвергнуть возможность и действительность всего существующего; потому что так же точно, как дух не согласуется с законами материального мира, так же точно и всякий другой предмет не согласуется с законами каких-нибудь других предметов, камень например, не согласуется с законами растений и пр. Существа чисто духовные, отшедшие души, конечно, тоже подчиняются известного рода законам; но так как они по самой свой природе, как чисто духовной, существенно отличаются от предметов мира земного, то они необходимо и существенно отличаются от этих предметов и по своим законам. Есть законы общие этим существам со всеми этими предметами, таков например, хоть опять закон причинности. Но в то же время по самому существу дела необходимо должно быть много таких законов, которые были бы свойственны этим предметам, но совершенно несвойственны этим существам, равно как и таких, которые принадлежали бы исключительно только этим существам и совершенно чужды были этим предметам. Так, действительно, и есть на самом деле, и потому эти существа в своей природе, в своей жизни и деятельности и в своих явлениях необходимо должны представлять много такого, чего нельзя объяснить по одним законам земного мира, так же точно, как и всякие другие предметы непременно представляют что-нибудь такое, чего нельзя объяснить по законам каких-нибудь других предметов. Следовательно, если принять основанием для признания возможности и действительности явлений согласие их с законами бытия, то мерой для определения возможного и действительного в области существ чисто духовных и их явлений и действий должно быть не согласие их с чуждыми этой области законами мира земного, а согласие их с законами, свойственными именно этой области. Признавать здесь мерою согласие с одними законами земного мира так же незаконно, как вообще незаконно судить о предметах по совершенно чуждым им законам, как незаконно мерить пространства мерами тяжести. И отвергать возможность и действительность явлений и действий духов на том одном основании, что они необъяснимы по законам земного мира, так же совершенно незаконно, как незаконно было бы отвергать возможность и действительность всяких других предметов на том основании, что они представляют много необъяснимого по законам каких-нибудь других предметов, как незаконно например, было бы отвергать возможность и действительность явлений физиологических на том основании, что они необъяснимы по одним законам чисто механических явлений. Таким образом, разбираемое возражение против действительности явлений духов в той самой истине, на которой оно основывает себя, т. е. в той истине, что все возможное и действительно существующее необходимо должно быть согласно с законами бытия, на самом деле имеет для себя не основание, а опровержение. Потому что, как видели мы, эта истина может и должна быть признана истиною не иначе, как с тем ограничением, что каждый действительный предмет необходимо должен быть согласен не со всякими законами, а только с законами той одной области предметов, к которой он сам принадлежит по своей природе. А в таком виде этою истиною, как мы видели, вполне опровергается это возражение.

Итак, первое и главное возражение против возможности и действительности представляемых нам Св. Писанием и церковью фактов явления духов совершенно несостоятельно. Неудобопонятность этих явлений вовсе не служит и не может служить основанием для отвержения их возможности и действительности. Так же точно не служит и не может служить основанием для этого и несогласие этих явлений с законами мира земного. Молено сказать, что эта непонятность и это несогласие составляют главное из всего того, на чем основывают отвержение действительности этих явлений; в них уже заключается если не основание, так по крайней мере побуждение и для всех других возражение против этой действительности.

2. Из других возражений более известные следующие: во-первых, говорят передаваемые нам св. писанием и церковью явления духов были не более, как чисто субъективным действием собственного воображения тех людей, которые будто бы видели эти явления. На чем основано это мнение? В самых известиях об этих явлениях не заключается для него никаких оснований, потому что в них ясно и определенно говориться, что это были действительные явления духовных существ, а не что-нибудь только мнимое, воображаемое. При том самый характер этих явлений не допускает мысли об их призрачности. Они имеют такую ясность и определенность, представляют такие подробности и обстоятельства, которые возможно только в действительных происшествиях и совершенно невозможны при одних призрачных видениях. Возьмем например, хоть явление ангелов Аврааму; находясь совершенно в здравом, трезвом состоянии духа, свободном от всякой болезненной возбужденности воображения, он принимает ангелов в виде странников, угощает их, ведет с ними разговор, все это продолжается довольно долгое время и имеет ясность и определенность, свойственные только действительности; и как в продолжение всего этого, так и после Аврааму никогда и в голову не приходило, что бы все это было только действием его собственного воображения. Допустить, чтобы подобные явления могли быть действием одного воображения, по крайней мере, со стороны совершенно здравых людей, совершенно нельзя. Очевидно, это мнение имеет своим главным основанием тот уже опровергнутый нами взгляд, что будто эти явления невозможны. Оно есть только необходимое логическое следствие этого взгляда. Если бы эти явления, как действительные явления духов, были бы невозможны, в таком случае, конечно, оставалось бы смотреть на них не иначе, как на субъективные произведения человеческого воображения. И люди, разделяющие этот взгляд, поневоле уже должны смотреть на них не иначе, как так. Отвергнув возможность и действительность этих явлений, как действительных явлений духовных существ, нужно же дать и какой-нибудь положительный взгляд на них; а при таком отвержении, взгляд на них возможен не иной, как только тот, что они субъективные произведения человеческой фантазии. А так как это отвержение совершенно безосновательно, совершенно неверно, как мы уже видели, то, значит, этот взгляд остается без всякого основания, потому что другого основания, кроме этого взгляда, для него нет. Так как эти явления совершенно возможны, и так как мы имеем несомненные исторические свидетельства о том, что они были действительно, то, очевидно, при этом нет никакого права, никаких оснований признавать их одними субъективными произведениями человеческого духа.

3. Говорят, наконец, в опровержение защищаемой нами истины так известно, что существует бесчисленное множество таких рассказов о явлениях духов, равно как и о других чудесных происшествиях, относительно которых уже с несомненностью доказано, что они суть чистой выдумки, порожденные народным невежеством, суеверием и предрассудками; это дает основание думать, что к этой же категории рассказов относятся и те рассказы о явлениях духов, которые передаются Св. Писанием и церковью. Умозаключение совершенно произвольное. Что существует бесчисленное множество рассказов о явлениях духов вымышленных, ложных, это совершенная правда. Но этот факт сам по себе дает ли какое-нибудь право признавать вымышленными и рассказы, сообщаемые нам Св. Писанием и церковью? Конечно, не дает никакого права. Из того, что об известного рода предметах Могут быть и есть рассказы ложные, вовсе нельзя заключать, чтобы и все вообще сведения об этих предметах были ложны. Это, кажется, слишком ясно для того, чтобы нужно было далее доказывать это. Едва ли найдутся такие предметы в целом мире, о которых бы когда-нибудь и где-нибудь не существовало каких-нибудь ложных понятий, вымысла, лжи; значит, если судить по той логике, по которой делается указанное умозаключение, то нужно бы отвергнуть верность всяких сведений и о всех предметах.

Что касается того вопроса, что были за тела, в которых являлись отшедшие души, были ли это действительные тела, или только призрачные, мнимые, то, как уже сказали мы, мы не имеем достаточных оснований для окончательного решения этого вопроса. Но неудоборешимость этого вопроса, очевидно, вовсе не дает никакого основания сомневаться в самой действительности явлений этих существ также точно, как вообще непонятность образа совершения факта не дает никакого права отвергать самую его действительность. Этот вопрос касается не действительности этих явлений, а только способа их совершения, следовательно, и неудоборазрешимость его ничего не говорит против их действительности.

Итак, действительность передаваемых нам Св. Писанием и церковью фактов явлений отшедших душ так же несомненна, как несомненно истинны сами сообщающие их источники. И, следовательно, в одних уже этих фактах мы имеем неопровержимое доказательство действительного бытия мира духовного и полнейшее опровержение так распространенного в настоящее время отрицания этого бытия (см. кн.: «О явлении духов». «Тайны загробного мира». А. Калмета, пер. с нем., 1877).

Д. Призраки и наука

Под вышеприведенным заглавием в майской 1888 г. книжке всемирно-распространенного журнала «Revue des. deux Mondes», в котором, как известно, сотрудничают лучшие передовые умы Франции, появилась статья, трактующая об известном уже нашим читателям труде Майерса, Гернея и Подмора о «Призраках» (Phantasmes). Давно ли было то время, когда не только для ученого, но и для всякого сколько-нибудь образованного человека считалось совершенно непозволительным и немыслимым серьезно говорить о таких предметах, как симпатия, пророческие сны, действие мысли на расстоянии, а тем более «призраки». А между тем мы видим, как относится теперь к тем же предметам солиднейший европейский журнал.

«К счастью, – говорит автор статьи, – находятся отважные исследователи, которые не боятся ни противоречий, ни сарказма, и которые осмеливаются выходить из избитой колеи, что и составляет, по мнению Шарля Рише, существенный признак истинного ученого. В этом отношении авторы «Phantasmes» действительно настоящие ученые. Они не побоялись показаться смешными, не отступили перед трудностями вопроса, и их любознательность привела их к одной из величайших тайн человеческой жизни.

Существуют ли вокруг нас высшие, или, лучше сказать, отличающиеся от нас существа? С самого нашего детства мы так хорошо освоились со значением таких слов, как призрак, привидения, выходец с того света, что всякое дальнейшее разъяснение этих слов излишне. Привидение или призрак есть образ, не имеющий тела, и который, однако, говорит, движется и действует, как живой человек. Подобными историями нас убаюкивали еще в колыбели. Если старые няньки и верят в выходцев с того света, то ученые давно в них перестали верить, и нельзя не сознаться, что на первый взгляд очень странно звучит сопоставление слов: «призрак» и «наука», и подчинение призрака научному исследованию. Но, однако ж, почему же бы и не подвергнуть научному исследованию явления призраков? Кто же может ограничить пути для истины и на основании узкого, так называемого, «здравого смысла» решить, что такая-то вещь возможна, а такая невозможна? Что касается нас, то мы очень признательны т-дам Майерсу, Гарнею и Подмору за их бесстрашие».

Желая ближе познакомить читателя со смыслом, придаваемым авторами слову призрак, «Revue des deux Mondes» приводит несколько фактов, заимствованных из книги «Phantasmes».

«25 марта 1880 г., -говорит некто г-н Вингфильд, -я собирался ложиться спать. Я довольно долго читал книгу, лежа на диване и уже оканчивал свое чтение, как вдруг я очень явственно увидел своего брата Ричарда, сидящего на стуле против меня. Мне казалось, что я ему говорил что-то, и он мне отвечал наклоном головы. Наконец, он встал и вышел из комнаты. Когда я вполне пришел в себя, я увидел себя одною ногою на диване, другою на полу, бессознательно повторяющего имя своего брата. Впечатление было так сильно и так живо, что я вышел из спальни и стал искать брата в зале. Я осмотрел стул, на котором он сидел, и, ничего не найдя, лег спать, но до самого утра не мог заснуть. Когда я, наконец, проснулся, то впечатление от моего видения оставалось еще очень сильно. Я записал в своей записной книжке об этом случае. Три дня спустя я получил известие, что мой брат Ричард скончался в восемь часов вечера 25 марта, вследствие падения с лошади на охоте».

«Г-да С. и Л., служащие в администрации, в продолжение последних восьми лет были связаны самыми тесными узами дружбы. В понедельник 19 марта 1883 г., г-н Л., отправляясь на службу, почувствовал себя нехорошо; он зашел в аптеку, где ему дали лекарство, объяснив, что у него болезнь печени. В среду он все еще чувствовал себя нездоровым. В субботу он не являлся на службу. Г-н С. узнал от доктора, что его друг не совсем здоров, причем доктор объяснил, что ничего серьезного нет. Вечером в субботу г-н С., страдая головною болью, сказал жене, что чувствует небольшой жар. После этого он лег и минуту спустя увидел своего друга Л., стоящего перед ним, одетого в свой обычный костюм. Он заметил далее такие мелкие подробности, как черный креп на его шляпе, цвет жилета и трость в руке. Л. пристально посмотрел на С. и вышел. Последний позвал жену и спросил: «Который час?» Та отвечала: «Без десяти минут девять». «Я спрашиваю об этом потому, что Л. умер, я его сейчас видел». Жена пыталась разуверить его, объясняя все галлюцинацией, но С. объявил, что никакие рассуждения не заставят его переменить свое мнение».

Таков рассказ самого г-на С., который узнал о смерти своего друга только на другой день, в три часа пополудни. Л. действительно умер в субботу около 9 часов, потому что его брат сидел у него до восьми часов сорока минут, и когда в десять часов его жена вошла в комнату, то застала его уже мертвым, от разрыва аорты по свидетельству врача. Прибавим к этому, что правдивость г-на С. известна хорошо всем его знакомым и что он во всю свою жизнь не испытывал никаких галлюцинаций.

Пропустим то, что говорится автором относительно приложения научной критики и теории вероятностей к подобным, хорошо засвидетельствованным фактам, которых много сотен. Скажем только, что теория вероятностей, приложенная в этом случае, дает бесконечно малую вероятность, почти равную нулю, для объяснения подобных фактов одною случайностью. Приведем только окончательное заключение автора статьи в «Revue des deux Mondes».

«Итак, оставим объяснение случайностью. Не может быть случайности при подобных условиях. Если бы кто желал настаивать на этой случайности, мы могли бы ему в виде возражения привести старинный пример шрифта, подброшенные вверх буквы, упавши на землю, могли случайно уложиться таким образом, чтобы составить целую «Иллиаду». Итак, ни недобросовестностью рассказчиков, ни случайным совпадением нельзя объяснить этих фактов. Как ни невероятны и удивительны эти факты, но они существуют. Они стали твердою ногою на почве науки и останутся на ней, как бы это ни казалось неудобным для кого-либо».

«Что еще более убеждает нас в том, что г-да Майрес, Герней и Подмор установили, действительно, новый научный факт, так это то, что если хорошенько оглянуться вокруг себя, то всякий без труда найдет несколько фактов, схожих с теми, о которых говорят английские ученые, случившихся если не лично с ним, то с кем-нибудь из лиц ему близких или знакомых. Часто не осмеливаются рассказывать о них во всеуслышание из боязни показаться смешным. Но будем откровенны хоть с самими собой. Кто из нас не знает или не слышал о подобных фактах? Я, по крайней мере, убежден, что большинство читателей согласится со мною. Итак, я с полным убеждением могу сказать читателям «Revue»: попробуйте сделать ряд исследований вокруг себя, и вы будете удивлены количеством фактов одного и того же рода: правдивых галлюцинаций, симпатий, проявляющихся на расстоянии, оправдавшихся сновидений, касающихся чьей-нибудь смерти, пожаров, падений, и т. п. важных случаев».

«Если бы все это было плодом воображения, то, без сомнения, не существовало бы столько совершенно сходных рассказов о подобных фактах у всех народов, несмотря на различия стран, времени, нравственного и умственного их склада».

Заключим наши извлечения следующим обращением автора статьи к науке:

«Что касается нашего мнения, то мы полагаем, что новый путь, проложенный авторами «Phantasmes», для науки в высшей степени плодотворен, хотя попасен, так мы здесь входим в область глубоко таинственную и загадочную.

Но кому же и вступать в эту область, как не науке? Горе той науке, которая совершенно удовлетворяется тем, что уже приобретено ею, которая заключилась в определенные рамки, из которых не может и не хочет выйти, и полагает, что природа сказала уже ей свое последнее слово. Горе науке, которая не возрождается постоянно, иначе она вскоре впадет в бессилие. Если наша наука откажется углубиться в новую область, до сих пор бывшую ей недоступною, она рискует через сотню-другую лет сделаться столь же бесплодною, как схоластика Абеляра и мистика Парацельса».

Вполне присоединяясь к этому последнему заключению автора, мы не можем при этом случае не вспомнить о нашем покойном ученом Бутлерове, так красноречиво призывавшем науку к исследованию загадочных явлений человеческой природы, который как бы заранее предначертал тот путь, те этапы по пути науки, которыми она должна будет подойти к полному признанию реальности явлений, относимых к области медиумизма. Предвидение его шаг за шагом оправдывается на наших глазах в эти последние годы. Давно ли было то Бремя, когда учеными подвергались сомнению такие несомненные в настоящее время вещи, как гипнотизм и его явления? Самые невероятные факты гипнотического внушения теперь окончательно признаны и деятельно исследуются наукою, сделавшись модным вопросом ее. За гипнотизмом и его явлениями настала очередь для явлений, доказывающих действие и влияние человеческой мысли на расстоянии. Недавние исследования таких ученых, как Ш. Рише, Охорович, П. Жане, Герикур и многих других, открыто заявляющих реальность этого глубоко таинственного по своей сущности действия мысли на расстоянии и поддерживающих свои взгляды на страницах такого серьезного научного и философского органа, как «Revue Philosophique» (изд. Рибо), – все это доказывает, что факт действия мысли на расстоянии стал почти признанным. Теперь настала очередь для таких, еще более на первый взгляд таинственных и загадочных явлений, как призраки умирающих людей, явления симпатии, пророческие сны и т. п. Благодаря упорному труду Майерса, Гернея и Подмора, собравших и критически проверивших громадную массу фактов этого рода, факты эти становятся уже достоянием науки. Она уже не чувствует себя в силах сопротивляться напору такой массы свидетельств людей самых почтенных и заслуживающих полного уважения и доверия к своему свидетельству.

Между собранными и проверенными свидетельствами о явлениях призраков умирающих людей попадаются такие, где явление этих призраков имело место уже много времени спустя после смерти этих лиц. Если явление призраков умирающих объясняется телепатией, т. е. духовным взаимодействием между умирающим человеком и тем лицом, которому является призрак, то в случаях явлений посмертных призраков мы логически приходим к великому вопросу о существовании в другом мире. Таким образом, на наших глазах совершается великий переворот в науке, расширение её сферы, и она вступает на тот путь, на который так красноречиво и убедительно призывали её люди, подобные Бутлерову, Круксу, Уоллесу, и другим поборникам истины (см. «Ребус» 1888 г., № 23).

Е. Наука и загробная жизнь

(Речь, произнесенная Гербером Бюррозом)

Высшая и лучшая часть современной науки выказывает сильное тяготение к «оккультизму» в широком смысле этого слова: не только к спиритизму, но и ко всем психическим силам природы, которые в последнее время понемногу начинают все настойчивее и настойчивее врываться в современную жизнь.

«Какие бы скудные понятия не имел я о спиритуализме, но общее определение ему дал бы такое: спиритуализм есть вера в индивидуальное и сознательное существование «духов» умерших людей в иной сфере бытия, причем «духи» эти могут – может быть, и очень нередко – сообщаться с живущими в физической сфере. То, что подразумевается под словом «наука», определить несколько труднее. Можно выразить это понятие так строгое исследование путем опыта, индукцией, дедукцией, проверкой факта теорией и теории фактом, одной какой-либо отрасли или всех отраслей того, что подразумевается под словом «природа»; и вот, когда подобное исследование производилось достаточно долгое время, то выводы его и принимаются мыслящими и разумными людьми, как выводы «науки». Теперь я постараюсь рассмотреть, какое отношение существует и так называемому спиритуализму с его основным положением со стороны людей науки в Англии и прочих цивилизованных странах. Сильно поражающий и бросающийся в глаза факт заключается в том, что, несмотря на усилия таких умов, как Крукс и Уоллес, несмотря на все их работы, так называемая наука и так называемый спиритуализм (или оккультизм) в общем, вполне антагонистичны одно другому. Мне думается, что тут виновны одинаково обе стороны».

В продолжение 30 лет м-р Бюрроз тщательно работал в той области, которую охватывает термин спиритуализма; он много читал, много изучал «психическую силу» и пришел к такому выводу: пора бы спиритуализму, наконец, перестать довольствоваться «Джонами Кингами», «Львами» и тому подобными увеселениями столоверчения, которые, между прочим, много уронили спиритуализм в глазах научных и серьезных людей. 30 лет лектор следил за литературой спиритуализма, 30 лет читал он сообщения, полученные через медиумов, слышал много соображений на тему, какова должна быть жизнь «духов» и – положительно прогресса не видал! Много невежественных, необразованных людей, по своей нервной организации одаренных медиумическими способностями, встречал он в спиритических кружках, знавал их годы и годы в этой роли и не заметил ни малейшего прогресса в умственном или нравственном отношениях. «Не пора ли, – думает он, – выработать что-нибудь определенное, законченное, какую-нибудь спиритуалистическую философию? Ведь всякая жизнь – индивидуальная, социальная, национальная – окажется несостоятельной, раз она не будет иметь основанием какую-нибудь определенную идею: научную, философскую или религиозную – нечто гармоничное, способное заявить себя миру. И чем определеннее та или иная форма, в которую эта идея выльется, тем полнее и законченное она явится».

«С другой стороны, человек науки (прошу заметить, что здесь я не говорю об ученых позднейшего времени, посвящающих немало времени оккультизму – я говорю о тех материалистах, которых принято называть людьми науки) с высоты своих точных наук тотчас же сошлется на цельность и гармоничность своих воззрений в каких-либо спиритуалистических данных. Он поэтому их тотчас же отвергнет. Следует заметить, что, как ни велики были ошибки со стороны спиритов, они ничтожны в сравнении с ошибками материалистов. Спириты неоднократно стремились подвергнуть свои наблюдения строгой критике научного исследования и получали неизменно в ответ, что раз они приглашают исследователя, то этот последний имеет полное право выбора способов исследования. Спириты, зная природу наблюдаемых ими явлений, отказывали в этом, и материалисты признавали исследование невозможным на том основании, что для этой цели ими не были пущены в ход те самые пробирки и инструменты – тот материал, одним словом, которым они привыкли исследовать материю».

«Принимая в соображение, с одной стороны, это обстоятельство, а с другой – очень большую группу спиритических явлений, исследование которых подобным способом невозможно, приходишь, разумеется, к убеждению, что между научным материализмом и спиритуализмом лежит глубокая бездна. Общей почвы нет – это очевидно, однако, можно бы было подать друг другу руку в исследовании хотя «бы ничтожной части явлений, допускающих применение обычных способов и инструментов. Научные материалисты ссылаются на изречение Ньютона, что чем реже происходит какое-либо явление, тем более доказательств оно требует для признания, и они правы, но, конечно, это доброе правило до крайних пределов не должно быть доводимо, и не следовало бы, как это мы видим сплошь и рядом, оглушать, как молотом по голове, какого-либо скромного и робкого исследователя с первых же его шагов восклицанием: «Это нелепость! Это вырождение, глупость, безумие!» только потому, что этот факт не вяжется с их предвзятым представлением об этом предмете. Представьте себе, что Гальвани, когда жена пришла ему сообщить, что ноги лягушки двигаются, вместо того, чтобы пойти и посмотреть, ограничился бы восклицанием: «Это нелепость!» Или Франклин и многие другие изобретатели поступили бы подобным образом и вместо того, чтобы тщательно разобраться в неожиданно встретившемся им незнакомом факте, отделывались бы лишь пренебрежением и криком? Нет сомнения, что при таких условиях многие полезные открытия были бы отсрочены на много лет, а некоторые и никогда бы не увидели света. Очень неблагоразумно утверждать что-либо бездоказательно, но не менее неблагоразумно и отвергать все лишь по незнанию, лишь за неимением опыта. Вот это соображение и должно бы было быть тезисом научности, ибо один факт, утвержденный на опыте, стоит более чем миллион теорий и гипотез, утвержденных на вере или на дов<

Наши рекомендации