Поле чудес... в стране дураков 9 страница

– А что Волчица говорит другим? Поменяйся с ней ролями.

– Жираф для меня высоковат, Коала может меня интересовать толь­ко если свалится, Слон – это вообще не мой масштаб. (К Хрюш­ке.) А за тобой я приду. Когда‑нибудь, когда время настанет. Я поджарая, деловая Волчица. У меня в лесу в логове волчата, мне их кормить надо. Я рыскаю целыми днями, мне не до тебя. Ты – корм для моих детей на всякий случай, на черный день. (Обмен ролями, Таня в роли Хрюшки слушает Волчицу и отвечает.)

– А я все равно ничего не чувствую, даже не боюсь тебя. Корм так корм. Я и есть корм, тупая и покорная. Я даже сопротивляться не буду, подставлю жирную шею – вот так, чтоб уж побыстрей. Жертва я по жизни, тупая и противная. Мне и себя‑то не жалко. Так мне и надо. Я знаю, что когда‑нибудь ты за мной придешь. Корм так корм. На что я еще гожусь‑то?

Таня смотрит на странный, даже несколько зловещий диалог своих час­тей – неопрятной и не вызывающей сочувствия жертвы и по‑деловому равнодушного хищника‑агрессора. И вместе с ней мы видим, что эти два зверя явно отличаются от первых трех: и фон их жизни к нам поближе, и речи хоть и непонятны, но заряжены какой‑то тоской, полны намеков... Между ними действительно что‑то есть: притяжение, подтекст, давнее зна­комство. И обе они – самки. И явно что‑то значат эти зеркальные упоми­нания: "ребеночка сожрать" – "детей кормить". У этих двух есть история, в их монологах появляется время. Сейчас что‑то "щелкнет", замкнется и произойдет. Обязательно, раз повеяло не просто навозом и кровищей, а тоской и тайной. Смыслом...

– Слушая Хрюшку, я вдруг вспомнила того веселого, безбашенного поросенка, которым она была. Давно не вспоминала.

– Познакомимся с ним? Стань Поросенком. История Хрюшки, дей­ствие второе. Где мы?

– Мы в лесу. Я дикий поросенок. Резвый, жилистый, с большой башкой и тощим задом. Я полосатый, щетинистый, шустрый, ве­селый. У меня чуткий пятачок, и я всюду сую свой нос.

– Ты любопытный?

– Я не любопытный, я – любознательный!

Во время всего этого диалога мы на четвереньках – буквально, рискуя колготками – довольно быстро обегаем "мир Поросенка" в стороне от за­стывшей сцены Зоопарка. Конечно, дикий лес, где живет дикий Поросе­нок, – это другое пространство. Там есть опасности – хищники, охотни­ки, но все интересно и разнообразно; это место жизни и развития, а не заточения. Поросенок "носит" покровительственную окраску, этакое дитя в камуфляже; он создан для такого леса и образа жизни. Голова в этом образе жизни явно занимает не последнее место. Обратим внимание: "предок" Хрюшки отличается от нее не только мастью, характером и ком­плекцией, но и полом. Поросенок, конечно же, мальчик. Шустрый, себе на уме, активный и очень цельный, духом и телом крепкий, ладненький. "Счастливый внутренний ребенок", как сказали бы некоторые мои колле­ги, и я соглашусь.

– Поросенок, что есть в твоем лесу? Куда ты суешь свой любозна­тельный нос?

– Так, здесь лисы. Нора вонючая, на то и лисы. Курицу жрут. Даль­ше. Медведи опять детей делают. Это я уже видел, дальше. Ну, тут змеи – с ними лучше не связываться. Они мне ничего сде­лать не могут, но у меня с ними мало общего. Сегодня в моем лесу ничего особенно нового, все занимаются своими делами, и я тоже.

– А "твои дела" – это что?

– Видеть, бегать, принюхиваться, узнавать, жить, расти.

– А ты боишься волков или, может, охотников?

– Я осторожный, у меня нюх хороший. Если что – убегу к своим.

– Кем ты станешь, когда вырастешь?

– Кабаном, как папа с мамой.

И Поросенок тут же вырос. Мы распрямились и еще раз обошли "его по­ляну".

– Я могучий, литой зверь. Никого не трогаю сам, но и меня никто не трогает. Я все здесь знаю, понимаю свои границы. Хозяин.

– С кем ты встречаешься в этом лесу?

– Да вот с Волчицей. Мы не враги, мы соседи. Привет, серая.

– Привет. Ну, как у тебя дела?

– Да все путем. А твои как?

– Растут помаленьку. Я на твою территорию не посягаю, так, мимо пробегала. Дай, думаю, поздороваюсь с соседом.

– Да и я к тебе не ломлюсь, мне своих полян хватает.

– Ну ладно, побегу. Приятно было повидаться.

– Давай. Пока.

Я предложила Волчице и Кабану (разумеется, весь их диалог задан Татья­ной через обмен ролями, это же ее личные "внутренние звери") обме­няться каким‑нибудь ритуальным жестом, которым они, как правило, здо­роваются и прощаются. Мы же все понимаем, что это не обычные живот­ные, почему бы им не иметь своих традиций и этикета? На эту мысль меня навело то, как они стоят во время разговора: очень достойно, краси­во, несколько официально – так на дипломатическом приеме могут дер­жаться "очень важные персоны" равного статуса. И Секач с Волчицей об­мениваются затейливыми мушкетерскими поклонами, неизвестно откуда взявшимися в этом "диком, диком лесу". Волчица удаляется. А я спраши­ваю у Секача:

– Что ты скажешь Тане, хозяйке зоопарка? Давай‑ка туда заглянем. (В роли Тани все это время оставалась исполнительница роли Хрюшки – Хрюшка‑то превратилась в Поросенка, а потом и в Се­кача уже после обмена ролями. Зоопарк остался таким, каким и был – только Хрюшкина клетка пустая. И вот что сказал Секач.)

– Здесь надо сломать клетки. Особенно вот эту. Не нравится она мне. (Догадываетесь, какая клетка особенно не нравится Секачу? Обмен ролями; Таня, уже как Таня, обращается к Секачу, в которо­го, естественно, с превеликим удовольствием перевоплощается исполнительница роли Хрюшки):

– Покажи, как это сделать.

– Показать? Легко!

Клетку у нас обозначает, естественно, наш обычный многофункциональ­ный стул – серенький такой, складной. Секач, поигрывая могучими мыш­цами, – а сама Таня, надо заметить, женщина стройная и крепкая, сложена прекрасно, и не как нынешние фотомодели, а примерно как голливудские звезды пятидесятых, "все при ней" – подходит к клетке. К той самой, где в "первом действии" валялась в луже нелюбимая и беспомощная Хрюшка. Грозно так подходит, но сдержанно; примеривается... и ка‑ак швырнет этот ненавистный стул о дальнюю свободную стенку! Кто‑то из аудитории аж пискнул – не от страха, а от восторга.

– Вот так, примерно. Еще показать?

И мы повторяем это и второй, и третий раз – да так, что стул пару раз крутанулся в воздухе. Поменялись ролями – понятно, что ломать клетку было сподручнее из роли Секача – и Таня, уже сама от себя, говорит:

– Я бы хотела, чтобы они все вместе, синхронно и слаженно слома­ли все клетки! И эту – еще разочек, только медленней. И все вместе.

Что звери и сделали. Секач, Волчица, Слон, Жираф и Коала. Уже без грохо­та и больших усилий, зато вместе, синхронно и красиво. И мы догадываем­ся, что речь идет о воссоединении изолированных частей, о превращении "зверинца" в какую‑то более естественную среду, где у каждого есть свои права и границы.

Когда группа делилась с Татьяной чувствами, возникавшими по ходу ее работы, было сказано много важных вещей, в самой работе остававшихся "в подтексте". Например, об опыте саморазрушения – скверной едой или идиотскими же диетами, трудоголическими подвигами или жизнью с ежедневно унижающим партнером. Например, о своих внутренних Жерт­ве и Агрессоре – у кого же их нет? – и о том, откуда они взялись имен­но такие; что называется, кто научил. О контакте со своей детской или подростковой – особенно подростковой – частью; о нежелании быть женщиной именно в этот период. О том, что некоторых из нас материн­ство – одобряемая, "санкционированная" обществом роль – примиряет с нелюбимыми, неприемлемыми аспектами женской жизни, словно дает раз­решение быть женщиной... Но "почему‑то" как раз в этой роли мы порой становимся агрессивны, поедом едим себя и других. О непростых отноше­ниях с менструальным циклом, чувстве брезгливости и страха перед нор­мальным функционированием своего тела – и вновь о том, откуда такое немилосердное отношение к своей женской природе, где и от кого мы на­брались представлений о "грязной" телесной сущности. О депрессии, ког­да хочется повернуться спиной ко всему миру. О спасительной любозна­тельности. Об отношении к внутренней мужской части – если бывает "внутренний ребенок", то как же без "внутреннего мужчины"? В общем, о важных и разных вещах.

Как и любая другая, эта работа могла повернуть совсем в другом направле­нии: не появись яркий образ дикого Поросенка, я все равно спросила бы, давно ли Хрюшка сидит в клетке и как она туда попала; "детская" тематика от нас никуда бы не делась. А может быть, мы вышли бы на прямой разго­вор пленницы и самой Татьяны – наверняка им нашлось бы, что сказать друг другу. Когда мы разыгрываем наши истории, "ключ" не столько в тео­риях и интерпретациях, сколько в реакциях, спонтанно возникающих чув­ствах и ассоциациях героини: холодно... теплее... горячо, вот оно! Могло быть пять других историй, но родилась все‑таки эта. Между прочим, непов­торимость процесса – часть его ценности: мы же все понимаем, что в дру­гой группе или в другой день Татьяна рассказала бы другую сказку – и в ней тоже была бы своя правда. Но в этот раз все получилось на одном ды­хании – с одышливым трудным вдохом и резким взрывным выдохом. Вся работа заняла меньше часа, нас в тот день ждали еще четыре.

Может, мне бы и хотелось сказать, что "с тех пор они жили счастливо", а Таня питается одними полезными продуктами и больше не нуждается в "вечернем жоре", но... не скажу. Во‑первых, я этого просто не знаю, по­скольку работа из недавних, а жизнь продолжается. А во‑вторых... Сама Та­тьяна в конце дня сказала:

– Для меня это была история не про еду, а про право на жизнь. Вот даже так.

Но разве бывают истории просто про еду? Конечно, нет. Во всяком случае, в нашей работе. Желание увидеть больше – вот что приводит в группу самых разных женщин, это наш "общий знаменатель". Те, кто настроен ре­шать проблемы в том виде, в каком они обнаружились, ищут других спосо­бов. Есть таблетки для снижения аппетита, есть аналогичные "таблетки" для всего на свете – они гораздо популярнее, их много, о них легче рас­сказывать знакомым. Обсуждать новую диету или любое другое принятое средство можно без особых усилий и почти с кем угодно. Обсуждать свою работу в группе, несмотря на то, что при ней присутствовали и в ней уча­ствовали другие люди, – почти невозможно. Или незачем. Не все пути ве­дут в темный лес. Туда обычно отправляются либо те, кто искушен в таких путешествиях и знаком с их возможностями, либо те, кому именно сейчас туда почему‑то очень нужно попасть. До зарезу...

ИСТОРИЯ ВАРИНОГО ВЕЕРА

Ни слова о любви!

Но я о ней – ни слова...

Белла Ахмадуллина

Варя – очень красивая молодая женщина. Второй брак, второе высшее об­разование, неброская грация в каждом движении, светящийся в глазах ум и то, что англичане без обиняков называют "породой". В группах таких жен­щин выбирают на роли благородных героинь, волшебниц и загадочных со­перниц. Чувствуется некоторый отзвук строгого воспитания на кавказский манер, склонность промолчать, отвести глаза, сдержаться – возможно, себе во вред. Собственно, и тема ее работы – невозможность выражать чувства.

Вредная приставала‑ведущая, то есть ваша покорная слуга: Что, любые?

Варя (глядя в сторону): Ну, лирические.

Ведущая: Это какие?

Варя: Ну, любви (краснеет). Я встречаюсь с одним человеком, у него семья, у меня семья, я ничего не хочу разрушать, но почему я ска­зать‑то ему не могу? Сразу ком в горле, как будто душит.

Ведущая: Что бы могло быть для тебя результатом твоей работы?

Варя: Понять, что душит. С любовью я, может, и сама разберусь. Есть две меня – одна на публике, где я остроумна, общительна, душа компании. Он, между прочим, тоже. И есть я придушенная, слова сказать не могу...

Ведущая: Давай посмотрим, как это. Где будешь ты – Блестящая, Душа компании?

Варя: Вот здесь. Я свободна, защищена, как будто у меня есть... не знаю, ширма? Маска?.. Большой веер!

Ведущая: Кто мог бы сейчас стать твоим Веером? (Варя выбирает из группы Веер, меняется ролями.)

Варя (в роли Веера обращается к воображаемой публике): На мне столько всего нарисовано, я переливаюсь, играю. Смотрите все, какие мы красивые, разные, подвижные!

Ведущая: Веер, скажи своей хозяйке, что у тебя с изнанки.

"Веер" (поворачиваясь к "Варе"): Я защищаю тебя. Без меня ты беспо­мощна, тебе страшно. Я с тобой много лет.

Ведущая: Давай увидим, что же без него – когда хочется сказать о важных для тебя чувствах, но не получается.

Варя меняется ролями, вновь становясь самой собой. Исполнительница роли Веера остается там, где шумно и "все в порядке", а сама Варя делает шаг в сторону – там в нашей условной реальности предполагается свида­ние с "человеком, которому не получается сказать...".

Варя: Здесь я как голая. Ужасно. Вот уже и ком в горле.

Ведущая: Выбери кого‑нибудь на роль этого ощущения, поменяйся с ним ролями.

Наша героиня в роли Кома в горле заходит за спину "Вари" и резким дви­жением захватывает ее сзади за шею:

"Ком": Молчи, а то хуже будет.

(Кто‑то из группы не выдерживает, охает: "Как насильник в подворотне!". Меняются ролями, повтор.)

Ведущая: Варя, это было с тобой раньше?

Варя: Да. Это первый муж. Так просто, оказывается!

Комок в горле превращается в Первого Мужа и получает новые, только что вспомнившиеся тексты, как‑то:

Варя (в роли Первого Мужа): Молчи, овца. Молчи, а то хуже будет. Не­чего тебе встречаться с подругами, все бабы сволочи и прости­тутки. Молчать, говорю!

"От себя" она ничего не может ответить, полностью раздавлена, парализо­вана и действительно опускается на колени, зажимая уши руками. По ми­зансцене похоже на оральное изнасилование, по словесной ассоциации – конечно же, "молчание ягнят". Группа в ужасе: женщины очень болезнен­но переживают момент встречи с "жертвой в себе", а кто из нас никогда не бывал в этом состоянии?

Ведущая: Варя, кто мог бы помочь?

Варя: Никто не поможет. Я должна справиться сама.

Ведущая: Да, но сейчас ты у кого‑то можешь взять силы, чтобы проти­востоять, победить.

Варя: Не знаю. Это должна быть женщина, только сильная, очень. Я не знаю таких. Разве что амазонки какие‑нибудь подойдут.

И мы разыгрываем сцену, в которой действует отряд амазонок. Их три: мо­лодая, постарше и предводительница. Едут верхом – что‑то вроде дозора. Видят ругающегося "мачо". Варя, меняясь ролями с каждой из них, совер­шенно неожиданно для себя сильным, звучным голосом задает им реплики. Вот какие:

– Отойди, мужик, а то как бы конем не зашибить.

– Что он там говорит?

– Все в порядке. Этот – не проблема.

Возникает маленькая рабочая трудность: боевой клич амазонок. Никто не знает, как он должен звучать, но каждая из нас легко может представить этот звук, обращающий врагов в паническое бегство, не правда ли? Варе не кричится, хотя "немота" и "паралич" прошли. Вопим хором, всей груп­пой, помогаем Варе "раздышаться", добавляем звуковых деталей вроде сту­ка копыт и звона оружия... Наконец, в роли Предводительницы Варя изда­ет тот самый боевой вопль, от которого кровь стынет в жилах. Подхватыва­ем. (Уж не знаю, что подумали случайные субботние прохожие.) Звук по­лучается одновременно страшный и красивый. С минуту работаем в режи­ме эха – если сначала Варя голосом пристраивалась к нашему хору, то те­перь группа отвечает на ее боевой клич. Кто‑то залез на подоконник, кто‑то сел на пол; мы все еще и раскачиваемся в ритме конской рыси... Подтя­нутая молодая девушка Люба совершенно непроизвольно сдирает с себя "офисную" заколку и оказывается обладательницей буйных кудрей. В об­щем, "невидима и свободна", как выкрикнула в ночное небо героиня люби­мого многими романа – кстати, и она была при этом нагой. Занимает все это не больше минуты, а тем временем

Три могучие неторопливые воительницы надвигаются на Первого Мужа, продолжающего повторять, как заезженная пластинка: "Молчи, овца. Мол­чи, а то хуже будет. Сволочи. Проститутки. Молчи, овца". Сочетание же­ноненавистнического текста с явной неспособностью противостоять ама­зонкам "по делу" порождает неожиданный комический эффект: грозные воительницы, а за ними и вся группа начинают безудержно хохотать. Варя все это время в роли Предводительницы. "Русский мачо" прижат к стенке, где ему и велено оставаться. Боевая задача выполнена. Теперь – освежиться в речке.

Практически каждая женщина может вспомнить какое‑нибудь залихват­ское купание нагишом – правда, не верхом на боевом коне, но уж это дело воображения, соединенного с реальной памятью физической свободы, раскованности, острых и радостных ощущений. Вот мы и вспоминаем: визг, смех... Между тем, в этой совершенно не обязательной коротенькой сцене присутствует еще нечто – связанное с потребностью смыть с себя следы унижения, охладить до нужного градуса пламя мстительного гнева и вый­ти из воды иной, чем в нее входила. Кроме того, оказывается, что быть "го­лой" – спонтанной, естественной, такой, какая есть, – не только не уни­зительно, но правильно и легко. Варя прощается с боевым дозором:

Варя: Спасибо. Вы – моя сила. Я теперь знаю, что это тоже во мне есть.

"Амазонки": Если что – только позови.

Наша "сцена" вновь пуста, в углу – забытый Веер, в другом – пара стуль­ев, там предполагалась встреча с возлюбленным. Мы никого не вводим на роль этого человека, поскольку не в нем дело; его стул остается пустым. Вот что говорит наша героиня:

Варя: Я не знаю, что будет завтра, но сегодня я тебя люблю и хочу, что­бы ты об этом знал. Жизнь слишком коротка, чтобы молчать и ждать. (Поворачиваясь к Вееру.) Ты – часть меня, но нужен не всегда. Я могу обращаться к тебе для удовольствия, для игры, а не от страха.

Какая, в сущности, связь между веером, любовью, давним унижением, наго­той, немотой и могучей силой амазонок? Веер – принадлежность кокетки, провоцирующей мужчину, но не делающей искренних шагов навстречу, не рискующей эмоционально. "Веер" в широком смысле позволяет не быть от­кровенной ("голой"), оставаясь привлекательной ("блестящей"). Самое яр­кое выражение этой двусмысленной позиции – веер стриптизерши. Это, конечно, часть традиционной женской роли, искусства очаровывать и "на­пускать туману", кружить голову и демонстрировать свою успешность, уве­ренность, шарм. Об этом самом "веере" написано и сказано немало, причем в основном это наблюдения либо мужчин, либо таких женщин, которые ревнуют к успеху у противоположного пола и не являются обладательни­цами "веера", не владеют этим искусством. Восхищение и раздражение, азарт преследования и упреки в адрес "коварной", "разбивающей" серд­ца – чего там только нет. Впрочем, нет одного весьма существенного ком­понента человеческого общения – сопереживания, понимания. "Веерные" ситуации предполагают отношение к женщине как к красивому объекту, не имеющему собственных чувств. В общем, это вполне соответствует одному из печальных "допущений" традиционной женской роли: "чувствовать" и уж тем более "проявлять чувства" означает "страдать". Не потому ли "вла­дение веером" рассматривается как одно из важнейших женских искусств, порой прямо отождествляемое с женственностью?

В Вариной работе связь блестящего "фасада" с эмоциональной безопасно­стью названа, так сказать, своими словами, как и ограничения такого игрово­го, чисто внешнего поведения. В близких отношениях, будь то любовь, дружба или конфликт, "веер" не помощник: он не согреет, а если отношения становятся невыносимыми, им не отобьешься. Варина травма (следы разру­шительных, унижающих ее отношений) не изжита, не отработана – "синя­ки на горле" и "следы оплеух" только лишь прикрыты. Она сама изумляется тому, сколько в ней подавленного гнева и как трудно его выражать. Но без противостояния, без выхода из роли "овцы" ничего не получается – спо­собность откровенно выражать чувства связана, заблокирована – и даже кажется, что намертво. "Амазонки" – это собственная Варина сила, способ­ная защитить без излишней разрушительности, держащая себя не под спу­дом, но в узде. Интересны в этом смысле образы коней. Известно высказыва­ние Фрейда, описывающее соотношение Эго и бессознательного как соотно­шение всадника и коня. (Меньше известно другое: создатель психоанализа лошадей недолюбливал и несколько побаивался; параллелей с его отноше­нием к женской силе проводить, так и быть, не будем). Амазонки из Вариной работы абсолютно органичны верхом, они, что называется, родились в седле и даже говорят в ритме конского шага, а купаются, не слезая с коней. Репли­ка "Отойди, мужик, а то как бы конем не зашибить" может пониматься по‑разному, но один из ее смыслов примерно таков: соединение со своим бес­сознательным дает силу, а силой правят умело. (Кстати, в реальном мире Варя прекрасно водит машину.) Удивительны "биографии" этих персонажей, их связь с общим смыслом работы. Молоденькая – инициация боем (ну, не боем – так, небольшим оперативным мероприятием), и это Варина ситуа­ция. Средняя – не одинока, рядом "боевые подруги", и это тоже Варина си­туация (в группе, по крайней мере). Предводительница, видящая дальше других и оценивающая обстановку, – это тоже Варина ситуация: ее жиз­ненный опыт оставил "боевые шрамы", но она готова быть мудрой в роли Предводительницы и знать, что делать. Боевых кличей, по сути, два: грозный и озорной. Не крикнув "первым голосом", не крикнешь и вторым.

В коротенькой сцене с амазонками (в реальном времени она вся заняла де­вять минут) Варя входит в контакт, "соединяется" со своей внутренней си­лой, с ролью Вари‑воительницы. Многим женщинам это состояние знакомо лишь по опыту житейских коллизий, связанных с опасностью, грозящей де­тям ("Когда я защищаю ребенка, я никого не боюсь и ничего не стесняюсь"). "Внутренний ребенок" каждой из нас порой точно так же нуждается в защи­те; ощутить свой "отряд амазонок", стоящий на страже личных прав и гра­ниц и готовый за них воевать, бывает крайне важно. В других группах с дру­гими сюжетами и героинями мне случалось встречаться с Медведицами, Тиг­рицами, Валькириями, делавшими примерно то же, что Варины Амазонки.

Здесь приходит в голову любопытная культурно‑историческая подроб­ность. У Вари в роду есть неполный, смутный образ покорной кавказской женщины. Амазонки – как легендарные, мифологические персонажи – перекрывают этот образ, не отменяя "родовой правды", но изменяя ее: ар­хаические воительницы, заслоненные более поздними "овечками" патри­архальной культуры, никуда не делись, их нужно только вспомнить, "по­звать". Не берег ли Понта Эвксинского патрулирует маленький отряд?

Когда участницы группы после этой работы говорили о чувствах, о связи этих чувств со своим опытом, было много смеха и много слез – как будто Варина история выпустила на свободу, "разрешила" эти прямые, неотредактированные реакции. Речь шла о любви и о насилии, о красоте "вееров" и о зависти, о немоте и о страхе отвержения, о ничего не забывающем теле и о живущей в нем душе... Кое‑что из этого разговора, его ассоциаций вошло в мои комментарии, а кое‑что навсегда осталось в той группе и в том субботнем дне и принадлежит только им.

Вы можете спросить, состоялось ли впоследствии объяснение, были ли про­изнесены слова любви? Сказать по правде, не знаю. Хотя с Варей мы с тех пор и виделись, мне показалось совершенно невозможным спрашивать: ну как, мол, призналась? Оставим это подружкам и соседкам – в группе Варя рабо­тала не с отношениями с конкретным человеком, а с проблемой. Все, что бы­ло ею сделано, сделано для себя, а уж как она распорядилась своими находка­ми и к каким решениям пришла, это, как говорится, совсем другая история.

Сюжет, между тем, кажется не совсем законченным... Возможно, сейчас са­мое время рассказать удивительный сон, приснившийся удивительной жен­щине много лет назад. Намеренно не цитирую по литературному источни­ку, поскольку такой сон мог бы присниться многим: пусть он останется анонимным, не имеющим "авторства". Перед сновидицей явилась ее Судь­ба, держа в одной руке Любовь, а в другой Свободу, и сказала: выбирай. Мучаясь, как и полагается при столь серьезном выборе, сновидица все же выбрала Свободу. И Судьба сказала ей: "Да будет так. И поскольку ты сде­лала правильный выбор, может быть, однажды я вновь приду к тебе – с Любовью и Свободой в одной руке".

ИСТОРИЯ ПРО ТОНИНО ТЕЛО

Бабы дуры, бабы дуры,

бабы бешеный народ:

Как увидят помидоры,

так и лезут в огород.

Частушка

Тоня – Тоша, как она просила себя называть – женщина маленькая, "акку­ратненькая", с неожиданно мощным, звучным голосом и неожиданной же скованностью в движениях. Она приехала на тренинг аж из другого горо­да: "У меня, девочки, такая тема, что в наших краях я бы не решилась ни за что. Такая, знаете, неприличная совсем". Неприличным считается и назы­вается многое: прямой разговор про деньги, про секс, про власть, про ме­сячные – да мало ли! Так что пришлось уточнять, и вот что получилось.

Тоша: Оказалась я, девочки, свободной женщиной тридцати семи лет. Дети выросли, муж ушел, да оно и к лучшему. Гуляй – не хочу. А гулять мне мешает тело. Пока на меня внимания не обращают, оно помалкивает, вроде как и в порядке. Как только какой мужчина глаз положит – все. Уже ничего не хочу, ничего мне не надо, как в той байке про кота – "еще пятнадцать минут поблядую и пойду домой молоко допивать". Вот чего сказала, вы уж извините, из пес­ни слова не выкинешь. И ведь я не рыба какая холодная – это нет, а оно мне не то что во все тяжкие пуститься, оно пройтись с инте­ресным мужичком не позволяет. Ну, то есть, пройтись как надо. Шкандыбаю Буратиной, срамота одна, какие там шуры‑муры!

Ведущая: Тоша, а что бы могло быть результатом работы?

Тоша: Да как‑то надо бы полюбить его, проклятущее, помириться, что ли?

Ведущая: А для этого придется его послушать, слово ему предоста­вить – готова?

Тоша: Ну куда же деться – уж пусть здесь выговорится. Готова! Вот чего я трепыхаюсь, ведь аж колотит! Женщина взрослая, рожала, любила, вполне еще ничего, а хуже, чем на примерке у портнихи.

Ведущая: Ну, давай с примерки у портнихи и начнем. Что будем шить? Деловое, вечернее, соблазнительное, незаметное – что?

Тоша: Ой, я вспомнила, как выпускное в институте шила – ужас! Ведь тоже уже не девочка была...

Ведущая: Выбирай, Антонина, Портниху.

Последующая сцена знакома многим: "У Вас слишком широкие плечи (круглая спина, узкие бедра, большая грудь, маленькая грудь, короткая шея, длинные руки, полные ноги, худые ноги – вообще все не такое), это Вам носить нельзя". Назначение одежды – спрятать дефекты. Они препариру­ются подробно, при неподвижности и полураздетой беспомощности жалко­го одеревеневшего тела, с озабоченным выражением "доброй тетеньки", которая знает, как лучше. Роль дает ей право ничего не смягчать и вонзать свои "булавки" куда захочет. Она‑то знает как лучше, да только тело попа­лось совершенно неподходящее – и надо же, еще на что‑то претендует, собирается внимание к себе привлекать! Вроде бы и совершенно не на тему: не о мужчинах, не о сексуальности, но что‑то в этой примерке "цеп­ляет" и подсказывает: на тему, еще как на тему. Такая наша Тоша несча­стная, так ей хочется сбежать из этой примерочной, так ей уже не нужно никакое платье, что и впрямь она начинает "шкандыбать Буратиной".

Ведущая: Тоша, что говорит тело, что чувствует?

Тоша: Меня здесь нет, мне ничего не нужно, ничего не хочется.

Ведущая: А что на самом деле говорит Портниха? (Обмен ролями, за Портниху говорит сама Тоша.)

Тоша (в роли Портнихи): Ты создана не для того, чтобы на тебя смот­реть, тебя любить. Не в свои сани не садись, будешь нелепой. Твое дело – работать, быть полезной, тебя за полезность и дер­жат. Вся эта любовь – глупости сплошные, я тебе добра желаю, а мужикам‑то, ясно, чего надо. И хорошо, что каракатица: тихонеч­ко, бочком, так и проживешь. А от красоты одни неприятности.

Ведущая: Кто ты на самом деле, Портниха?

Тоша (в роли Портнихи): Дак кто, ясно кто. Кто прошмандовке‑то этой шил, пока соплей была? Тетка я ее по матери, Зинаида. Говорила я Райке: пропадешь сама и девку погубишь. Нет, ей все любо‑овь подавай. И что она с той любви поимела, кошка драная? Как пос­ле абортов валяться – так Зиночка, раз чуть Богу душу не отдала, коновалы наши чего‑то там недоскребли, просила девочку не ос­тавлять, прощения просила за свое беспутство. А Тоньке чего го­ворить каждый раз? Чем мамочка так болеет, что у тети Зины гос­тить приходится? И за что Райке девка такая золотая – ума не приложу. Я, конечно, воздействовать старалась, как могла. В смысле воспитания.

Наши рекомендации