Три нераспечатанных письма 21 страница

Наконец ему удалось заснуть в ту ночь, и он увидел сон:

В большой, полной людей комнате на пьедестале стоит статуя женского божества. Она похожа на Христа, но одета в ниспадающее пастельно-оранжевое платье. В другом конце комнаты находится актриса в длинном белом платье. Актриса и статуя меняются местами. Каким-то образом они меняются платьями, статуя спускается вниз, а актриса поднимается на пьедестал.

Марвин сказал, что в конце концов понял: сон означал, что он превратил женщин в богинь и верил, что будет спасен, если задобрит их. Вот почему он всегда боялся гнева Филлис, и поэтому, когда он был встревожен, ее сексуальные ласки несли такое облегчение.

– Особенно оральный секс, – кажется, я говорил вам, что когда я в панике, она берет мой пенис в рот и все мои неприятные чувства сразу рассеиваются. Это не секс – вы все время об этом твердили, и теперь я понял, что это правда, – мой пенис может оставаться совершенно мягким. Это просто означает, что она полностью принимает меня и погружает меня внутрь себя. Я как будто становлюсь частью ее.

– Вы действительно наделили ее магической силой – как богиню. Она может исцелить вас простой улыбкой, прикосновением, тем, что принимает вас в себя. Неудивительно, что вы прилагаете столько усилий, чтобы не расстроить ее. Но проблема в том, что секс превратился в нечто медицинское – даже больше того, – секс становится делом жизни и смерти, и ваше выживание зависит от слияния с этой женщиной. Неудивительно, что секс стал вызывать трудности. Он должен быть любовным, радостным действием, а не защитой от опасности. С таким отношением к сексу любой – включая меня – имел бы проблемы с потенцией.

Марвин достал записную книжку и написал несколько строк. Несколько недель назад я был раздражен, когда он впервые начал делать заметки, но он так успешно прогрессировал, что я стал уважать все его мнемонические средства.

– Давайте проверим, правильно ли я понял. Согласно вашей теории, то, что я называю сексом, часто не есть секс, – по крайней мере, не хороший секс, – а просто способ защитить себя от страха, особенно от страха старения и смерти. И когда у меня не получается, то это не потому, что я потерял сексуальность как мужчина, а потому, что я жду от секса того, что он не может дать.

– Точно. И тому много доказательств. Это сон о двух мрачных могильщиках и трости с белым наконечником. Это сон о грунтовых водах, размывающих ваш дом, который вы пытаетесь спасти, пробурив скважину гигантским буром. Это чувство физического слияния с Филлис, которое вы только что описали, – замаскированное под секс, но, как вы заметили, не являющееся сексом.

– Итак, есть две проблемы. Во-первых, я жду от секса того, что он не в силах мне дать. Во-вторых, я наделил Филлис почти сверхъестественной властью исцелять или защищать меня.

– И все это прошло, когда вы случайно услышали ее повторяющуюся печальную молитву.

– Именно тогда я понял, как она уязвима, – не только Филлис, а все женщины. Нет, не только женщины, а все вообще. Я делал то же самое, что и Филлис, – надеялся на магию.

– Итак, вы зависите от ее силы, защищающей вас, а она, в свою очередь, умоляет о защите с помощью магического заклинания, – посмотрим, куда вас это приводит.

– Есть еще кое-что важное. Посмотрим на все это с точки зрения Филлис: если она из любви к вам принимает роль богини, которую вы на нее возложили, подумайте, как влияет эта роль на ее собственные возможности роста. Чтобы оставаться на своем пьедестале, она никогда не должна говорить с вами о своей боли и своих страхах – или до сих пор не должна была.

– Постойте. Дайте мне записать. Я собираюсь объяснить все это Филлис, – Марвин торопливо записывал.

– Так что в каком-то смысле она следовала вашим невысказанным желаниям, когда скрывала свою неуверенность и притворялась более сильной, чем ощущала себя. Я подозреваю, что это одна из причин, по которой она вначале отказалась от терапии, – другими словами, она поддерживала ваше желание, чтобы она не менялась. Я также подозреваю, что если вы спросите ее теперь, она сможет прийти.

– Ну и ну, мы и в самом деле настроены на одну волну. Мы с Филлис уже обсуждали это, и она готова с вами поговорить.

Вот так в терапию вошла Филлис. Она пришла вместе с Марвином на следующую встречу – красивая, стройная женщина, которая усилием воли преодолела свое смущение и на нашей встрече втроем была смелой и откровенной.

Наши догадки насчет Филлис оказались близки к истине: она часто вынуждена была скрывать чувство своей неполноценности, чтобы не разочаровывать Марвина. И, конечно, она должна была быть особенно заботливой, когда он был расстроен – в последнее время это означало, что ей пришлось быть заботливой почти постоянно.

Но ее поведение определялось не только реакцией на проблемы Марвина. Филлис сталкивалась и со многими личными проблемами. Самой болезненной из них было отсутствие образования и вера в то, что интеллектуально она отстает от большинства людей, особенно от Марвина. Одна из причин, по которым она боялась и избегала социальных контактов, состояла в том, что кто-нибудь мог спросить ее: «Чем вы занимаетесь?» Она избегала длинных разговоров, так как могло выясниться, что она никогда не училась в колледже. Всякий раз, когда Филлис сравнивала себя с другими, она неизменно приходила к выводу, что они лучше информированы, более умны, социально приспособлены, уверены в себе и интересны.

– Возможно, – предположил я, – единственная область, в которой вы могли сохранить власть, – это секс. Это та сфера, где Марвин нуждается в вас и не может одержать над вами верх.

Вначале Филлис колебалась с ответом, но потом слова нашлись сами:

– Думаю, я должна была иметь что-то, что хотел Марвин. Во многих других отношениях он очень самодостаточен. Я часто чувствую, как мало я могу ему предложить. Я не смогла иметь детей, я боюсь людей, я никогда не работала вне дома, у меня нет ни талантов, ни способностей.

Она остановилась, вытерла глаза и сказала, обращаясь к Марвину:

– Видишь, я могу плакать, если сосредоточусь на этом.

Потом Филлис снова повернулась ко мне:

– Марвин сказал вам, что говорит со мной о том, что вы здесь обсуждаете. Так что я тоже участвую в терапии, через него. Некоторые темы потрясли меня, они относятся больше ко мне, чем к нему.

– Например?

– Например, сожаление. Это как раз про меня. Я часто сожалею о том, что сделала со своей жизнью, или, точнее, чего не сделала.

В этот момент мое сердце наполнилось симпатией к Филлис, и я во что бы то ни стало захотел сказать ей что-нибудь ободряющее.

– Если мы слишком глубоко заглядываем в прошлое, легко переполниться сожалением. Но сейчас самое главное – обернуться к будущему. Мы должны подумать о переменах. Нельзя допустить, чтобы через пять лет вы сожалели о том, как прожили эти пять лет.

После короткого раздумья Филлис ответила:

– Я хотела сказать, что слишком стара, чтобы что-то менять. Я чувствовала это последние тридцать лет. Тридцать лет! Вся моя жизнь прошла с чувством, что уже слишком поздно. Но то, как изменился Марвин за последние несколько недель, потрясло меня. Может быть, вам это непонятно, но одно то, что я сегодня здесь, в кабинете психиатра, рассказываю о себе, – это уже огромный, огромный шаг вперед.

Я помню, что подумал, как удачно, что изменения Марвина побудили к изменениям и Филлис. Обычно в терапии так не бывает. Фактически терапия часто вызывает напряжение в браке: если пациент изменяется, а его супруг остается в прежнем состоянии, то динамическое равновесие в браке нарушается. Пациент вынужден либо отказаться от развития, либо развиваться и рисковать союзом. Я был очень благодарен Филлис за проявленную гибкость.

Последнее, что мы обсуждали, было возникновение симптомов Марвина. Я удовлетворился объяснением символического значения выхода на пенсию: экзистенциальной тревоги, лежащей в основе этой важной жизненной вехи, как причины появления симптомов. Но Филлис предложила дополнительное объяснение, почему все случилось именно сейчас.

– Я уверена, что вы знаете, о чем говорите, и что Марвин, должно быть, расстроен своим выходом на пенсию больше, чем подозревает. Но, сказать по правде, больше всего его выходом на пенсию расстроена я – а когда я чем-либо расстроена, Марвин тоже огорчается. Так устроены наши отношения. Если я грущу, даже тайком, он чувствует это и расстраивается. Иногда он так огорчается, что таким образом берет на себя мою грусть.

Филлис сказала это с такой легкостью, что я на минуту забыл, в каком она напряжении. Раньше она поглядывала на Марвина, произнося каждую свою фразу. Я не знал точно: для того ли, чтобы получить его поддержку, или чтобы убедиться, что он выдержит то, что она собирается сказать. Но сейчас она была захвачена тем, что говорила, сохраняя полную неподвижность головы и тела.

– Что беспокоит вас в том, что Марвин выходит на пенсию?

– Ну, во‑первых, для него уход на пенсию означает возможность путешествовать. Я не знаю, много ли он говорил вам о моем отношении к путешествиям. Я этим вовсе не горжусь, но мне тяжело покидать дом и пускаться в странствия по миру. Потом, мне не нравится, что Марвин будет теперь «хозяйничать» в доме. Последние сорок лет он был хозяином в своем офисе, а я – в доме. Теперь я знаю, что это и его дом тоже. Главным образом это ведь его дом – он заплатил за него деньги. Но мне обидно слышать его разговоры о том, как он перепланирует дом, чтобы разместить свои разнообразные коллекции. Например, сейчас он пытается найти кого-то, кто сделает ему стеклянный обеденный стол, в котором он разместит свои политические значки. Я не хочу есть на политических значках. Я боюсь, что мы движемся к катастрофе. И… – она остановилась.

– Вы собирались сказать что-то еще, Филлис?

– Ну, это труднее всего сказать. Мне стыдно. Я боюсь, что когда Марвин будет оставаться дома, он увидит, как мало я делаю каждый день, и потеряет ко мне уважение.

Марвин просто взял ее за руку. Казалось, это было правильно. В сущности, на протяжении всей сессии он слушал с большим сочувствием. Никаких отвлекающих вопросов, никаких плоских шуток, никакого стремления удержаться на поверхности. Он заверил Филлис, что путешествия важны для него, но не настолько, чтобы он не мог подождать до тех пор, пока она не будет готова к ним. Он открыто сказал ей, что самая важная в мире вещь для него – это их отношения и что он никогда не чувствовал к ней такой близости.

Я встречался с Филлис и Марвином еще несколько раз. Я поддерживал их новый, более открытый тип общения и дал им несколько рекомендаций относительно основ сексуального поведения: как Филлис может помочь Марвину сохранить эрекцию или избежать преждевременной эякуляции, как Марвину относиться к сексу менее механически и как он может довести Филлис до оргазма рукой или ртом, если потерял эрекцию.

Она была затворницей многие годы и редко решалась выходить одна. Мне показалось, что пришло время разрушить эту схему. Я полагал, что смысл – по крайней мере, один из смыслов ее агорафобии – утратил актуальность и можно воздействовать на нее с помощью парадокса. Вначале я получил согласие Марвина, что он обещает последовать любому моему совету, чтобы помочь Филлис преодолеть ее страх. Затем я велел ему говорить ей каждые два часа одни и те же слова (если он в это время на работе, то звонить и говорить по телефону): «Филлис, пожалуйста, не уходи из дома. Мне нужно знать, что ты все время там, чтобы заботиться обо мне и защищать меня от моих страхов».

Глаза Филлис расширились. Марвин посмотрел на меня недоверчиво. Я что, серьезно? Я сказал, что понимаю, как безумно это звучит, но убедил их добросовестно последовать моим инструкциям.

Первые несколько раз, когда Марвин просил Филлис не покидать дом, оба были смущены; это звучало искусственно и нелепо – она месяцами не выходила из дома. Но вскоре смущение сменилось раздражением. Марвин был раздражен тем, что я взял с него обещание повторять эту дурацкую фразу. Филлис знала, что Mapвин следует моим инструкциям, но тоже была раздражена его приказаниями оставаться дома. Через несколько дней она пошла одна в библиотеку, потом за покупками, а на следующей неделе отправилась дальше, чем отваживалась за многие годы.

Я редко прибегаю к таким манипулятивным методам в психотерапии; обычно цена слишком высока – нужно жертвовать подлинностью терапевтического контакта. Но парадокс может быть эффективным в тех случаях, когда терапевтическая основа прочна и предписываемое поведение разрушает смысл симптома. В данном случае агорафобия Филлис была не ее, а их симптомом и служила сохранению супружеского равновесия: Филлис всегда была в распоряжении Марвина; он мог совершать вылазки в мир, обеспечивать их безопасность, но сам чувствовал себя в безопасности, только будучи уверенным, что она всегда ждет его дома.

Была определенная ирония в моем использовании этого приема: экзистенциальный подход и манипулятивный парадокс – довольно странное сочетание. Но здесь последовательность выглядела естественной.

Марвин использовал в своих взаимоотношениях с Филлис те прозрения, которые он получил, столкнувшись с глубинными источниками своего отчаяния. Несмотря на свою растерянность (проявившуюся в сновидениях в виде таких символов, как неспособность перестроить дом среди ночи), он, тем не менее, добился радикальной перестройки своих отношений с женой. Оба – и Марвин, и Филлис – теперь так заботились о росте и существовании друг друга, что могли полноценно сотрудничать в деле искоренения симптома.

Изменение Марвина запустило спираль адаптации: освобожденная от своей ограничивающей роли, Филлис буквально преобразилась за несколько недель и продолжила развивать и укреплять свои изменения в индивидуальной работе с другим терапевтом в следующем году.

Мы с Марвином встретились еще всего несколько раз. Довольный достигнутым прогрессом, он понял, как он выразился, что получил хороший доход от своих инвестиций. Мигрени, которые были причиной его обращения за помощью, больше никогда не возвращались. Хотя у него еще случались колебания настроения (и они по-прежнему зависели от секса), их интенсивность значительно уменьшилась. Марвин считал, что теперь колебания настроения несравнимо меньше, чем все предыдущие двадцать лет.

Я тоже чувствовал удовлетворение от нашей работы. Всегда есть что-то еще, что можно было бы сделать, но в целом мы выполнили гораздо больше, чем я предполагал в начале работы. Тот факт, что мучительные сновидения Марвина прекратились, тоже был благоприятным. Хотя я уже несколько недель больше не получал посланий от сновидца, я по ним не скучал. Марвин и сновидец слились воедино, и я говорил теперь с ними как с одним человеком.

Следующий раз я встретился с Марвином год спустя: я всегда назначаю пациентам встречу через год – как для их пользы, так и в личных познавательных целях. У меня есть привычка проигрывать для пациентов отрывок первой сессии, записанный на магнитофон. Марвин десять минут слушал с большим интересом, потом улыбнулся и сказал:

– Так кто же этот дурень?

У шутки Марвина была серьезная сторона. Наблюдая подобную реакцию у многих пациентов, я начал рассматривать ее как надежный показатель изменений. Фактически Марвин говорил: «Сейчас я другой человек. Я с трудом узнаю того Марвина, которым был год назад. То, что я делал тогда – отказывался взглянуть на свою жизнь, пытался контролировать других или ставить их в неловкое положение, старался потрясти других своим интеллектом, добросовестностью, своими схемами, – все это прошло. Я больше этого не делаю».

Это немалые достижения, они указывают на существенную перестройку личности. Но они столь тонкие по своему характеру, что обычно ускользают от опросников, исследующих результат терапии.

Со своей обычной добросовестностью, Марвин явился с годичным отчетом, в котором обсуждалось и оценивалось достижение целей, поставленных в терапии. Вердикт был смешанным: в некоторых областях ему удалось сохранить изменения, в других он отступил назад. Во-первых, сообщил он мне, у Филлис все хорошо: ее страх выходить из дома значительно уменьшился. Она участвовала в женской терапевтической группе и работала над своим страхом социальных контактов. Возможно, самым потрясающим было ее решение конструктивно бороться со своим смущением по поводу отсутствия образования – она записалась в колледж на несколько отдельных предметов.

А что же Марвин? У него больше не было мигреней. Его колебания настроения сохранились, но были умеренными. Периодически у него случались эпизоды импотенции, но он меньше задумывался об этом, чем раньше. Он изменил свое решение о выходе на пенсию и теперь работал неполный день, но поменял сферу деятельности на более интересную для себя: девелопмент. У них с Филлис по-прежнему очень хорошие отношения, но иногда он чувствовал себя заброшенным и обиженным из-за ее новой деятельности.

А что мой старый друг, сновидец? Что с ним стало? Было ли у него сообщение для меня? Хотя ночные кошмары и яркие сны у Марвина больше не повторялись, он знал, что бормочет во сне. В ночь накануне нашей встречи он увидел короткий и очень загадочный сон. Казалось, сон пытается ему что-то сказать. Возможно, предположил он, я смогу понять его.

Моя жена передо мной. Она раздета и стоит, расставив ноги. Я смотрю вдаль через треугольник, образованный ее ногами. Но все, что мне удается увидеть, далеко-далеко, у самого горизонта, – это лицо моей матери.

Мое последнее послание от сновидца:

«Мое зрение ограничено женщинами, существующими в моей жизни и в моем воображении. Тем не менее я все еще могу видеть на большом расстоянии. Возможно, этого достаточно».

Послесловие

Наши рекомендации