Умирать не страшно, не видеть тебя страшнее». 3 страница

- Честно? Ну, есть же, что-то такое, о чем мечтал в детстве? Или чего хотел сделать в жизни, кем хотел стать, когда вырастешь? – она вдруг затихает

Было. В детстве мечтал о железной дороге – подарили на Рождество. Еще мечтал о собаке – у меня появился Питер. А стать хотел снайпером – пока не случилось.

Думаю, тщательно взвешиваю мечты и желания, но ни к чему не прихожу. Как только понял, что времени нет, все желания разом испарились. Странно, я всегда считал, что должно быть как раз наоборот, должна появиться тяга к жизни, стремление, что-то делать. Борьба. А я…, кажется, сдался. Сразу опустил руки и перестал о чем-то мечтать.

- Скажи лучше ты, - обращаюсь к Михаль.

- Не, - смеясь, отмахивается она. – Это глупо!

- Да ну, сама разговор начала. Рассказывай, - настаиваю.

- Ну, у меня вроде как небольшой такой список есть, - мне кажется, она покраснела.

Во мне растет напряжение. Жар накатывает на спину.

- И какой первый пункт?

- Поцеловать тебя.

Трой долго после этого вечера дразнил меня, изображая поцелуи, вытаскивая язычок, расплываясь в смазливой гримасе.

Про пункты

Ноябрь набирает обороты и снимает с деревьев еще больше листвы. Совсем оголил уже мою ветку, а она, как ни в чем не бывало, не стесняется своей наготы, все ломится в мою комнату.

У меня на коленях тетрадь в клетку, сотни маленьких кубиков по пятьдесят миллиметров – сантиметр вместе. Лишь крайние не выходят за предел дозволенного, вполовину меньше.

Аккуратно пишу: «1)», делаю отступ на три клетки и продолжаю дальше:

«Я хочу…»

Заминка.

Смотрю на единицу и скобку, жду от них ответа. Молчат как партизаны.

Чего я хочу?

ЧТО хочу Я?

Я… - коварная буква путает до беспамятства. Вот, что значит, не иметь себя.

Хотя, ответ лежит под боком, он ранее написан на уже помятом листе.

1) Я хочу жить!

Неплохо. Дает какой-то стимул. Пусть и несбыточное желание, но все равно. Оно есть, а значит, есть к чему стремиться.

Ну, вот, предположим, я выживу, уцепился пальцами за гриву жизни и чудом вылез из задницы. Мне теперь придется как-то существовать в настоящем, строить планы на будущее.

2) Я хочу выучить…

Моя будущая профессия. Что привлекает? – музыка.

«…выучить» - зачеркиваю и пишу: «быть музыкантом, иметь свою группу и быть известным».

3) Я хочу облететь весь земной шар. Побывать в каждом уголке планеты, пожить с иностранцами, посмотреть на чудеса света.

4) Я хочу выучить французский, норвежский, китайский, русский…

5) Я хочу…

«Я хочу» - бегунком ведет меня по строчкам-клеточкам в пятьдесят миллиметров и мне это нравится.

Но, чем больше из меня изливается хотения, тем грустнее становится…

«Я хочу не болеть» – последний пункт.

Про веру

Во всем виновата мама. Это она позвала толстую монашку, которая якобы подготовит меня к встрече с Богом или наоборот, расскажет, как с ним не встречаться так рано и как Его найти в себе. Типа, если я приду к вере, то Бог обязательно излечит меня.

И имя ей Вероника, от слова вера, и она верит с самого рождения.

Отец настаивал, чтоб мама и думать забыла о всяких экстрасенсах и тому подобной белиберде, но все как всегда вышло по ее хотению. И Трою старая тетка тоже не понравилась, однако он мужественно просидел со мной первые полчаса и слушал весь этот религиозный шлак, каким она пичкала интерьер комнаты.

Даже мои трусы, кажется, пропахли ее набожным бредом. Она говорила медленно, растягивая слова тонким, будто простывшим голосом, а иногда так вообще замалчивала и вслушивалась в тишину. Если бы мне понадобилась психологическая помощь, я бы обратился к Грегу, ну уж точно не слушал советы пропотевшей и провонявшей толстушки.

Вероника рассказала мне историю несчастного Иова. Я ее давно слышал , когда ходил в воскресную школу. Странно, в те времена, моя мать была ярой атеисткой, а отец наоборот, и по его инициативе каждое воскресенье я просиживал часы в просторном церковном зале и слушал религиозные откровения, всякие библейские прибаутки на тему добра и зла. Начав читать Библию, открыл конец книги и расстроился – плохо закончилось, главного героя казнили, какая-то заваруха с предателями и серебряниками, а сколько в предыстории крови пролилось? А так вроде бы, все хорошо начиналось: игра со светом, пара хиппи в райском саду.

А теперь еще и эта история страдальца Иова.

Вопрос! Зачем Богу все это делать?

- Это испытание. Господь наградил тебя испытанием на веру. Веришь ли ты в Него? - она чуть не вознесла руки к небу.

Мама периодически заглядывала в комнату, проверяла все ли у нас хорошо. И согласно кивала головой, разделяя мнение старой Вероники.

У монашки грустные глаза. Заплаканный вид и кроме гнева, она еще вызывает жалость. На нее без слез не взглянешь, кажется, что Бог увел ее далеко в себя, будто она была по жизни забитой дурой и ни на что кроме эскапизма более не способна. Такое ощущение, что она уже при жизни летает в раю.

- Найди в себе силы принять Господа.

Я покорно пытаюсь их найти, даже закрываю глаза. Трой тоже ищет с раскрытым ртом, спит у меня на коленях. Брат впал в транс.

Кажется, верю. Странно, не смотря на всю жопу и мое отношение ко всему религиозному, верить в бога продолжаю. Да, делаю это не так как все, про себя, не хожу в церковь, не пощусь и не соблюдаю целую кучу ненужных и пафосных обрядов, но разве это нужно? У меня с ним особое отношение.

- Вероника, - шепчу, стараясь не разбудить братишку. – Что ты знаешь о Пуриме?

Монахиня подняла на меня удивленный взгляд.

- Что это?

- Это религиозный праздник, ты о нем не слышала? – удивляюсь.

- Нет.

- Хм. И ты не знаешь про Амана и Ахашвероша?

- Нет, - монотонно ответила она.

- Странно.

На самом деле ничего в этом странного нет. Меня больше поразило, что как можно вообще молиться одному и тому же Богу по-разному? Как вообще можно молиться? Почему Вероника, изучая Библию днями и ночами, не может уделить внимание другим религиям и не черпает оттуда бесценные знания? Неужели, Бог начинается с Ветхого и кончается Новым заветами?

- Я приду к тебе еще, - обнадеживает Вероника и опираясь на клюку уходит прочь из дома.

Провожаю взглядом ее тучное тело и молюсь Богу, чтобы она больше не приходила.

Господь, услышь мою молитву.

Про подход

Ноябрь подходит к концу. Одно утешение. Если на днях мне будет лучше, то я приглашу Михаль пройтись по лесу.

Про лес

Кроме любимой Троем плотины наш лес хранит в себе много разных историй и тайн. Например, одна из них. В двухтысячном, здесь орудовал маньяк-психопат-педофил по имени Кларк, который если не умер, то до сих пор томиться в тюрьме. Жертвами оказались девочки и мальчики от восьми до четырнадцати лет и среди них моя бывшая одноклассница Хлоя. Она была гордостью класса из богатой семьи, жившей как раз ближе к лесу. Умная девчонка, позитивная, добрая. Мертвых плохим словом не поминают… ну, разве что кроме Гитлера или других тиранов, они заслужили неуважение.

Так вот, этот Кларк подкупил Хлою мороженым, и она пошла с ним в лес. Странный поступок умного ребенка. Как она могла клюнуть на глупое мороженое? Может Кларк был гипнотизером? Или настолько вызывал, жалость, как Вероника, что отказ ему был равносилен предательству страны.

Вот здесь под деревом он нашли ее изнасилованное тело. А вот тут ее отрубленный палец.

Если пройти чуть дальше, вглубь леса, то можно найти мемориальный столб, возле которого всегда лежит много цветов и разных игрушек. Он точно обелиск, украшенный рунами – именами убитых – среди которых и Хлоя нашла приют.

Также, в лесу есть другое удивительное место. С другой стороны, раньше – очень давно, когда мама и папа были маленькими – жил резчик по дереву старик Мартин. Он-то и наградил наш лес волшебством. Нужно немного углубиться, то тут, то там на пути встретятся удивительные существа: тролли и эльфы, феи и гномы, тотемные столбы индейцев, вытесанные из дерева. Отец говорил, что при жизни этот Мартин был сварливым старикашкой. Он умер давно-давно, а его присутствие ощущается до сих пор, будто он живет в этих троллях и эльфах. Его создания давно поросли мхом и пройдет еще некоторое время от них, возможно, не останется и следа.

Мы прогуливаемся по чаще, подгоняемые осенним ненастьем. Крепко сжимаю руку Михаль. Еще крепче, чем раньше, чтобы она поняла, как дорога мне. Знает ли она, что здесь были убийства? Не буду ей говорить. Лучше скажу другое:

«Я тебя люблю», - только про себя.

Вот еще одна тайна, которую сохранит лес. История про меня и Михаль.

Лес, я обязан тебе за твои деревья, шелест сухих листьев, за твою пожухлую траву и бесконечно длинные тропы. Я обязан тебе всем, что у меня есть, за нежные поцелуи Михаль.

Про круги

Мама с силой вытолкала меня на собрание больных раком. Точно встреча анонимных алкоголиков.

Я сижу в плотном круге умирающих людей и вроде как считаю себя частью этого общества.

По мнению моих предков и лечащего врача, это тоже должно помочь справиться, в моральном плане. Люди, пока еще живые, поделятся опытом, как лучше бороться с болезнью, возможно, кто-то открыл секрет выздоровления и как раз на этой встрече раскроет тайну и подарит всем жизнь. Тем не менее, добрая половина больных, облысевших и без бровей, старающихся победить и других «волосатых», отказавшихся, типа меня, от лечения, сидели первые пять минут и смотрели друг другу в глаза.

Каждый из присутствующих, счел своим долгом познакомиться со мной, новичком, и порадоваться за мой столь смелый поступок, выйти хоть и в блеклый, но свет. Состарившиеся мужчины и высушенные и вымученные женщины улыбаются пожелтевшими зубами.

Все взгляды устремлены в мою сторону, люди ждут.

- Всем привет, я Феликс. Я не лечусь, врачи отводят в лучшем случае несколько месяцев, - говорю громко и внятно, хотя через усилие, чтобы не сорваться на крик, потому что голос покрывается дрожью. - Стараюсь не унывать.

Как странно, что сказанное, кажется, в пустую слово, может поднять мне и всем остальным настроение, подарить надежду. Моя вера в жизнь сыграла важную роль для этих людей, так же как и для меня.

Все аплодируют и поощряют.

- Добро пожаловать в семью, - усмехается старик, сидящий рядом, и похлопывает меня по плечу. – Я Густаф.

Мы жмем друг другу руки, от деда пахнет мылом. По-моему от всех стариков так пахнет. Надо запомнить запах.

- Очень приятно, - отвечаю.

Собственно, кроме нас с Густафом, тут еще восемь человек. И старик оказался прав, все эти неродные больные, кажутся названными братьями и сестрами по болезни. Точно семья.

- Феликс, мы рады с тобой познакомиться, я Майя, расскажи нам, чем ты занимаешься в свободное… время, - спрашивает одна женщина в парике с большими очками. Ее акцент на времени, заставляет всех сделать хоть что-то, поерзать на стуле, кашлянуть в кулак. Нет у нас свободного времени.

Не знаю почему, но свой рассказ хочется начать с Михаль.

- Ну, - без стеснения начинаю я. – Есть одна девушка…

Меня тут же поднимают на аплодисменты и сентиментальные вздохи.

- Ее зовут Михаль и она приехала из Израиля, - говорю медленно, окидывая взглядом всех присутствующих. – Михаль тоже болеет. И… м… это все странно. Мы познакомились с ней совсем недавно, в больнице и как-то сразу сблизились…

Они с вопиющей жадностью глотают каждое оброненное слово и фильтруют своими чувствительными детекторами.

- Тебе стоит позвать ее на нашу встречу, - сообщает парень, лет двадцати пяти в кепке с «I Love NY».

- Вполне можно, - задумчиво сообщаю. - Еще у меня есть младший брат, его зовут Трой и он реально помогает мне отвлечься от всего.

- Да, наши близкие – это святые люди, дай Боже им сил и терпения, - встревает Густаф.

Секта какая-то.

Еще чуть-чуть и мы начнем вызывать Баала и приносить в жертву девственниц. Ярлык больного раком, точно посвящение в братию или культ сторонников лысины, а она один из главных его элементов.

Про Кустурицу

Я бы отлично сыграл роль Акселя из «Аризонской Мечты», даже лучше Джонни Деппа. Потому что у меня есть мечта.

Про каждый день

Каждый день смотрю на список и ощущаю, как в душе зарождается уверенность. Просто чувствую, что я в чем-то уверен. Пока не знаю в чем, но это помогает двигаться. Хотя Михаль права, меня забывают вовремя поливать… точнее нас. И иногда это состояние, будто я овощ, выбивает из колеи.

Вчера она назвала меня своим парнем. Рассмеялся чуть ли не до слез, так это нелепо звучало. И она тоже хохотала. Мы сами себе не верим. Ну как вообще такое возможно? Нашли время, чтобы влюбляться. Столько было сарказма в этой странной фразе. Михаль призналась, что это был один из пунктов в ее списке – Завести парня. Как смешно, у меня был похожий – завести девушку.

Завести, звучит красиво по отношению к домашнему животному, а не к человеку.

Про автобус

Идем с Михаль к остановке, чтобы потом сесть на тридцать шестой автобус, который довезет нас до клуба под названием «Метан». Это злачное место, где зависают: вся молодежь, куча неформалов и отбросы общества, бомжи и наркоманы. Откуда я знаю? Года два назад мы тут с друзьями часто тусили. Михаль предложила рискнуть, это тоже было в ее списке. Никакого другого интересного места для риска я больше не знал. Если бы не было «Метана» и маньяка Кларка, то наш городок можно было назвать эталоном совершенства, с пряничными домиками, парковыми зонами, прудами, с умеренным количеством добродушных пенсионеров и детей.

В обнимку мы стоим на остановке. В спину неистово бьет ветер, так и хочет просквозить к черту, но мне все равно уютно. Михаль кладет голову на мое плечо и что-то про себя напевает. В такие моменты, и я и она забываем, что на самом деле болеем.

Автобус приходит спустя двадцать минут, к тому времени уже начался дождь, а в наушниках играет любимая музыка. Гитарный драйв заставляет волоски на руках подняться, прокатить с треском мурашки по спине, почувствовать затылком несуществующее теплое дуновение, будто кто-то сзади стоит и дышит.

Мы едем навстречу риску. Мы и так уже рискуем, потому что убежали из дома… и потому что выпили вина, которое мама купила на черный день. Эта привычка, что-то откладывать на черный день – самое глупое, что можно было придумать. Мама особенно любит перенимать глупые привычки. Например, она смотрит телевизор и обязательно грызет попкорн, который не особо-то и любит. Если она хочет рассказать анекдот, то непременно начинает смеяться из-за чего смысл шутки, потом не понимаешь. И мама откладывает на черный день все! Не только деньги, но и вино, консервы, сухофрукты, ткани, краски, шоколадки – такое ощущение, что готовиться к войне.

В полупустом автобусе, развалившись на последнем сидении, Михаль прижимается ближе ко мне и глубоко вздыхает.

Еще немного вина я взял с собой.

Там в кармане оно согревается от жара моего тела,… оно впитывает все больше градусов, впитывает красный цвет оставшейся крови, которая станет белой... и тогда я умру.

Михаль шмыгает носом, совсем скоро будет остановка к «Метану». Идти туда мы уже не хотим, потому что очень сложно подняться,… когда ноги не слушаются и когда вино играет в мозгу, когда чувствуешь, что вот-вот еще из-за одного поворота оно выйдет, наружу и когда ругаешь себя, что слишком много в твоем положении пить нельзя.

Проезжаем мимо «Метана».

Он остается за нами, брошенный и заливаемый холодным дождем, вместе с грязной и разгоряченной толпой неформалов, которая несмотря на погода спокойно курит у входа в клуб.

Мы рискуем, и кажется, летим. Вперед, навстречу неизвестности. Я не помню, что там дальше клуба. Кажется, облака и пирамиды, как в страшном сне. В детстве боялся пирамид из-за мумий, которые представлялись живыми и злыми.

Михаль вырывает чем-то красным. На секунду я думаю, что это кровь. Но это вино. Ее блюет еще, так, что она начинает плакать и звать маму. Но мама далеко, рядом только я. И меня из-за тоже блюет.

Водитель останавливает автобус. Кроме нас в нем больше никого нет.

- Чтоб вас сукины дети, наркоманы хреновы, - раздраженно гаркая, он неуклюжей походкой направляется в нашу сторону. Замечаю полуседые усы и толстое пузо, обернутое в синюю рубашку.

- Простите, - выдавливаю, обрыгивая пол несчастного автобуса еще раз. – Мы болеем.

- Я вижу, что вы к черту больные, - ругается водитель, но ничего не делает, а тупо стоит и смотрит, не знает как поступить. По его меркам мы совсем дети, он не может нас бросить. Скорее всего, он хочет вызвать полицию.

- Мамочки, - плачет Михаль.

Она утирает рот рукавом, размазывает слезы по лицу и часто глотает воздух.

- Феликс, мне плохо, - зовет она, в надежде, что я смогу ей помочь.

- Вызовите скорую, - прошу. – У нас рак.

Теперь я тоже плачу. Страх овладевает мной с такой силой, что, кажется, слышу голос смерти, и он зовет меня. Или это фантазия пьяного мозга?

Но толстый водитель не понимает.

- Если не умеешь пить, так и не берись, - он с ворчанием набирает номер.

Я проваливаюсь…

В тумане… длинною в минуты или секунды.

Больница.

Врачи в недоумении разводят руки. И называют нас глупыми.

Палата.

Но я вспоминаю, что они говорили мне: «Делай, что хочешь».

Медсестры.

Кровь.

Рвота и новый день. Доброе утро.

Про стыд

Редко бывает, но очень стыдно. Перед родителями, которые с волнением смотрят на меня затаив дыхание, точно вот-вот испущу дух. И волнуюсь за Михаль, как она? Где она? Зря мы напились.

За последний день я ничего не помню.

Про кариес

Вчера встречался с Грегом в холодном парке на зеленой лавке напротив маленького пруда, усеянного стаей жирных уток. Позвонил ему излить душу. Больше не могу, мне так страшно еще никогда не было.

Под постоянное кряканье я ждал его минут десять. Это у психолога это в крови. Насколько умный и сообразительный, настолько не пунктуальный, опаздывать – в его традиции.

Мистер Терренс подбежал ко мне с буханкой белого хлеба, в дешевых кедах и потертых джинсах, через плечо старый портфель, набитый книгами и трактатами по психологии. На его лице несменная улыбка.

- Так и знал, что будут утки, - восторженно отозвался он и сел рядом.

Грег не торопился начинать разговор. Психолог предоставлял мне возможность самому проявить инициативу, ведь это я настоял на встрече. Но как назло слова не лезли. Ни одно грамотно-составленное предложение не появлялось в моем мозгу. С чего начать? Сразу перейти к воплям, что не хочу умирать или упасть на колени перед ним и просить о помощи, разорваться и сделать невозможное продлить мое пребывание на земле хотя бы лет на пять… нет пять очень мало. Хотя бы лет на двадцать.

Мы сидели и кормили птиц. Было классно наблюдать за войной двух селезней из-за куска хлеба так быстро потонувшего, он никому не достался, разве что рыбам. Погода напрочь испортилась, частые порывы ветра заставляли поеживаться и содрогаться всем телом, от учителя это не утаилось.

- Я нам чая захватил, - сказал он и неожиданно полез в портфель.

В его руках появился маленький термос. Грег аккуратно разлил горячий напиток по пластиковым стаканчикам, которые он тоже удосужился захватить и один протянул мне.

- Зеленый с жасмином, - пояснил он и сделал маленький глоток. – Обожаю.

- Спасибо, - промолвил я.

Чай пришелся кстати. Сразу почувствовал, как согревающая жидкость разливается теплом по телу и постепенно унимается дрожь.

- Знаешь Феликс, - вдруг сказал учитель. – А ты особенный парень.

Сначала даже подумал, что неужели и он начнет вливать мне суп в уши, что я весь такой офигенный и смелый, борюсь за жизнь и бла-бла-бла.

- Не из-за болезни, - продолжил он, будто прочитав мои мысли. – Ты всегда был таким. Выделялся, казался старше сверстников, хотя был сорвиголовой.

Он взглянул мне в глаза и улыбнулся.

Я сидел как вкопанный, стараясь не проронить ни слова.

- Понятия не имею насколько тебе тяжело. Сложно, что-то посоветовать, когда не знаешь с чем имеешь дело.

- Мы с Михаль напились недавно, - эта фраза сама вырвалась у меня изо рта. - Мы заблевали автобус и нас спас водитель.

- То же самое бы сделал.

- Не хочу умирать, - вдруг сказал я.

- Понимаю, - ответил он. – Знаешь, я бы мог тебе сейчас сказать, что это наш удел, рано или поздно каждый из нас умрет и, что на все воля божья. Уверен, тебя сполна напичкали ненужной инфой.

Я сразу вспомнил Веронику.

- По глазам вижу, - рассмеялся Грег. – Вот что Феликс. Ты пойми, что я не господь всемогущий, хотя на его месте мир бы прокачал иначе.

Теперь рассмеялся я, а Грег продолжил:

- Не буду говорить – борись, ты смелый, крутой и сильный и все у тебя будет классно, потому что каждый день мы возносим хвалы небесам и так далее. Но, ты это и так сам знаешь. Единственное, посоветую не думать о болезни как о каком-то грехе или испытании, даже хуже, наказании, сосредоточь мысли на чем-нибудь меньшем. Например, - он почесал затылок. - Кариес. Маленькая черная дырка на зубе, когда есть – не сильно мешает, когда нет – еще лучше.

Вот так два человека на одну и ту же тему говорят совершенно по-разному, кто-то уверяет, что это испытание, а другой твердит о кариесе.

- А если дырка заболит? – спросил я и отломил кусок хлеба, который потом бросил в пруд, метко угодив по макушке одного селезня.

- Всегда можно запломбировать…

- А если пломба выскочит?

- Значит, запломбируем еще, на этот раз лучше. Нечего смеяться, между прочим, очень хорошая практика. Индийская…

- Правда? И как называется?

- Наименьшее зло, - процедил Грег и допив чай, выбросил стаканчик в мусорное ведро.

- А кто его придумал?

- Я, только что.

А потом Психолог делился школьными историями, рассказывал кучу разных небылиц о моем бывшем классе - последний год обучения я не застал. И этот вечер был лучшим вечером в моей жизни.

Про ночь

На протяжении всей ночи мне было плохо. Не может так из-за кариеса, ну не может просто. Я лежал, прикованный к кровати и ждал, когда все это прекратиться. Когда, наконец, организм, сдастся и перестанет хоть как-то реагировать на боль, закончит меня мучить.

Кости. Такое ощущение, что побили изнутри. Меня ни разу не били, обычно это был я. В школе, дрался за жизненные утверждения, за факты, за расу, за все. Теперь пришло время получить по заслугам.

Про зависть

Трой соскользнул с дерева и сломал руку. Первым к кому он прибежал плакаться был я. Растрогало.

И сейчас, сидя в уже привычной для меня больничной обстановке я волнуюсь за него. Ожидаю вместе с отцом, когда брату наложат гипс, пока мама находится с ним. Внутри всего колотит и не из-за болезни, по другой причине. Это страх, что оставлю братишку одного.

В коридоре душно. Туда-сюда, шмыгая белыми тапочками по ламинированному полу, бегает взбалмошная медсестра. Блуждающий взгляд ребенка с переломом пальца останавливается на мне. Шум приглушается. Но я вижу только медсестру и мальчика. Весь мир, как будто застыл в ожидании большого взрыва, мирового коллапса, столкновения с другой планетой. Живы: только медсестра, не теряющая смысла в работе и ребенок с гипсом, немного пожелтевшим, скорее всего сегодня будут снимать.

Моргаю. Все возвращается на свои места. Трой уже стоит напротив и улыбается, показывая загипсованную руку.

- Круто, правда? Я как Росомаха. Распишешься на руке?

Меня сносит. Так сильно, что я обнимаю брата и прижимаю к себе. Чувствую себя какой-то наседкой, квокающей над своим цыпленком.

- Эй, Феликс, ты чего? – отпирается он, покрываясь румянцем смущения.

А мне плевать, смотрит кто или нет. Пусть завидуют! У меня есть брат, у меня есть еще один пункт в списке: «Хочу, чтобы Трой был сильным».

П У С Т Ь З А В И Д У Ю Т. Я не потерян для жизни, не до конца. И напишу это черным маркером по стене. На всю стену, жирно размазано!

Внутри все горит от злости и счастья. Смешанные чувства. Я вообще наблюдаю за собой какие-то перемены. В зеркале вроде бы мое отражение, но ощущаю себя другим.

Ноябрь подошел к концу.

Четыре месяца и их не продлить.

Про поступок

- Я напишу, Трой – дурак.

Заглядываю в глаза брата и с насмешкой замечаю, как меняется его лицо.

- Ну не на-а-адо, - скулит он и вырывается. Его правая рука свободна, должно быть удобнее, но нет, Трой левша.

Мы в ожидании первого снега. Для меня он – последний.

Последний.

Я узнал о своих шести месяцах совершенно случайно. Подслушанный разговор отца и матери. Ее, материнские, слезы и сдержанные вздохи отца породили во мне ненависть и неверие в них. Прикинулся, что не расслышал, а на самом деле фраза царапнула сердце. Переходили с Троем дорогу. У него был День Рождения, а я со своими мыслями ничего вокруг не вижу и не слышу. С головой углубляюсь в пространство от октября до… а может семь? Восемь? На девяти – кровь из носа

Хотя, глупо это. Будто я не догадывался, что умру и мне вдруг открыли тайну. С другой стороны, надежда была, она есть до сих пор. Врачи уверяли, что все может обойтись и без вмешательства операции. Я начал проходить курс химиотерапии… в том-то и дело, что только начал, а выяснилось, что уже не успел. Промедление нескольких дней и остается считать дни до полного конца.

«Крутой Перец» - вывожу маркером.

Брат восторженно улыбается. Когда он придет в школу, все завистью подавятся. Поступок достойный мужика – сломать руку и придти учиться в гипсе. Будь он постарше, все телки были б его.

Совершал ли я достойные поступки? Не знаю. Может быть, когда забил мяч в ворота на последних секундах до окончания школьного матча – спас команду.

Хотя нет. Спасение команды не особо-то и достойный поступок, это была просто игра, где и не нужно было особых усердий, так как команда соперников была не сильная. Тем не менее, мы вели равный счет и как это зачастую бывает в фильмах, последняя минута, чтобы объявить дружескую ничью и мой гол расставляет все точки над и. Но, я ни разу никому не спасал жизнь. Не снимал котят с деревьев.

Было такое, когда пригрозил мальчишкам, обижавшим Троя, он в тот день дико хвастался, какой у него крутой брат. Только Трой не учел, что у его обидчиков тоже были братья, но мы с Томом и Куртом их вынесли как щенков.

Если уж говорить о поступках, то, например, съесть десять чизбургеров в Макдональдсе, а потом тошнить ими в туалете того же Макдональдса за поступок не считается? Не…

Или когда я…

Вот, теперь и не вспомнишь. Я не совершал достойных поступков. Что ж, хотя бы признаюсь с достоинством.

Про кресло

Встречи в этих «кружках солидарности», как я теперь их называю, настолько непредсказуемы, что боишься, иной раз зайти в просторную комнату и увидеть пустующее кресло, где когда-то сидел близкий или знакомый человек. На его место обязательно сядет кто-нибудь другой, и понимаешь, что так должно быть. Естественный отбор начался, люди меняются, а кресло существует гораздо дольше человека. И за это время, все настолько уже привыкли, что например, у окна справа, восседала тридцати восьми летняя Агата с раком груди, а теперь синева тканевой обивки мебели, еще раз напоминает о неизбежности.

Сегодня не пришел парень с кепкой «I love NY». На его привычном месте нет черной ленточки – символом смерти. Но, что-то подсказывает, что его я больше никогда не увижу. Никто не говорит, умер, не принято. Он, покинул нас, отошел, поднялся или просто устал. Но, тем не менее, все, сидящие тут знают, что жизнь продолжается.

И разговоры о простом счастливо-прожитом дне никто не отменял.

Например, Рэйчел с раком глазного яблока, под общий смех делится своими записями в дневнике, который она писала в десятилетнем возрасте:

- Привет дорогой дневник. Сегодня хороший день. Мама купила мне набор карандашей и красок. Я ей пообещала, что буду учиться рисовать. На самом деле, я поняла, что мама давно не делала мне никаких подарков. Привет дорого дневник, сегодня Сэнди сказала, что я толстая, хотя сама она весит килограмм сто, наверное. Привет дорогой Дневник. Только что посмотрела Крепкий Орешек. Люблю Тома Круза, он классный, когда вырасту, обязательно выйду за него замуж. Привет дорогой дневник…

Про смерть

У меня на руках тело Михаль. Я провожу ладонью по холодной коже и шепчу ее имя, прошу вернуться и дождаться меня. Мы должны уйти вместе.

Прижимаю ее голову к груди и нежно целую в лоб. Слез не хватит, чтобы высказать мою утрату, поэтому я молчу. Снежинки крупными хлопьями устилают наши тела, вырывая из реальности.

- Не-е-ет, - кричу я на весь лес, но он не отвечает мне эхом.

- Нет, - вторит мне Михаль другой интонацией. – Зачем так?

Наши рекомендации