Человек как творец культуры 1 страница

Итак, исходный пункт формирования культуры — и логически, и исторически — человек. Необходимо поэтому вы­яснить, какими качествами он должен обладать для того, чтобы осуществить эту культурологическую функцию, чтобы быть способным творить культуру?

Как явствует из всего вышеизложенного, такими качест­вами являются способности человека быть субъектом дея­тельности, т. е. подняться от тех форм жизнеобеспечивающей активности, которые свойственны его животным пред­кам, к недоступным им, специфически человеческим формам деятельности. Но что это конкретно означает — быть субъек­том деятельности?

Ответ на этот вопрос имеет ключевое значение для фило­софской культурологии, как, в сущности, для всех отраслей философского умозрения, ибо сами понятия "субъект" и "объект" являются главными и специфическими философски­ми категориями, а проблема субъектно-объектных отноше­ний — центральной проблемой философии, а отнюдь не вопрос о познаваемости мира, как утверждали советские философы, перенося на философию в целом сущность одного из ее разделов — теории познания. Между тем гносеологи­ческая редукция проблемы субъектно-объектных отношений вызывает нередко своего рода реакцию — отрицание необхо­димости современного — "постмодернистского" — философ­ского мышления вообще различать субъективное и объектив­ное. Оказывается, однако, что их неразличение ведет к само­ликвидации философии как таковой, к ее превращению в полухудожественную — или даже высокохудожественную, что не меняет дела — публицистику, в конечном счете — в подлежит потреблению, порабощению, изменению, что долж­но служить коллективному субъекту, — родоплеменной об­щности вместе с ее тотемом.

Культура как специфически человеческий способ сущест­вования и имела в исторической своей основе деятельность людей как становящуюся систему отношений "субъект— объект—другой субъект", точнее — "другие субъекты", пото­му что "субъект", будучи по определению существом, наде­ленным свободой целеполагания и выбора средств достиже­ния своих целей, уникален, единственен в своем роде, отли­чаясь от всех других субъектов (идет ли речь об индиви­дуальном субъекте — личности, о коллективном субъекте — например, нации, или о квазисубъекте — мифологическом или художественном персонаже), тогда как позиция объекта приравнивает данный предмет — идет ли речь о вещи, животном, человеке, даже моем собственном "Я", когда в такое положение ставит его мое другое, субъектное "Я", — к другим однородным предметам, т. е. обезличивает его. Так обезличивает предмет его называние, ибо каждое слово яв­ляется обобщением, оно именует не единичный предмет во всем его своеобразии, а род предметов — "стол", "бег", "красный", "мыслить" и т. д. и т. п.

Рождаясь, таким образом, в социальной, надбиологической практике, субъектно-объектное и межсубъектное отно­шения охватывают всю сферу человеческой деятельности, во всем многообразии ее видов и форм — духовных и художе­ственных, индивидуальных и коллективных, реальных и воображаемых. Это значит, что в философском осмыслении культура возникает постольку, поскольку человек становит­ся деятельным существом — Homo agens, которое не при­спосабливается к среде обитания, а приспосабливает ее к себе. Но тем самым Homo agens оказывается и Homo creator — существом творящим, ибо ни одно состояние среды не способно его удовлетворить, он постоянно дополняет, обога­щает, развивает, изменяет не только данное природой, но уже созданное им самим, его предками и современниками.

В этом смысле можно понять тех философов, которые определяют сущность культуры через творческую способ­ность человека; и все же такое толкование культуры таит в себе явную односторонность, ибо человеческая деятельность необходимо соединяет начала творческое и репродукционное, креативное и традиционалистское. Во всяком случае, спо­собность деятельности во всех ее проявлениях должна проис­текать из неких присущих ему, человеку, качеств — культура делает реальным то, что в человеке находится в потенци­альном состоянии. Вслед за К. Марксом назовем этот ан­самбль качеств "сущностными силами" человека.

Речь должна идти здесь о таком "пучке" мотиваторов и реализаторов поведения, которые не даны человеку биологи­чески, которые выработались в многотысячелетнем процессе очеловечивания животного предка людей и которые распола­гаются иерархически на трех уровнях:

потребностей человека — пускового механизма любой деятельности;

способностей, позволяющих удовлетворять и развивать потребности;

умений превращать эти способности в реальные поступки.

Эта цепочка "потребности—способности—умения" фикси­рует механизмы, необходимые и достаточные для порожде­ния деятельности, выявляя структуру того деятельностного механизма, который является прерогативой человека, выде­ляет его в животном мире и обеспечивает ему истинно чело­веческое существование. Человек тем более развит как чело­век, чем богаче круг его потребностей, способностей и уме­ний. Но каков же конкретно "набор" тех потребностей, тех способностей и тех умений, которые необходимы и достаточ­ны для порождения культуры?

2.

Внегенетические или культурные потребности человека формируются исторически, в процессе антропогенеза, и у каждого индивида на протяжении всей истории человечества образуются в ходе его биографии, его культурно-деятельностного онтогенеза. Эти потребности должны охватить нужды людей в том, без чего невозможен человеческий образ жизни. Это прежде всего нужда в новой искусственной среде, во "второй природе", содержащей недостающее человеку в "первой природе", заполняющей вырванную людьми у природы и обживаемую ими экологическую нишу. Эти потребности (их можно было бы символически определить известной антитезой К. Леви-Стросса — потребность в "вареном", вы­тесняющая нужду в "сыром") становятся все более широкими в истории культуры и все более разносторонними; нет смысла пытаться их перечислить и описать, достаточно подчеркнуть, что они являются культурными, потому что не врождены ни индивиду, ни роду человеческому, они благоприобретаются ими в ходе истории всего вида и биографии каждого инди­вида.

Но именно потому, что "вторую природу" люди должны сами и целенаправленно создавать, создание это предполагает другую культурную потребность — в знаниях, опосредующих предметное творчество. Получение знания — не способ удов­летворения любопытства или модификация "исследователь­ского инстинкта" животных, знание необходимо человеку именно потому, что врожденные инстинкты не могут обеспе­чить его генетически незапрограммированные действия. Со­зидание нуждается в опосредующем его и благоприобретен­ном знании — знании свойств той реальности, с которой имеет дело практическое умение, знании инвариантных, повторяющихся качеств, скрывающихся в многообразных по облику предметах, знании связей сущности и явления, при­чины и следствия, содержания и формы — таково условие успешного творчества. По сути дела на этом уровне обыден­ной жизни, в которой знание опосредует созидание, зарож­дается хорошо известное всем нам по высокому уровню развития культуры диалектическое взаимодействие теории и практики — практике необходима помощь научной тео­рии, которая опосредует эффективность и непрерывное совер­шенствование практики.

Оказывается, однако, что недостаточно иметь знания для опосредования практических действий — от знания к его воплощению нет прямого пути: человек может многое и хорошо знать, но никак не реализовать эти знания, а тогда, когда он их реализует, результаты его практических дейст­вий могут быть существенно различными, в зависимости от целей, преследуемых этими действиями; вместе с тем, одни и те же знания и умения могут служить добру и злу, прогрессу и реакции, возвышению человека и его унижению, объединению и разобщению людей, свободе личности и пора­бощению человека человеком. Это значит, что нарядусознаниями людям нужны вырабатываемые в их жизни цен­ностные ориентиры. — именно вырабатываемые, так как врожденных ему инстинктов недостаточно для того, чтобы мотивировать широкий круг генетически непрограммируе­мых действий.

Так выделяется третья сущностная потребность челове­ка — потребность в ценностях. Следует, видимо, уточнить, в связи с широким распространением вульгаризированных представлений о ценностях, отождествляемых с носителями ценностей — вещами, произведениями искусства, драгоценностями, что философское понимание ценности в отличие от общежитейского, торгового, бухгалтерского, финансово-эко­номического трактует ее не как некий предмет, а как значе­ние предмета для человека как субъекта. Система таких значений и становится необходимой ему культурной силой, диалектически взаимосвязанной и взаимодействующей с его потребностями в творимых им предметах и служащих этому знаниях.

Но и этого мало — претворение знаний в созидание," направляемое ценностями, нуждается еще в одном опосреду­ющем звене — в проекте результата совершаемого практи­ческого действия, в "модели потребного будущего", как на­зывал это Н. Бернштейн. Ибо, по известному замечанию К. Маркса, даже самый плохой архитектор отличается от наилучшей пчелы тем, что, прежде чем построить здание, он выстраивает его в своей голове; это значит, что результат деятельности человека возникает идеально прежде, чем он будет существовать реально. Следовательно, потребность в предвосхищающих действие моделях, в образах созидаемого, предваряющих его появление, в идеалах, которые должны превратиться в реальность, короче — в проектах того, что должно быть создано на основе знаний и под направляющим руководством ценностей, есть еще один компонент в ансамбле потребностей, образующих сущностные силы человека.

В этом анализе я вынужден был временно отвлечься от того чрезвычайно важного обстоятельства, что человеческая жизнь и деятельность по природе своей коллективны и потому предполагают взаимодействие между участниками данных процессов. Начиная с воспроизводства рода и воспи­тания потомства, включая все формы совместной производ­ственной деятельности и кончая игрой, человек действует во взаимосвязях с другими людьми. Деятельность эта коллек­тивна и в тех случаях, когда она непосредственно осущест­вляется индивидом в одиночку — скажем, ученым, конструк­тором, писателем, ибо его действия опосредованы действиями других людей, предшествующими и последующими. Следо­вательно, так или иначе, но человек испытывает нужду в себе подобных как соучастниках единых материально-практичес­ких, практически-духовных и чисто духовных действий.

Так вырисовывается еще один компонент ансамбля по­требностей в системе человеческих сущностных сил — по­требность в другом человеке как соучастнике моего бытия. Потому в современной западной философии сложилось на­правление, основоположником которого был Л. Фейербах и

своего рода "интеллектуально-поэтическую исповедь, по­скольку именно и только в этой сфере духовной жизни человека снимается различие субъективного и объективного, теоретическому же дискурсу оно имманентно, и философ­ское умозрение не способно от него освободиться, не отрека­ясь от своей теоретической природы и не становясь своим инобытием — лирико-художественным самовыражением личности.

Раздвоение сущего на объект и субъект является по своему происхождению — в филогенезе, .а затем всякий раз и в онтогенезе — практическим расчленением основных участ­ников процесса деятельности — действующего лица и пред­метов, на которые его активность направлена и которые она порождает в результате производимых им манипуляций. Такого расчленения не знает поведение животного в силу инстинктивности совершаемых им действий, не позволяю­щих ему ни практически, ни психологически отделять себя от предмета своих операций — растения, другого животного, камня, воды, вещи. Человек же оказывается изначально в ситуации внеинстинктивного поведения, предполагающего необходимость определения своей тактики по отношению в растению, животному, камню, реке, небу, другому человеку, осознания цели, средств и способов действия. А это требует различения самого себя как деятеля, обладающего правом и свободой выбора подлежащего свершению действия, и пред­мета, на который действие это направлено для удовлетворе­ния моей потребности, исполнения моей цели, решения по­ставленной мною перед собой задачи; но тем самым, посколь­ку моя деятельность протекает не в одиночестве, а сопряга­ется так или иначе с действиями мне подобных соучастников, соратников, партнеров, постольку я должен отличать их как однородных мне — столь же самодеятельных, свободных в своем выборе и целеполагании, самосознательности и интен-циональности, активных существ — от предметов наших общих усилий и действий. Так в процессе антропо-социокуль-турогенеза, в далекой первобытности люди учились в своих совместных охотничьих, военных, ремесленных действиях различать: а) свою субъектность — не субъективность, которая уже производна, а именно субъектность — как исходную для практической деятельности человека пози­цию; б) субъектностъ Другого — со-брата, со-трудника, со­ратника, со-общника, со-племенника, со-родича, а также, что было еще более важно, верховного "супер-субъекта" — добро­го и злого духа, бога; в) объектное бытие всего того, что которое часто называют "туизмом" (от английского "two" — "два"), ибо исходным понятием философского анализа бытия здесь положено не "Я" Р. Декарта и И. Фихте, а пара "Я—Ты"; именно так — "Я и Ты" — названа одна из книг представителя этого направления М. Бубера.

Теперь хочу обратить внимание на то, что все выявленные выше сущностные потребности человека служат "пусковыми пружинами" для таких действий, которые организуют прак-' тическую в самом широком смысле этого слова жизнь людей. Вместе с тем, как показывает история мировой культуры, человечеству необходимо дополнение его реальной практи­ческой жизни жизнью воображаемой, иллюзорной, потому что таким образом он обретает способность бесконечно раз­двигать границы своего жизненного опыта опытом вообра­жаемой жизни в мифологической, а затем в художественной реальности. О том, что речь здесь идет о такой потребности, которая принадлежит к сущностным силам человека, свиде­тельствует тот факт, что "миры" мифологических образов рождаются в глубочайшей древности, по сути дела вместе с человеком, с обществом, с культурой, и, превращаясь в художественные "миры", сохраняются на всех последующих ступенях истории человечества и у всех населяющих Землю народов; значит, человечество не может обходиться без тако­го "удвоения" своего реального бытия воображаемым, иллю­зорным квазибытием. Нельзя не учесть здесь и того, что животные начисто лишены подобной потребности и способ­ности, не имея даже зачатков художественно-образной дея­тельности или мифологического сознания (очевидно, что пение птиц и их пляски не имеют ничего общего с музыкой и танцем, что это лишь внешнее сходство поведения, в одном случае — у животных — мотивированного физиологией, потребностями организации сексуальных отношений, и по­тому инстинктивного и стереотипного, а в другом — у чело­века — инициированного духовными потребностями, генети­чески не запрограммированного и потому бесконечно измен­чивого по своим формам). Если игровое поведение свойствен­но уже животным, то опять-таки в пределах, биологически полезных для рода действий особи, тогда как игры детей являются лишь в небольшой степени физическими действия­ми, тренирующими тело, в основном же своем массиве это так называемые "ролевые игры" и "изобразительные игры" (ибо и рисование является для ребенка игрой), в которых они конструируют удваивающую мир иллюзорную реальность — такую, в которой воплощаются в нерасторжимом единстве их умения, знания, ценности, идеалы и с помощью которой они связывают себя с другими людьми — и реальными детьми, соучастниками игрового действа, и воображаемыми персона­жами сочиняемого мира художественных образов (или мифо­логических образов, если речь идет о детстве человечества, а не отдельного человека). Хорошо известно, что так же, как нет ни одного народа, не сотворившего для себя мифов и лишенного искусства, так нет нормального ребенка, детство которого не было бы заполнено художественными играми, актерскими и рисовальными, танцевальными и поэтически-музыкальными.

Таковы основания, заставляющие нас включить в ан­самбль внебиологических, культурных потребностей челове­ка, потребность в образах, удваивающих реальность.

Теперь их анализ на потребностном уровне можно считать завершенным. Зафиксируем его результат в наглядной схеме (см. схему 8):

человек как творец культуры 1 страница - student2.ru

Тут не может не возникнуть вопрос — а отвечает ли данная структура потребностей столь важному для системного ана­лиза критерию необходимости и достаточности. Ответ на него кроется в структуре человеческой деятельности, рас­смотренной в контексте системы субъектно-объектных отно­шений.

3

Поскольку связь человека и культуры, как было показано в первой главе, осуществляется через его деятельность, по­стольку строение культуры должно так или иначе отражать структуру деятельности.

Изучаемая под разными углами зрения, она всякий раз раскрывает иную структурную расчлененность: одни резуль­таты дает психологический разрез деятельности (в работах Л. Выготского, Б. Ананьева, А. Леонтьева), другие — социо­логический (в исследовании А. Здравомыслова), третьи — этнопедагогический (в трудах И. Кона) и т. д. В конечном счете нельзя не согласиться с болгарским социологом Л. Николовым, что человеческая деятельность полиструктурна и даже в пределах одной науки она может раскрыть разные свои структурные срезы.

Особое значение философского подхода к решению данной задачи состоит в том, что он рассматривает деятельность в специфичной для него — т. е. наиболее общей изо всех возможных — системе категорий; этой системой, как мы уже знаем, является субъектно-объектно-субъектные отноше­ния. Полнота отношений в данной системе, которая обеспе­чивает ее целостность, а значит — функциональную эффек­тивность, определяется, следовательно, связью субъекта с объектом и с другими субъектами; первый тип связи имену­ется предметной деятельностью, второй — деятельностью общения. И тот и другой тип деятельности предстает перед нами и в материальных формах — как практическое созида­ние вещей и практическое общение людей в этом процессе, и в духовных формах — как порождение идей, представлений, мыслей И как диалогические контакты человека с человеком, и в формах практически духовных, соединяющих материаль­ное созидание с духовным осмыслением реальности, — как это происходит в художественном освоении мира. Таким образом, система глубинных стимулов деятельности образу­ется потребностью человека в ее предметных результатах и в партнерах, во взаимодействии с которыми она только и может осуществляться.

Дальнейший анализ показывает, что предметная деятель­ность неоднородна по своей сути, поскольку решает сущест­венно различные задачи, порождая разные типы предметнос­ти. В самом деле, первое различие, которое здесь обнаружи­вается, состоит в том, что итогом деятельности может быть новый объект, принципиально отличный от того, из коего он был произведен, а может быть информация о существующем (в форме его отражения, выявления закона, построения мо­дели и т. п.). В одном случае объект, возникающий благодаря качественному преобразованию реальности, может быть ма­териальным или идеальным (например, вещью или ее про­ектом); в другом случае отражение сущего предстает либо в форме знания, либо в форме ценностного его осмысления — поскольку знание есть отражение объективного бытия, от­влеченного от отношения к нему субъекта, а ценностное сознание — отражение значения объекта для субъекта (я на­зываю поэтому саму ценность "субъективированным объек­том"), Все дальнейшие расчленения, описывающие разные роды вещей, проектов, знаний и ценностей, имеют уже второстепенный характер и, важные для решения специаль­ных задач онтологии, эвристики, гносеологии, аксиологии, они несущественны на исходном уровне анализа структуры деятельности.

Структурная декомпозиция деятельности обнаружила ее простейшие компоненты — так сказать, "первоэлементы деятельности" — в самостоятельном существовании каждого и должна быть поэтому дополнена такой формой деятельнос­ти, в которой все ее компоненты выступают в нерасчленимо слитном, синкретическом виде; такова художественная дея­тельность, порождаемая соответствующей потребностью.

Общий итог структурного анализа деятельности в системе субъектно-объектных отношений может быть зафиксирован в такой схеме (см. схему 9):

человек как творец культуры 1 страница - student2.ru

человек как творец культуры 1 страница - student2.ru

человек как творец культуры 1 страница - student2.ru

Впрочем, для полного соответствия реальной структуре деятельности следовало бы расчленить исходный объект, служащий материалом ("сырьем") деятельности, и объект-продукт, полученный ею в результате тех или иных операций с материалом; чтобы .зафиксировать это, нужна, видимо, новая схема (см. схему II):

человек как творец культуры 1 страница - student2.ru

Обобщающая схема структуры деятельности может иметь такой вид (воспроизвожу ее из книги "Человеческая деятель­ность") (см. схему 12):

человек как творец культуры 1 страница - student2.ru

Здесь Пр обозначает преобразовательную деятельность;

Об — общение (разделение этих квадратов на две части фиксирует наличие двух форм преобразования и общения — материальную и духовную);

П — познавательную деятельность;

Ц — ценностно-ориентационную (обе имеют чисто духов­ный характер);

Х — художественное освоение мира, в котором, как пока­зывает его центральное положение в данной схеме, скрещи­ваются и сливаются воедино энергии всех четырех исходных видов деятельности. Поскольку это слияние делает художе­ственное творчество иллюзорным удвоением утилитарной деятельности людей, сотворением кажущегося реальным, но существующего лишь в фантазии мира образов и поскольку это удвоение реальной деятельности является ее отражением, со свойственным всякому отражению перевернутым повто­рением структуры отражаемой системы, постольку этот от­раженный изоморфизм может быть представлен в такой схеме (см. схему 13).

Представляется очевидным, что все эти схемы имеют не только демонстративно-иллюстрационное значение, помо­гая увидеть структуру изучаемого системного объекта, но и несомненную эвристическую ценность, ибо способствуют познанию этой структуры, обнажая скрытые в ней связи и отношения.

человек как творец культуры 1 страница - student2.ru

человек как творец культуры 1 страница - student2.ru

Именно так человеческая деятельность, взятая в целом, в полноте своих -конкретных видов и форм, порождает куль­туру, выливается в культуру, сама становится культур­ной и делает человека из биологического существа сущест­вом культурным, тем самым определяя и структуру его потребностей, и структуру его способностей.

4

Мы вправе предположить, что "блок" способностей чело­века изоморфен "блоку" потребностей — ведь всякая способ­ность и является ничем иным, как способностью удовлетво­рять соответствующую потребность, — ничем иным не объяснить возникновение самой способности к тому или иному действию. Так, потребность в искусственных предме­тах, вещах предполагает существование способности созда­вать их; потребность в знаниях может удовлетворяться лишь благодаря способности человека познавать мир; потребность в ценностях — благодаря способности оценивать все то, что входит в орбиту человеческого бытия; потребность в проектах не существующего, но желаемого — благодаря способности человека к "опережающему отражению" (П. Анохин); потреб­ность в другом — благодаря моей способности к общению с себе подобным; наконец, потребность в дополнительном ил­люзорном опыте "жизни в воображении" — благодаря нашей способности создавать художественную реальность и жить в ней при ясном сознании ее иллюзорности. Используя снова схематический способ представления сущностных сил чело­века, мы увидим, что система способностей укладывается в уже выявленную структурную матрицу потребностей (см. схему 14):

человек как творец культуры 1 страница - student2.ru

Опыт показывает, что в основании всех способностей че­ловека лежат данные ему от природы — и человечеству, и каждому индивиду — специфические качества — от строения тела, рук, черепа до структуры двухполушарного мозга. Достаточно сопоставить человека, например, с дельфином для того, чтобы стало очевидным: последний, при всех его интеллектуальных данных, обречен на замкнутое существо­вание в природе, в водной стихии и не имел возможности превращения в иное существо — биосоциальное и окультуренное, подобно нашему обезьяноподобному предку, прежде всего потому, что не имел рук и, следовательно, был лишен способности к рукомеслу, к труду. Каждый хорошо знает, что воспитание собственного ребенка' приходится приспосабли­вать к тем "исходным данным", которые он получил от рождения; иногда мы называем эту природную данность "способностями", хотя точнее говорить всего лишь о задат­ках способностей как о некой предрасположенности ребенка к той или иной деятельности, которая превратится в спо­собности только благодаря ее развитию в процессе воспита­ния, а без этого может заглохнуть и никак не определить характер реальной деятельности индивида. Следовательно, способность является природно-кулътурным образованием и зависит не в меньшей степени от воздействия на человека культуры, чем от врожденной его анатомо-физиологически-психической структуры.

Правомерно предположить, что каждая способность чело­века имеет специфичное психологическое обеспечение. К со­жалению, до сих пор в психологической науке не выработано еще сколь-нибудь обоснованное представление о строении человеческой психики. Достаточно сравнить различные обоб­щающие ее описания, которые даются в учебниках, — этот жанр научной литературы представляет уровень достигну­тых в данной области знаний и излагает их хоть и несколько упрощенно, но с необходимой для усвоения расчлененностью и систематичностью — чтобы убедиться, как эмпиричны, произвольны и бессистемны выделяемые авторами способнос­ти и свойства психики: иногда современные психологи при­держиваются восходящего к античной философии и "узако­ненного" в школе Лейбница деления духовных сил человека на мыслительную, эмоциональную и волевую, но чаще всего расширяют этот набор, добавляя те или иные дополнитель­ные психические механизмы, по произвольному выбору ав­тора — например, ощущение, память, воображение или какие-то другие; некоторые ученые разделяют эмотивную сферу на эмоции и чувства, другие выделяют бессознатель­ное, а третьи — и сверхсознательное. Вместе с тем в этих простых перечнях рядополагаемых психических явлений оказываются "забытыми", т. е. пренебрегаемыми как несу­щественные для понимания строения и работы человеческого мозга, то фантазия, то любовь, почти всегда вера и всегда вкус, и эстетический, и художественный. Это объясняется тем, что в психологии еще господствует сложившийся в XIX в. позитивистский подход к психике как к некоей дан­ности, подобной данности физической, химической или био­логической, которую и следует изучать как таковую, отвле­каясь от того, каково ее место и функции в целостной системе — человеческой деятельности, подсистемой кото­рой она является.

Между тем именно значение психики в системе деятель­ности управляющей подсистемой, которой она является, позволяет понять ее строение, рассматривая ее в этой роли (вспомним формулу П. Анохина: "Структура определяется функцией"), т. е. в контексте деятельности, в обусловлен­ности структурой деятельности и, значит, не как природное, а как природно-кулътурное явление, как плод работы окуль­туренного, а не естественного, биологического, "аппарата" — человеческого мозга (именно поэтому психология принадле­жит не к разряду естественных, а к классу гуманитарных наук или, говоря терминами неокантианцев, к числу "наук о культуре").

Для методологических установок современной психологи­ческой науки показателен факт: предпринятая автором этих строк двадцать лет тому назад, в книге "Человеческая дея­тельность", попытка осуществить структурный анализ пси­хики в системном контексте деятельности — попытка пред­варительная, эскизная, но принципиальная в методологичес­ком отношении — не встретила никакого отклика в среде профессиональных психологов, не вызвала желания обсудить сам этот подход к анализу психики. Так и по сей день в обобщающих трудах по психологии психика описывается как цепочка одноуровневых "механизмов", а если они и группи­руются, то по странным, мягко говоря, основаниям; свежий пример — опубликованная в Москве в 1994 г. и рекомендо­ванная Министерством образования в качестве вузовского учебника фундаментальная двухтомная "Психология" Р. Не-мова, в которой описываются последовательно "ощущения и носприятие, внимание, память, воображение, мышление" и причисленная почему-то к "познавательным процессам" речь — данный раздел так и поименован: "Психология дея­тельности и познавательных процессов", тогда как "способ­ности, темперамент, характер, воля, эмоции, мотивация" столь же однолинейно рассмотрены в разделе "Психология личности" (из чего, видимо, следует, что все они формами психической деятельности не являются, равно как и то, что психология деятельности безличностна); вместе с тем ни втом, ни в другом разделах, ни в третьем, названном "Психология человеческих взаимоотношений", нет веры, нет ин­туиции, нет установки, нет вкуса. Видимо, подобное представление о психике неизбежно, пока она рассматривается вне функции управления целостно-разносторонней деятель­ностью человека, т. е. вне культуры

Наши рекомендации