Марфа сказала Иисусу: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой; но и теперь знаю, что, чего Ты попросишь у Бога, даст тебе Бог. Иисус говорит ей: Воскреснет брат твой». 3 страница

— Взгляни, видишь две сплетенные буковки «Р» на колесе? Красиво, правда? Если на День Благодарения полетим к дедушке с бабушкой, выберем место в самолете, откуда турбины видны. И на них те же буковки.

— Красиво! — И она протянула колесо отцу.

— Вот будет у тебя «роллс-ройс», налюбуешься и колесами, и крыльями. И станешь ходить такая важная-важная.

Как скоплю второй миллион, непременно куплю «роллс-ройс». Тогда уж Гейдж — если его начнет в машине мутить — прямо на сиденья из натуральной кожи сможет срыгнуть. ТАК О ЧЕМ ЖЕ ТЫ, ДОЧЕНЬКА, ПРИЗАДУМАЛАСЬ? Напрямик спрашивать бесполезно, не очень-то девочка любила откровенничать. И черта эта очень нравилась отцу.

— Пап, а мы богатые?

— Нет, но и с голоду не умрем.

— А Майкл Бернс в школе говорит, все врачи богатые.

— Скажи своему Майклу Бернсу, что многие врачи лет за двадцать и могут разбогатеть… только не заведуя университетским лазаретом. Нужно стать хорошим специалистом в одной области: гинекологом, например, ортопедом или невропатологом. Тогда разбогатеешь быстрее. А таким, как я, долго богатства не скопить.

— А почему ты не станешь спицилистом?

Луис задумался: было время, когда ему надоело мастерить военные самолеты, потом — немецкие «тигры» и самоходные орудия; вдруг (как сейчас казалось — в одночасье) он счел, что собирать корабли в бутылках — глупое занятие. А понравилось бы ему всю жизнь выискивать у детишек деформацию стопы или, натянув тонкие резиновые перчатки, копаться в женском влагалище, нащупывая спайки и опухоли?

— Нет, не понравилось бы, — твердо ответил он себе.

В кабинет заглянул Чер. Зорким зеленым глазом окинул комнату, нашел, что все в порядке, прыгнул на подоконник и задремал.

Элли посмотрела на него и неожиданно нахмурилась. С чего бы? Обычно во взгляде ее читалось столько любви, что сердце сжималось. Она обошла комнату, оглядела модели и почти что равнодушно сказала:

— Как много могил на Кошачьем кладбище.

АХ ВОТ В ЧЕМ ДЕЛО, подумал Луис, но не обернулся, продолжал прилаживать фары к «роллс-ройсу».

— Да, порядком. Сотня, а то и больше.

— Пап, а почему звери не живут долго, как люди?

— Почему ж, некоторые и дольше живут. Слоны, например. А морские черепахи такие старые попадаются, что люди даже не в силах определить их возраст… а может, просто не верят, что столько живут.

Но хитрая Элли на уловку не попалась.

— Слоны и черепахи дома не живут. А вот собаки да кошки быстро умирают. Майкл Бернс говорит, что для собаки один год, как девять для людей.

— Семь, — механически поправил Луис. — Вижу, куда ты клонишь. А в чем-то ты права. Собака в двенадцать лет считается старой. Есть такой процесс в организме — обмен веществ. Он, как часы, отмеряет наше время. Но и в другом, конечно, важен. Например, некоторые люди — как наша мама — могут есть вдоволь и не полнеют, другие же, вроде меня, сразу жиром обрастают, стоит лишний кусок проглотить. А это тоже — обмен веществ. У каждого он свой, особенный. У людей проходит медленнее, у собак — быстрее. Мы в среднем доживаем до семидесяти двух лет, и поверь, это немалый срок.

Тревога не покидала Элли, и Луис заставлял себя говорить искреннее и убедительнее. Ему исполнилось тридцать пять, и, казалось, все эти годы промелькнули, как дуновение ветерка.

— А у морских черепах, — продолжал он, — обмен веществ еще мед…

— А у кошек? — перебила его Элли.

— Кошки живут примерно столько же, сколько и собаки, — покривил душой Луис. У кошек жизнь бурная, хищная, и часто их поджидает кровавая преждевременная смерть. И до «положенных» лет мало кто доживает. Вот Чер. Сейчас он мирно дремлет на подоконнике, по ночам забирается к дочке в постель, красивый и игривый, как котенок, этакий большой пушистый клубок. Но однажды Луис видел, как Чер охотился за птицей с перебитым крылом. Зеленые глаза горели азартом и — Луис готов поклясться! — жестоким упоением. Кот редко убивал свою добычу, разве что однажды — большую крысу, пойманную, очевидно, между их и соседским домом. Наигрался с ней Чер вдоволь, изодрал в клочья, живодер. Рейчел, уже шесть месяцев беременная Гейджем, не выдержала, убежала в ванную — ее вытошнило. Какова у хищников жизнь, такова и смерть. То кота поймает собака и остервенело разорвет на куски, не в пример глупым вислоухим героям мультфильмов, которые без толку и злобы гоняются за извечными врагами. То более удачливый соперник перегрызет глотку. То проглотит, несчастный, отравленную приманку. То попадет под машину. Кошки — гангстеры в мире домашних тварей, закон им не писан, ни в жизни, ни в смерти. А сколько кошек гибнет во цвете лет при пожарах!

Но обо всем этом вряд ли стоит рассказывать пятилетней дочери, впервые задумавшейся о смерти.

— Ведь нашему Черу только три года, тебе пять. Ты кончишь школу, поступишь в колледж, а он еще будет с нами. Видишь, как долго.

— И совсем не долго. — Голос у Элли дрогнул. — Ни капельки не долго.

Луис наконец оторвался от работы — хватит притворяться! — и поманил дочку. Та подошла, села к нему на колени. До чего ж она красива, особенно сейчас, когда горюет. Какая у нее смуглая кожа. Тони Бентон, врач-коллега из Чикаго, прозвал ее индейской принцессой.

— Будь моя воля, малышка, я бы Черу лет сто отпустил. Но я жизнью не распоряжаюсь.

— А кто распоряжается? — тут же спросила она и с открытой издевкой сама же ответила: — Наверное, Бог.

Потешно у нее это получилось, но Луис не засмеялся, разговор зашел о серьезном.

— Бог или Высший Разум, судить не берусь. Просто каждому отмерено время. А какое — знать не дано.

— Не хочу, чтобы Чер на этом кладбище лежал! — со слезами в голосе воскликнула Элли. — Не хочу, чтобы Чер умирал! Это мой кот, а не Бога! Пусть Бог заведет себе кота и командует. Пусть что хочет, то и делает с ним и с другими старыми кошками. А Чер — мой! Мой!

На кухне послышались шаги, в кабинет заглянула встревоженная Рейчел. Элли плакала, уткнувшись в отцовскую грудь. Ей воочию представился ужас смерти, ее безобразный лик. Раз горю не помочь делами, можно хоть залить слезами.

— Элли, ну, успокойся. — Луис принялся укачивать дочку. — Ведь Чер жив, с нами, вон он, сидит.

— А вдруг умрет? — всхлипнула она. — А вдруг?

Луис все качал и качал девочку, гадая, о чем она плачет: о неотвратимости смерти, о том, что перед ней бессильны даже детские слезы, или о ее непредсказуемости. А может, у Элли, как у всякого человека, проснулась чудесная и страшная способность преобразовывать символы в умозаключения, когда прекрасные, когда высоко-благородные, а когда и беспросветно-ужасающие. Ведь если все звери умирают и их хоронят, значит, и Чер умрет.

ВДРУГ?

И его похоронят; а раз такое может случиться с котом, значит — и с папой, и с мамой, и малышом-братишкой. Самой Элли смерть виделась довольно смутно, а вот Кошачье кладбище — отчетливо. И безыскусные «памятники» можно потрогать, это уже не придумка, а действительность.

Конечно, можно и сейчас солгать ребенку, ведь солгал же он, говоря о кошачьих летах. Но ложь запоминается. И потом неизбежно всплывет, например, в характеристиках, которые дети по заведенному обычаю составляют на своих родителей. Так, его собственная мать однажды солгала ему, причем вполне безобидно: сказала, что женщины находят детишек в росистой траве поутру. И тем не менее Луис так и не простил ни матери (за то, что солгала), ни себе (за то, что поверил).

— Родная моя, так устроена жизнь.

— Плохо устроена! — воскликнула Элли. — Очень плохо!

Ну что ей ответить?!

Она снова заплакала. Но не беда. Слезы скоро уймутся, и это будет первым шагом к признанию истины, окончательному и бесповоротному.

Обнимая дочку, он слушал колокола, зовущие верующих на воскресную службу. Звон летит над полями все дальше и дальше. Элли притихла. И Луис не сразу сообразил, что вслед за своим котом уснула и хозяйка.

Он отнес дочь в спальню, уложил в кровать, вернулся вниз, заглянул на кухню. Рейчел замешивала тесто для пирога. Рассказал об утренних горестях дочки. Что это на нее нашло вдруг?

— Да, на нее не похоже. — Рейчел, управившись с тестом, отставила миску в сторону. — Но она, по-моему, всю ночь не спала. Возилась, ворочалась. Около трех утра Чер запросился на волю. Он всегда просится, когда Элли беспокойно спит.

— С чего бы ей…

— Сам знаешь, с чего! — рассердилась Рейчел. — Из-за этого чертова кладбища! Как ей не расстроиться! Она вообще кладбищ не видела, и конечно… расстроилась. Вряд ли я объявлю твоему другу Джаду Крандалу благодарность за ту прогулку.

ВОТ СРАЗУ ОНА ЕГО МНЕ В ДРУЗЬЯ ЗАПИСАЛА.

Луиса это и рассмешило и огорчило.

— Ну что ты, Рейчел!

— И я не хочу, чтобы Элли туда ходила!

— Джад ведь сказал, что если держаться тропы, то не опасно.

— Не в тропе дело. Сам прекрасно знаешь! — отрезала жена, схватила посудину с тестом и остервенело снова принялась месить. — Все дело в кладбище. Не место это для прогулок. Мало ли что туда ребятишки ходят за могилами ухаживать… Жуткое место! Там и болезнь любую подцепить можно. А я хочу видеть дочь здоровой!

Луис слушал и ушам своим не верил. Ему всегда казалось (причем небезосновательно), что уважительное отношение к тайному объединяло его с женой, скрепляло их супружество, в то время как то и дело приходили вести о разводах их друзей. А тайное в их жизни, хотя до конца и не осознанное, заключалось вот в чем: оба чуяли, что где-то, у начала начал, нет даже такого понятия, как супружество, союз; каждая душа сама по себе, живет вопреки всем доводам разума. Но это тайна, в нее нельзя проникнуть. И как бы хорошо один супруг ни знал другого, все равно изредка натыкаешься на стену непонимания или падаешь в бездну пустых обид. И уж совсем редко (слава Богу!) встречаешь полную отчужденность — так порой самолет проваливается внезапно в воздушную яму: вдруг замечаешь в близком человеке не свойственные ему до сих пор взгляды или отношения, иной раз такие чудные, что начинаешь беспокоиться за душевное благополучие супруга. И тогда, если дороги семья и покой, напоминаешь себе: сердятся одни лишь дураки, уверенные, что можно познать другого человека.

— Дорогая! О чем ты! Ведь это всего-навсего Кошачье кладбище!

— То-то Элли плакала навзрыд минуту назад. — Рейчел ткнула мешалкой в сторону детской. — Для нее это не просто кладбище! Душа у нее не скоро заживет. Нет уж, больше я ее туда не пущу. И дело не в тропе — она не собьется! — а в самом проклятом месте. Ведь Элли уже думает, что и Чер скоро умрет.

На миг Луису показалось, что он все еще беседует с дочерью: она встала на ходули, надела материно платье, ее лицо — точно резиновую маску — очень умное, с очень характерным выражением угрюмства и затаенной боли.

Нет, нельзя смолчать, нужно как-то объяснить, ведь это важно, нельзя просто учтиво кивнуть, да, мол, это — тайна, это — непознаваемо. Нужно объяснить, потому что жена в упор не видит чего-то важного и большого, наполняющего всю жизнь. Да и можно ли увидеть, когда нарочно зажмуриваешься.

— Рейчел, но ведь Чер и впрямь когда-нибудь умрет.

Жена сердито взглянула на него.

— Дело совсем не в этом, — чеканя каждое слово, сказала она, будто разговаривала с умственно отсталым ребенком, — Чер не умрет ни завтра, ни послезавтра…

— Я пытался объяснить…

— …ни через два дня, ни через два года, будем надеяться.

— Дорогая, но как можно с уверенностью говорить…

— Можно! — перешла на крик Рейчел. — Потому что ему у нас хорошо! И вообще никто в этом доме и не думает пока умирать. Так нужно ли доводить до слез малышку?! Ей долго еще не понять.

— Послушай, Рейчел…

Но слушать-то она и не собиралась. Ее словно прорвало:

— Так тяжело, когда рядом смерть! Умирает ли любимая собака, кто из родных или друзей — тяжело! А тут на тебе: туристам на обозрение — спешите видеть! — лесное звериное кладбище… — По щекам у нее покатились слезы.

— Ну, Рейчел. — Он хотел было обнять жену, но та сбросила его руки.

— Ай, да что там говорить! Мои слова для тебя что мертвому припарка.

Луис вздохнул.

— Мне сейчас кажется, будто я в огромную мясорубку попал, — улыбнулся он, надеясь на ответную улыбку. Но жена неотрывно смотрела на него, гневный огонь в глазах не угасал. Да, она не просто рассердилась, она сейчас вне себя от ярости. — Рейчел, — неожиданно заговорил он, — а как тебе сегодня спалось? — И поразился собственным словам.

— Ну и ну! — презрительно фыркнула она и отвернулась, в глазах мелькнула обида. — И это спрашивает умный человек! Что тут сказать?! Ты не меняешься, Луис! Так всегда: если не заладилось, виновата, конечно, Рейчел! Она эмоционально возбудима, и у нее очередной срыв!

— Ты несправедлива.

— Разве? — Она со стуком переставила миску с тестом подальше. Поджав губы, взяла красивую фигурную посудину для пирога, принялась мазать маслом.

Луис, набравшись терпения, сказал:

— Ребенок хочет узнать о смерти. Что же в этом страшного? А слезы — так это ее естественная реакция…

— Ну еще бы! Конечно, естественная! Оплакивать своего живехонького кота!

— Перестань! — оборвал ее Луис. — Чепуху городишь!

— Да я вообще не хочу больше этой темы касаться.

— А придется, — теперь не сдержался уже Луис. — Ты выговорилась, так послушай меня.

— Все равно, туда Элли больше не пойдет! И хватит об этом!

— Элли, между прочим, еще в прошлом году узнала, откуда берутся дети, — словно не слыша, продолжал Луис. — Помнишь, мы купили книгу о семье и разобрали ее с Элли. И ты согласилась: дети должны знать, как появляются на свет.

— Совсем другое дело!

— А вот и не другое! — грубо перебил жену Луис. — Когда я с ней в кабинете говорил о коте, вспомнилась мать, как она лапшу мне на уши вешала. Я спросил, откуда берутся дети. Вовек этой лжи не забуду. Дети вообще родителям неправды не спускают.

— Какое отношение это имеет к Кошачьему кладбищу! — снова взорвалась Рейчел, а взгляд был еще красноречивее. СРАВНИВАЙ И ДОКАЗЫВАЙ ХОТЬ ДО УТРА, ХОТЬ ДО ПОСИНЕНИЯ МЕНЯ УБЕЖДАЙ — НЕ УБЕДИШЬ!

Однако он попытался:

— О рождении она уже знает; увидела кладбище, так пусть узнает и о конце жизни. Это естественно. Естественнее и не придумать…

— Замолчи сейчас же! — заорала вдруг Рейчел, именно заорала. Луис даже вздрогнул от неожиданности, задел локтем пакет с мукой, свалил на пол, просыпал, взметнулось белое облачко.

— Черт бы ее побрал! — помрачнел Луис.

Наверху в спальне заплакал Гейдж.

— Молодец! Вот и малыша разбудил, — сквозь слезы проговорила Рейчел. — Спасибо за тихое мирное воскресное утро. — И направилась к сыну. Луис положил ей руку на плечо.

— Хорошо. Тогда ответь мне на один вопрос. Как врач, я допускаю, что всякое может случиться с любым живым существом. Ты сама будешь объяснять дочери, что произошло с котом, случись тому взбеситься или заболеть лейкемией — а кошки ей подвержены, как ты знаешь, или его задавит машина? Ты хочешь ей сама все растолковать?

— Пусти! — прошептала, нет, почти прошипела Рейчел. Гнева в голосе поубавилось, преобладали обида и смятение. НЕ ХОЧУ ОБ ЭТОМ ДАЖЕ ГОВОРИТЬ И ТЫ МЕНЯ НЕ ЗАСТАВИШЬ — вот что прочитал в ее взгляде Луис. — Пусти! Мне надо к Гейджу.

— Да, пожалуй, именно ты объяснишь все, как надо. Скажешь: «Об этом не говорят, приличные люди об этом помалкивают, хоронят…» тьфу, черт! «Хоронят» не говори, скажи, «скрывают», а иначе нанесешь девочке душевную травму.

— Ненавижу! — Она вырвалась и отступила. Как всегда, он пожалел о своих словах и как всегда — слишком поздно.

— Ну, Рейчел…

Она заплакала пуще прежнего.

— Оставь меня в покое! Хватит! Высказался!

На пороге обернулась — слезы все катились и катились по щекам.

— Лу, я не хочу и не буду больше заводить подобные разговоры при Элли. Учти. И ничего естественного в смерти нет. Ничего! И ты, как врач, должен это знать.

Круто повернулась — и была такова. Луис остался на кухне, где, казалось, еще жили отзвуки пронесшейся ссоры. Достал щетку из кладовки, подмел пол, задумавшись над последними словами жены: как же разнятся их взгляды и как долго оба этого не замечали. Именно как врач, он знал, что, помимо рождения, смерть — самое естественное явление на белом свете. Не испытания, не ссоры, не войны, не процветание и упадок. Лишь стрелки часов да таблички на могилах, и надписей уже не разобрать — вот оно, безостановочное время. Даже морские черепахи и могучие секвойи рано или поздно прощаются с жизнью.

— Бедная Зельда! — сказал он вслух. — Господи, до чего ж ей, наверное, было тяжело умирать.

На деле вопрос-то в другом: пустить все на самотек или вмешаться, все объяснить? Он вытряхнул муку из совка в мусорное ведро, припудрив пустые банки, старые коробки.

— Ну что, Элли не очень расстроилась? — спросил Джад Крандал.

Удивительно, уже в который раз старик попадает в точку бесцеремонными и не всегда приятными вопросами, словно чувствует, где самое больное место, подумал Луис.

Они с Джадом и Нормой сидели на веранде Крандалов, коротая нежаркий вечер не за привычным пивом, а за ледяным чаем.

На шоссе после рабочего дня было много машин, люди спешили по домам, как знать, не последние ли хорошие деньки дарит осень. Завтра начинается настоящая работа и у меня, подумал Луис. Вчера и сегодня в университет съезжались студенты. Оживали общежития, встречались после летней разлуки друзья, начались привычные и неизбежные сетования: дескать, опять по восемь часов высиживать на лекциях, опять в столовке будут плохо кормить. Весь день Рейчел была с ним холодна, точнее сказать, примораживала каждым взглядом. Он пошел навестить соседей, зная, что когда вернется, жена будет уже спать, положив рядом на середину Гейджа, чтоб он, не дай Бог, не свалился на пол. Мужнина половина постели будет белеть безжизненной пустыней.

— Так я говорю, Элли не очень…

— Простите, — смутился Луис, — отвлекся. Да, немного огорчилась. А как вы догадались?

— Сколько ребятишек перед нашими глазами-то прошло. Правда, Норма? — Джад взял жену за руку и тепло улыбнулся.

— И не сосчитать, — поддакнула Норма. — Детей мы любим.

— Частенько Кошачье кладбище для них — первая встреча со смертью, — продолжал Джад. — Одно дело — телевидение. Дети понимают, что там все понарошку или как, например, в старых вестернах, что у нас в кинотеатре по субботам крутят. Люди — хвать за грудь или живот и валятся наземь. А то, что на нашем холме — вот оно, можно потрогать, куда убедительнее, чем телевидение или кино, вместе взятые.

Луис кивнул. ВЫ БЫ ЖЕНЕ МОЕЙ РАССКАЗАЛИ.

— Некоторых, правда, почти не задевает, во всяком случае, по лицам не скажешь. Зато другие как редкую марку или монетку берегут воспоминания. Возвращаются к ним. Мучаются. Но все потом проходит. Правда, кое у кого… Норма, ты помнишь сынишку Холлоуэев?

Старушка кивнула. В стакане у нее постукивали кубики льда. Очки висели на цепочке на груди. Проходящий грузовик резанул светом фар, и цепочка сверкнула серебром.

— Его мучили кошмары… Мертвецы, восстающие из могил, и тому подобное. Потом у него умерла собака — отраву какую-то съела, так все решили, верно, Джад?

— Да, люди говорили вроде так. Это в двадцать пятом было. Билли и десяти лет не сравнялось. Вырос, в политику ударился, захотел сенатором стать. В Конгрессе свою кандидатуру выставлял, да голосов недобрал. Это еще до корейской войны было.

— Так вот, он с друзьями решил похоронить собаку, — вспоминала Норма. — Беспородная она, так родители противились из-за его кошмаров. Но все образовалось. Двое ребят постарше даже гроб сколотили, верно, Джад?

Джад кивнул, отпил ледяного чаю.

— Звали их Дин и Дана Холл. Вот они с Билли дружили. И еще один паренек, не помню уж, как звали, кажется, из семьи Бауи. Они еще недалеко от Центральной магистрали жили в старом доме Броккетов. Помнишь, Норма?

— Да! Да! — воскликнула та, словно речь шла о вчерашнем дне. — Точно, кто-то из Бауи. То ли Алан, то ли Берт.

— А уж не Кендал ли? — подсказал Джад. — Помню, они все спорили, кому нести гроб. Хотелось всем, а гроб-то маленький, двоим-то нечего делать. Дана с Дином, помню, говорили, что раз они гроб мастерили, им и нести, а еще потому, что они близнецы, вроде больше подходят. Билли возразил: они, мол, собаку плохо знали, а нести должны только самые близкие друзья, а не просто плотники… — Джад с Нормой рассмеялись. Луис лишь сдержанно улыбнулся.

— Чуть не подрались ребята. И тут Менди Холлоуэй, сестра Билли, притащила четвертый том Британской Энциклопедии, — продолжал Джад. — Ее отец был единственным врачом окрест и единственным, кто мог позволить себе такое издание.

— У них и электричество в доме у первых появилось, — вставила Норма.

— В общем, так: летит восьмилетняя кроха, мчится со всех ног, никакие тормоза не удержат, юбчонка — парусом. И в руках — толстенная книга. А Билли и малыш Бауи — все-таки, наверное, Кендал, он еще потом в 1942-м разбился в тренировочном полете в Пенсаколе — так вот, они чуть не подрались с близнецами Холл, и все из-за того, кому нести разнесчастного пса на кладбище!

Луис невольно улыбнулся, а потом и вовсе засмеялся. Тягостное, напряженное состояние после ссоры с Рейчел проходило.

— «Погодите! Погодите! Посмотрите в книге!» — это им кроха-то кричит. Ишь, чертовка…

— Опять, Джад? — Норма укоризненно посмотрела на мужа.

— Прости, дорогая. Увлекаюсь и за рассказом не замечаю, ты же знаешь.

— Боюсь, знаю слишком хорошо.

— И, представляете, малышка открывает том прямо на слове ПОХОРОНЫ. Там, значит, изображена королева Виктория, как ее провожают в последний путь, и у гроба с каждого боку человек по сорок пристроилось. Некоторые корячатся, несут, а остальные, знаете, во всяких там стародавних нарядах стоят, как рысаки на ипподроме, ждут, когда старт дадут. А Менди и говорит: «В похоронах важной особы может участвовать любое количество людей. Так в книге написано».

— И все разрешилось? — спросил Луис.

— Представьте себе, да! К ним еще человек двадцать присоединилось — чем не королевские похороны, разве что одеты все попроще. Менди там за главную: построила всех, каждому по цветку сунула, кому одуванчик, кому маргаритку, кому — венерин башмачок. И повела. Вот кому в политику-то надо. Бьюсь об заклад, Менди в Конгресс США запросто бы попала. — Джад усмехнулся, покачал головой. — И знаете, у Билли с тех пор все кошмары кончились. Погоревал он о собаке, а жизнь-то свое берет, все проходит. Так же и у нас, у взрослых.

Луису сразу вспомнилась истерика жены.

— У Элли тоже пройдет. — Норма вздохнула, уселась поудобнее. — Вы, небось, думаете, мы только о смерти и разговариваем. Мы с Джадом еще поскрипим маленько, накаркивать смерть не собираемся…

— Да Бог с вами! — не удержался Луис.

— …Но все же приятно, что мы с Беззубой на «ты». Теперь почему-то не говорят о смерти, то ли стыдятся, то ли боятся. Даже по телевизору похорон не показывают, может, опасаются детям навредить, они ведь впечатлительные. И гробы сейчас на похоронах уже закрыты, ни увидеть покойника в последний раз, ни попрощаться толком. Словно людям хочется поскорее забыть об умершем. Странно. Зато по телевизору чего только не насмотришься, особенно по этому, кабельному. — Джад откашлялся, взглянул на Норму. — То, что раньше стыдились показывать, теперь на всеобщее обозрение выставляют. Занятно, как из поколения в поколение меняются взгляды.

— Вы правы, — кивнул Луис.

— Ну, мы-то с Нормой — осколки старых времен, — едва ли не виновато сказал Джад. — Тогда к смерти спокойнее относились. Помню, после войны эпидемия лихорадки пронеслась, ни малых детей, ни беременных — никого не щадила. Теперь доктора ровно чародеи: махнут волшебной палочкой, и болезни как не бывало. Во времена нашей с Нормой молодости, если у человека рак, почитай, он к смерти приговорен. В двадцатые годы ведь облучением не лечили. Скольких с той поры смерть унесла. — Он помолчал, потом заговорил снова: — Смерть нам другом, а не врагом была. У моего брата Пита в девятьсот двенадцатом аппендицит лопнул и гной растекся внутри — в президентах у нас Тафт, кажется, ходил. А было Питу четырнадцать лет, и лучше него в городе бейсболиста не сыскать. В наши дни, чтоб смерть понять, в колледже не надо было учиться. Смерть всегда рядом. Заглянет в дом, посидит за столом, иной раз даже за задницу ущипнет — помни, мол!

Сейчас Норма не стала корить мужа за грубое слово, лишь молча кивнула.

Луис встал, потянулся.

— Пора домой. Завтра трудный день.

— Да, завертится у вас карусель, что и говорить. — Джад тоже поднялся. Видя, что и Норма пытается приподняться, помог ей. Сморщившись от боли, она встала.

— Сегодня похуже? — спросил Луис.

— Терпимо.

— Ляжете в постель, постарайтесь прогреть больное место.

— Хорошо. Да я так и делаю обычно. Луис… не беспокойтесь об Элли. У нее скоро появится много новых друзей, она забудет о кладбище. Потом, глядишь, отправятся туда ватагой, подновят надписи, расчистят тропу, может, посадят цветы. Иной раз на них находит, добрые чувства берут верх. И тогда, увидите, Элли совсем иначе отнесется к смерти. Мало-помалу они тоже перейдут на «ты».

ЕСЛИ НЕ ВОСПРЕПЯТСТВУЕТ МОЯ ЖЕНА.

— Приходите завтра вечерком, расскажете, как прошел день, — предложил Джад. — Я вас заодно в картишки обыграю.

— Меня так просто не возьмешь. Я вас перехитрю: подпою сначала.

— Док, — с серьезным лицом проговорил Джад, — в тот же день, когда вам удастся перехитрить меня в картах, я отыграюсь в чем-то другом.

И, засмеявшись, Луис повернул к дому, терявшемуся в осенних сумерках.

Рейчел уже спала, Гейдж свернулся клубочком у нее под боком. Даже во сне, казалось, мать защищает ребенка. Ничего, скоро она перестанет сердиться, случались ведь и раньше размолвки, и в отношения вкрадывался холодок, правда, такой серьезной еще не было. Он и грустил, и сердился, и тосковал об утраченном мире, хотел вернуть его, но не знал как, да и ему ли делать первый шаг к примирению? Да и есть ли в этом смысл? Все равно что дуть против ветра. Не забыть всех ссор, скандалов, хотя немногие сравнятся с нынешним, вспыхнувшим из-за вопросов Элли и ее слез. А много ль таких размолвок нужно, чтобы семейная жизнь претерпела существенные изменения? И вот, читаешь в газете о разводе не кого-либо из друзей, а о своем собственном.

Он разделся, завел будильник на шесть утра. Принял душ, вымыл голову, побрился, проглотил таблетку от изжоги (что-то после ледяного чая Нормы начал пошаливать желудок), почистил зубы. А может, изжога стала донимать его потому, что он дома; потому, что в постели Рейчел отгородилась от него сыном. Самое важное — границы, вспомнилась ему фраза из университетского учебника истории.

Вроде все сделано, можно и спать ложиться, но сон не шел. Что-то внутри щемило. Вспомнились два прошедших дня. Он лежал, прислушиваясь к дыханию жены и сына, ровному, почти одновременному. ГЕН. ПАТТОН… ХАННА, ЛУЧШАЯ СОБАКА НА СВЕТЕ… МАРТА, ЛЮБИМАЯ КРОЛЬЧИХА… Элли плачет и гневается: не хочу, чтобы Чер умирал!.. Это мой кот! Пусть Бог заводит себе кота… Рейчел — тоже сердится: ты, как врач, должен знать… Норма Крандал: похоже, люди хотят поскорее забыть… И Джад — голос у него тверд и уверен, голос далекого прошлого… Иногда смерть сидит с вами за столом, иной раз даже за задницу ущипнет.

Голос старика сливался с голосом матери Луиса, она рассказывает сыну, откуда берутся дети, лжет четырехлетнему мальчику… говорит ему правду лишь в двенадцать лет, когда погибла в автомобильной катастрофе его двоюродная сестренка Рути. Один балбес, увидев ключи в кабине грузовика, решил покататься, но, запустив мотор, не сумел остановить и смял в лепешку машину отца Рути вместе с девочкой. На лице у нее остались лишь царапины. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТОБЫ ОНА УМЕРЛА, все твердил Луис, когда мать сказала ему правду. Он понимал слово «смерть», но тогда не чувствовал смысла. КАК ЭТО — УМЕРЛА? О ЧЕМ ТЫ ГОВОРИШЬ? И потом мелькнула мысль: А КТО ЖЕ ЕЕ ПОХОРОНИТ? Дядя Карл сам был гробовщиком, но чтобы он… Нет, невозможно. Страх нарастал, и он уцепился за эту мысль, как утопающий — за соломинку. Ничего важнее на свете нет! Вроде известного: а кто же бреет брадобрея?

«Наверное, Донни Донахью», — ответила мать.

Глаза у нее красные, то ли заплаканные, то ли просто очень усталые. А может, ей нездоровится. Донни — дядин лучший деловой партнер.

— Ох, Луис… Бедная малышка Рути… Как, наверное, она мучилась… Помолись за нее, Луис, молись вместе со мной, помогай мне.

Они встали на колени прямо на кухонном полу и принялись молиться. И молитва помогла Луису осознать произошедшее: раз мать просит о душе девочки, значит, тело ее больше не живет. Не успел он закрыть глаза, как ему привиделась Рути. Вот она пришла к нему на тринадцатилетие, пустые глазницы, а глаза, как на ниточках, болтаются на щеках, некогда рыжие волосы покрылись серой плесенью… Но видение это вызвало у него не отвращение и страх, а тоску и любовь…

И он кричал от боли, которой душа его раньше не знала: МАМА! ОНА НЕ МОЖЕТ УМЕРЕТЬ! НЕ МОЖЕТ! ВЕДЬ Я ЕЕ ЛЮБЛЮ!

И тихий ответ матери также дал толчок его воображению: пустые, словно мертвые поля под ноябрьским небом, опавшие розовые лепестки, уже побуревшие и загнувшиеся по краям, пустые озерца, заросшие осклизлыми водорослями. Всюду гниение, распад, прах.

— Да, мой дорогой, очень жаль, но ничего не поделать, Рути с нами больше нет.

Наши рекомендации