Умирать не страшно, не видеть тебя страшнее». 5 страница

Про молитву

Когда стол был накрыт, и мама Михаль выдала мне какую-то вязаную шапочку «кипу» я вдруг, ощутил беготню мурашек по телу. Свет был притушен. В воздухе летало ощущение едва уловимой тайны.

Моя девушка сидела рядом и сжимала ладонь, разделяя оставшееся тепло со мной. У южных людей тепла больше.

- Феликс, - обратилась Рони. – Каждый раз мы встречаем Шаббат молитвой. Я не буду настаивать, - улыбнулась она. – Но мы с Михаль будем рады, если ты прочитаешь ее вместе с нами.

Про предосторожность

Половину вечера мы посвятили всяким развлечениям. Рони с большой гордостью рассказывала про Израиль, наверное, добрую половину всего времени, что я был у них.

Иногда она спрашивала, и ее расспросы вгоняли в краску и меня и ее дочь. Скажем так:

- Ну. Вы предохраняетесь?

- Э! – Михаль даже подавилась, а я почему-то покраснел так сильно, что почувствовал, как загорелись мои уши. - Ма! Хватит. Ты меня смущаешь, - потом быстро перешла на иврит, а он для меня оказался какой-то тарабарщиной.

- Что случилось? Я мать и должна знать все про свою дочь. Не будь глупой, - засмеялась Рони, а потом якобы незаметно пояснила мне. – Стесняется.

- Мама, - моя подруга чуть не завизжала, что меня сильно развеселило. Всегда мечтал увидеть, какого цвета становится смуглая кожа, когда краснеет. Красного.

- Ладно-ладно, не кричи, - Рони хлопает меня по плечу.

Потом был просмотр немереного количества фотографий, маленькой Михаль, целой кучи фотографий… кучи фотографий. И такой же кучи в комнате моей девушки.

- Ты никогда не говорила, что увлекаешься фотографиями, - напомнил, разглядывая работы Михаль.

- Ты никогда не спрашивал, - она замерла, свесив надо мной голову и с нетерпением ожидала, когда я оглашу свое мнение.

В фотографиях мои познания ничтожно малы, да в принципе, как и в любой другой отрасли, однако, то, что я видел, было превосходно. Пойманная жизнь, переданные чувства и смех, и грусть. Без всякой постановки, без моделей. Никто не старался позировать для Михаль, а занимался своим привычным делом. Например, парень с букетом цветов, ожидающий опаздывающую девушку. На его лице волнение, немного страха вперемежку с легкой влюбленностью. Он еще не знает, что ему ожидать от этого свидания, он еще не решил будет ли встречаться с ней и дальше.

Или играющий на улице ребенок. Счастливый, не имеющий и малейшего понятия о враждебности мира. Ребенок не знает ни о болезнях, ни о лейкемии, просто веселится. И он даже не задумывается насколько это важный момент в его жизни, так спокойно играть.

- Ну, как тебе? – Михаль нависает надо мной, пока я сижу на ее диване и рассматриваю фотографии.

- По-моему, это замечательно, - отвечаю, почему-то затаив дыхание.

Что можно ожидать от такого расклада – ты, молодой парень, дома у своей подруги, вы наедине. Где-то на первом этаже ее мама читает книгу, попивая вино из бокала и ей совсем нет дела до нас. В комнате Михаль много разных подушечек и огромное зеркало, прямо напротив большой кровати. На стене плакаты любимых рок-групп, которым я завидую, потому что они каждый день видят со своих настенных пьедесталов как Михаль просыпается, протирает глаза. Они видели ее в разных позах и настроениях, счастливую и грустную, но главное здоровую.

В ее комнате все пахнет ей. Было бы, конечно, странно пахни тут скипидаром или навозом. Но этот запах меня возбуждает, вокруг летает химия. Чувствую напряжение в штанах. Да что уж, буду говорить прямо: - «У меня встал!» не на шутку. И по всем законам фильмов о любви мы должны уложиться прямо здесь и сейчас, отдаться в руки любви и счастья. Но пора уже привыкнуть, это не фильм, это жизнь. Мы оба очень устали. Обоим больно…

- Феликс я… пока не готова, - говорит Михаль, как бы прочитав мои мысли. – Прости.

Наверное, я глупец. Скажи мне так любая другая девица, давно бы ее послал с замечаниями: «Какого черта ты делаешь? Я уже возбудился, а ты не можешь? Да пошла ты». Или был глупцом, раз так говорил. Скорее всего, очень люблю Михаль раз отвечаю:

- Я подожду, ты не должна отчитываться.

Про праздники

С каждым днем я вижу в себе смерть. Она зарождается внутри и растет ежеминутно. Устанавливает позиции в моем теле, завоевывая отдельные органы и чувства. Вот, например вера уже страдает. А любовь и надежда крепнут.

С каждым днем я становлюсь все слабее. И это раздражает, потому что ощущаешь себя каким-то дураком. Но до сих пор ищу границу, между «хочу» и «не хочу»! Мне так страшно умирать, не поняв до конца жизнь. Не знаю, хочу ли я, что-то делать: прочитать какую-нибудь книгу, а может написать книгу, посмотреть фильм или сняться в кино и так далее. Или же наоборот ничего из перечисленного, только ежедневно увядать.

Нужно ли приниматься за длительную работу, когда понимаешь, что не окончишь ее? Это только великим композиторам или актерам позволительно, когда они умирали, а их недоделанные вещи славились потом на весь мир.

Но я не Моцарт, а мое последнее дело – не «Реквием». Сомневаюсь, что Моцарт вообще подразумевал о своей внезапной кончине, мне же было выделено предостаточно времени, чтобы переосмыслить, взвесить «за» и «против».

Потому и сижу, смотрю в окно на голую ветку и ни о чем кроме нее не думаю. За моей спиной стена истыканная точками, которые лишний раз напоминают о безыдейности моего существования.

Встаю. Спускаюсь вниз, прохожу мимо дремлющего на диване отца, на полу возле него разбросаны газетные листы. «Скончался лидер КНДР Ким Ир Чен» - пестрит заголовок, а под ним фотография вождя корейцев.

Направляюсь прямиком к кухне. Запах горохового супа-пюре, моего любимого, возвращает на мгновение к уюту, но быстро улетучивается, оставляя тело полым.

Мама неторопливо помешивает в кастрюле и смотрит какое-то ток-шоу.

Она не задумывается о Киме, потеря лица Северной Кореи ее ничуть не тревожит.

- Феликс, проголодался сынок? – с заботой спрашивает она, обратив на меня внимание.

Я покорно киваю, хотя совершенно не голоден. Мама не жалеет и наливает полную тарелку, достает хлеб и садится рядом.

Глотаю через не хочу, тошноту и слабость.

Мама листает каналы и останавливается на новостях, где ведущая с приятным лицом сообщает:

- Похороны Ким Чен Ира состоятся 28 декабря в Пхеньяне. Пост лидера страны возьмет его сын Ким Чен Ын.

И тут, выносит, примерно так же как в тот день, когда я увидел Троя с гипсом на руке. Будто отстраняюсь от происходящего, потому наблюдаю за собой со стороны. Оцениваю, делаю выводы и неодобрительно качаю головой в разные стороны.

Мама с гордостью, и с плохо скрываемым горем смотрит на меня и то ли плачет, то ли улыбается. Непонятно.

Тишина. Несмотря на разговоры о Киме, храп отца из гостиной. Редкая тишина, она не каждому человеку открывается. Мама ее тоже ощущает, мы с ней на одной волне.

- Мамочка, - чувствую, что к горлу подступил ком. - Я боюсь.

В руке ложка, гороховый суп жадно поедает мои слезы.

Мама обнимает меня, прижимает к груди. Я слышу стук ее сердце, и он меня успокаивает. Это, наверное, первый звук, который я вообще слышал, пока находился в утробе – был стук сердца матери.

- Не бойся, - шепчет она. – Я рядом.

И на этот раз никаких: «Господь не позволит». Мама рядом!

И я вдруг засмеялся. Меня просто пробило на смех… так это все глупо.

Про новое

Рождественские каникулы у Троя в школе. Брат рад до беспамятства.

Я больше не называю праздники «последними». Больше ничего «последнего» в моей жизни. Последнего – не существует в принципе. Нельзя войти в одну реку дважды. Каждое мгновение в жизни отныне Новое, Первое. Мы решили пригласить Михаль с Рони на праздник. Они с радостью согласились встретить Рождество. Надеюсь, что все пройдет нормально. Немного волнуюсь, переживаю за свое состояние.

Сейчас обычные вещи и дела кажутся просто непреодолимой трудностью, но я не сдаюсь. Обещаю это себе.

Про отца

Я не знаю, зачем сейчас это все вспоминаю, но раз уж вспоминается, то значит, имеет место быть.

Дело было так. Однажды всей семьей мы поехали на море. Трой тогда был совсем мелкий, года два, а у мамы еще были длинные волосы и Питер тоже с нами. В общем, приехали в самый штиль. Небо без единого облачка, палящее солнце, синее море, ничто не предвещало того, что случилось в конце нашего путешествия.

Отчетливо помню ту невесомость, когда лежал на воде спиной. Те нечастые волны, то поднимали, то опускали меня. Я нырял, доставая до самого дна, и удерживая дыхание настолько долго, насколько мог. Усаживался на желтый морской песок и смотрел сквозь очки на проплывающих надо мной людей. Мне тогда казалось, что никто меня не замечает, и я могу неожиданно возникнуть перед человеком и напугать его. Сидел бы на дне всю свою жизнь. Мечтал даже, что в будущем ученые сделают возможность наращивать жабры, тогда бы вызвался подопытным. Только Питер знал, где я, в своем мирке. Он гавкал и сновал у берега, дожидаясь, когда, наконец, вынырну. И завидев меня, пес несся навстречу со всех лап, пуская слюни в соленую воду.

Тем не менее, не успев толком отдохнуть, неожиданно налетел шторм. Поднялся такой ветрина, что наш пляжный зонтик откинуло далеко назад, и его потом пришлось искать минут десять, наверное.

Стало резко холодно, и все отдыхающие как один быстренько собрались и уехали. А мы почему-то замешкались и остались. Не помню, по какой причине, единственное, прятались в тени огромного дерева, держась друг за друга. Таких волн я никогда в своей жизни не видел. Папа держал меня за руку и всякий раз, когда на море с шумом обрушивалось на пустынный пляж, он хлопал меня по плечу и восторженно вскрикивал: «Феликс, ты видел? Вот так шибануло!». Он дивился чуду природы, точно ребенок и радовался всякий раз, когда стихия вновь и вновь показывала свою власть.

Тогда отец мне казался каким-то чудным, и я думал, что постараюсь забыть его ребячество как можно быстрее. Ну как можно? Такой педантичный и скрупулезный во всех делах, вдруг тычет пальцем на радостях, как ребенок и мокнет под дождем в тени большущего дуба. Но не то чтобы забыть, напротив, как только я вспоминаю этот случай, по носу ударяет соленый морской запах, до ушей доносятся крики чаек и нежный шум опускающихся волн ласкает и убаюкивает.

Про сочельник

Обожаю сочельник. Да и вообще, всю эту рождественскую беготню, и суету, подготовку к новому году, расставание со старым. В воздухе, правда витает аромат волшебства, особенно если мама начинает готовить свои фирменные печеньки. Без них еще не было ни одного праздника. Жаль, что я не уделял должного внимания семейным вечерам, а несся сломя голову в очередной клуб или к кому-нибудь на дом, чтобы напиться на радостях в компании друзей. В этом была, конечно, своя романтика, когда, например, теплым пледом укутывал понравившуюся на вечеринке девушку, мы выходили на балкон, и обещал себе, что эта ночь будет волшебной, и в мире нет счастливее человека. Но в промежутке от укутывания пледом, до волшебства ночи проходит пара часов безостановочного нажиралова. И забываются всякие ночи, предвкушение сказки сменяется запахом алкоголя, радостью от легкой наркоты, а тебе все равно хорошо. Переход на новый уровень счастья, где закинувшись пятью банками пива, распеваешь песни, а потом дружной пьяной сворой тащишься пускать фейерверк.

Бу-бух...

У Троя, что-то с шумом разбивается и вытряхивает меня из воспоминаний.

- Милый, что случилось? – мамин голос, как всегда с кухни.

- Ма! – кричит брат. – Я не специально.

Но мама слишком занята готовкой или находится в состоянии эйфории, поэтому на брата не кричит, но просит его убрать за собой, а сама поднимается ко мне.

- Феликс, - она садится на край кровати, я откладываю плеер. – А твоя девушка, не ест свинину же? Да?

Качаю головой в стороны.

- Я приготовила индейку с лимонами, как думаешь, им понравится? Еще салатов, картофеля в мундире, испекла пирог… а какое они вино пьют?

- Мама, - останавливаю, иначе она очень растрогается. – Они съедят все, чтобы ты не сготовила, потому что это чертовски вкусно.

Она смотрит на меня таким взглядом, будто я хвалю ее кулинарные таланты впервые, и даже переспрашивает:

- Правда?

- Конечно, правда.

Иногда мне кажется, что она моя дочь или младшая сестра, ну в тех редких случаях, когда мама волнуется и включает наивную дурочку, прикидываясь, что ничего в этой жизни не понимает.

- А шампанское? Они любят шампанское?

- Ма… ну ты же не королеву Англии у себя принимаешь.

- Ну, я хочу, чтобы все прошло как надо, - объясняется она, протирая руки о маленький цветной фартук.

- А все и так пройдет как надо, - успокаиваю я.

- Ма-ма-а-а, - кричит Трой снизу. – Я порезал палец.

- Какой ты у меня взрослый, - шепчет она и собирается заплакать, но я вовремя ее пресекаю.

- Спокойно, там вон у Троя ранение.

- Ма-ма… - надрывается брат.

Господи, ну и голосок же у него, наверняка же сейчас стоит у разбитой посуды, или что он там уронил и смотрит, как из маленькой царапинки надувается капелька крови. Обычно так всегда бывает.

- В общем, ты уверен, что индейка им понравится?

Я всеми силами пытаюсь не засмеяться, но у меня мало что выходит. Ну как? Как кому-то не может понравиться ее индейка с лимонами?

Она сидит еще несколько минут, а потом уходит, чтобы унять младшего сына, словами: «Давай подую и поцелую и все пройдет».

Стой! Мама! Стой… у меня тоже бо-бо. Подуй, поцелуй и все пройдет, ты же обещаешь. Вот бы так и было.

Про индейку

На семейном ужине царил настоящий хаос, в хорошем смысле этого слова. Рони и моя мама, благодаря первой, быстро нашли общий язык. Конечно, когда кто-то начинает хвалить занавески на кухне, или большущий дубовый стол, или вообще все, что связано с кухней, у моей мамы неожиданно загорается индикатор всепоглощающей любви и солидарности. Она тут же начинает разделять мнение и поддакивать, всякий раз, когда речь заходит о занавесках и кухнях. А хаос, был потому, что никто не затыкался, как это часто бывало. Ну, в смысле, не было такого, что не находилось темы для разговора или вдруг, кто-то на что-то оскорблялся.

А то, однажды, на одной из вечерних посиделок, с бывшими соседями дело чуть ли до драки не дошло. В этот раз, без кровопролития. Даже я и Михаль, мы чувствовали небывалый подъем сил.

Обошлось без жеманных ухмылок мамы, которая всегда терялась при виде новых людей в своем доме. Без шуточек отца, который с умным видом любил проводить экскурсии по дому и делал он это как заядлый гид, прикалываясь, всякий раз: «А тут у нас туалет, синий кафель, белая плитка, батарея… ну думаю, у вас тоже есть туалет».

Все намеки на обычное поведение моих родителей пресеклись сразу. Мама, конечно же, предприняла попытку не отходить от традиции приема гостей, поэтому, когда в дверь позвонили, она гаркнула командным голосом:

- Они пришли, строимся!

Судя по практике последних приемов гостей у мамы было еще одно любимое выражение: «Ну же, это не генеральная репетиция». Такое ощущение, что мы вообще когда-то репетировали приемы гостей.

На столе давно развалилась ароматная с хрустящей корочкой индейка и прочие блюда уже дожидаются, когда кто-нибудь их отведает.

Про это

- Ну, за Рождество, Мазаль Тов, - бокал с шампанским в руке Рони, сияет на фоне хрустальной люстры, когда она поднимает его над головой.

Елка, украшенная росписью ярких шариков и багровой мишурой, носки над камином, в каждом из них по маленькому сюрпризу. Тот, что потолще и выделяется из всех, специально для Троя, а он уже побежал на верх спать, дожидаться толстяка Санту.

- А давайте танцевать, - предлагает Рони, а сама украдкой подмигивает. А потом, хлопая в ладоши, хватает мою смущенно хихикающую маму и вытягивает в центр зала.

Какая же эта Рони сообразительная.

И шумная вечеринка взрослых продолжается уже без нас. Музыка глухо пробивается сквозь закрытую дверь.

Держу Михаль за руку и смотрю в глаза, ищу радости в своем маленьком отражении. Мне уже, неважно умру ли от болезни или прямо сейчас. Смерть не от лейкемии, от других теплых чувств, наверное, это же ощущал Ромео, когда пил яд. От того и на седьмом небе от счастья.

Проходим на задний двор. Снежинки, танцуя, стелятся на землю, на мою голову, покрывая волосы белым пухом, на плечи – хех, точно погоны – некоторые угождали на нос или цепляются за ресницы.

Садимся с ней на лавку, поднимаем глаза к небу и вглядываемся, точно пытаемся сосчитать все хлопья снега. Изо рта выпрыгивает пар – дышу. Оказывается, так необычно дышать. Особенно необычно, что вижу, как это происходит, пар тому доказательство. Такое ощущение, что я недавно вышел из комы и сейчас заново изучаю мир, знакомлюсь с ним. Вот! Только понял, что умею дышать. До этого, проделывал такое каждый день, но никогда не придавал особого значения.

Вздо-о-о-ох-ох…

Вы-ы-ыдо-о-ох…

Вздо-о-о-ох-ох…

Вы-ы-ыдо-о-ох…

Михаль озадаченно смотрит на меня.

- Что ты делаешь? – спрашивает она. – Перестань, а то горло будет болеть.

О! А как болит горло? Першит и неприятно глотать. В последний раз оно болело очень давно.

- Волшебная ночь, - признается Михаль, рассматривая снеговика, слепленного Троем вчера. Снеговик получился не особый. Три маленьких снежных кома, по принципу пирамидки. Красный шарф – кстати, мой – на белой шее, вместо рук черные корявые веточки, нос-палка. Он весь перекошенный стоит и улыбается, выстроенным из камушков, ртом. Снеговик тоже болеет лейкемией, от того он такой белый. Ему необходимо сделать переливание крови, но хрен знает какая у него группа.

- Феликс, - вдруг шепчет Михаль. – Обещай мне.

- Что?

- Что не умрешь первым. Не бросай меня. С тобой мне не страшно, без тебя очень, - она говорит это спокойно. Голос при упоминании приближения конца не срывается дрожью, как обычно, Михаль смирилась, так же как и я.

- Обещаю.

Я отвечаю, но не смотрю в ее сторону, продолжаю дышать.

Вздо-о-о-ох-ох…

Вы-ы-ыдо-о-ох…

Вздо-о-о-ох-ох…

Вы-ы-ыдо-о-ох…

Слышу хрипоту легких, как будто, что-то внутри меня колышется. Наверное, это скопившаяся жидкость, необходимо прокашляться и сплюнуть.

Я умею кашлять.

- Мы уйдем вместе, - продолжает Михаль.

- Рука об руку.

Не верится даже, что это я говорю. Я человек, когда-то презиравший, даже намек на сопливые развязки.

Про комедии

Такая раскладка, как правило, происходит в трагикомедиях, с Томом Крузом или еще какой звездой. Но я никогда не думал, что участь «ванильного неба» накроет меня с головой. Не представлял, что окажусь невольным персонажем «Вероники решающей умереть». Того хуже, я будто псих из фильма «Амели» и бегаю по дождливым улицам Парижа, вдыхая ароматы кофе и круассанов, доносящихся из дюжины кафешок. И мир вокруг видится каким-то ретро-образным, будто я надел очки со стеклами бежевого оттенка.

Нет, это происходит не со мной. Того парня, тоже зовут Феликс, он точь-в-точь моя копия, но не я. Совершенно другой. Тот Феликс – везунчик, фильм или книга с хорошим концом, а я знаю свой конец.

Но также вижу и начало. Начало в Михаль в ее бронзовой коже, маленьких, но сочных, точно спелые яблочки грудях. А я как исследователь, пробиваю путь языком по дорогам ее тела.

- Феликс, - шепчет она. – Феликс, у меня впервые.

Мне на заметку. Я должен быть с ней аккуратен.

Тело Михаль дрожит, наверное, от страха или от холода, захотелось прижать к груди и не отпускать никогда-никогда.

- Презервативы, - говорит, срывающимся голосом.

- Угу, - отвечаю кивком и тянусь к тумбе. Распаковываю и отдаю Михаль, она же неумело играется с моим членом, пытаясь приодеть в резину. – Не волнуйся, - подбадриваю и помогаю, направляя ее руки.

Признаться честно, я и сам немного побаивался. Вспоминая прошлые разы. Когда это было? О боже, когда это было? Полгода назад, год? До сегодняшнего момента спасала только верная правая рука.

Это и вправду смешно. Как мы неумело дарим друг другу наслаждения, как Михаль нечаянно прикасаясь к моему члену, резко одергивает руку или просто поднимает ее выше. Но иногда и сложно сосредоточится. Почему-то думал, а не испугается ли она спермы? Будет ли ей больно, когда я войду? Вдруг я кончу раньше?

Мне хорошо и не больно. Боль отошла на второй план, забилась, как напуганный котенок.

А хорошо ли Михаль?

- Михаль, тебе было хорошо?

Неужели я это спрашиваю?

- Просто замечательно, - не растерялась она.

Она права, все было лучше всех. Этой ночью я был самым здоровым человеком на свете.

Про известность

В тот день, когда я встретился с Бэтти, она решила, что непременно напишет обо мне в своем журнале. Согласился только потому, что, правда, чувствовал перед ней стыд. И сейчас мне, наверное, тоже стыдно. Хотя почему? Тем не менее, она тогда расспросила, по-моему, все, что можно. Она объяснила это тем, что народ должен знать своих героев, а у меня наверняка есть, что рассказать. Бэтти Даггер, увы, ты сильно зависишь от романтических комедий, в которых у больных жизнь чреда приключений. Ты должна знать, что я не такой. В моей жизни нет ничегошеньки. Однако первые плоды от этой статьи немедленно дали о себе знать, на e-mail пришло шесть писем с пожеланием выздоровления, и кто-то даже выслал денег. Настоящий праздник, не каждый день посторонние люди справляются о твоем здоровье. На следующий день я получил новенький айфон и плеер, с которыми сейчас Трой увлеченно играется.

А вот и статья с ярким заголовком: «Буду жить», глянцевая фотография Бетти Даггер в белом кружочке рядом с огромным текстом. Маленькая колонка, посвященная подросткам, приобрела новый вид и вышла в виде полноценного репортажа. Она почти ничего не изменяла в нашем разговоре, вплоть до школьных воспоминаний и глупых шуток.

Итак.

«Буду Жить».

Всем привет. С вами Бэтти Даггер и в сегодняшнем выпуске я познакомлю вас с очень интересным человеком, с моим одноклассником и старым другом, с парнем с большой буквы по имени Феликс Грин. Я встретила его, блуждающего по торговому центру, немного задумчивого и одинокого. Таким он предстал передо мной впервые. Человек, который всегда держал нос по ветру и был непоколебим в своих утверждениях, сегодня оказался совершенно иным, таинственным и романтичным.

Привет Феликс.

Привет.

Расскажи о себе. О твоем хобби. Что любишь делать?

Меня зовут Феликс Грин, мне 18 лет (улыбается). Хобби? Спорт, играл в футбол. Музыка, играл на гитаре. Что еще рассказывать?

Чем ты занимаешься?

В данный момент времени разговариваю с тобой. А так в принципе ничем (потирает шею) болею вот.

Что случилось?

У меня рак костного мозга.

Оу… наверное, тебе не легко об этом говорить?

Немного. Но ничего не поделаешь.

Мог бы ты поделиться с читателями своими мыслями или подсказать как вести себя человеку в данной ситуации. Честно сказать, я никогда не встречалась так близко с такой болезнью.

Я даже не знаю (смущенно). Все произошло очень быстро. Вчера ты здоров, сегодня тебе сообщают, что через полгода умрешь. Как-то так. Совет? Не знаю, скорее всего, ничего не посоветую. Не бояться – глупо, потому что это действительно страшно, не думать – не получается, разве что смириться, но и это до сих пор не удается. Посоветую не болеть – это гораздо лучше.

Как к этому отнеслась твоя семья?

Они меня поддерживают, но, видно, что переживают.

Еще бы, ты единственный ребенок в семье?

Нет (смеется), ты же знаешь моего брата Троя. Я понимаю, что им тяжелее не меньше чем мне. Просто так случилось и уже ничего не поделаешь.

Ты как-то борешься с болезнью?

Странно это говорить, но нет. Не буду жаловаться, но операция очень дорогая, хотя и это не главная причина. Уже слишком поздно. Операция поможет отсрочить мою смерть, но и принесет еще кучу проблем.

Что для тебя оказалось самым сложным?

Принять, что последние месяцы – реальное время. Надеюсь, однажды проснуться здоровым (вздыхает).

(Вот этого не было, про реальное время было, а про надежды я молчал).

Как ты себя чувствуешь?

Как беременный. Серьезно такое ощущение, что вот-вот рожу. Боль по всему телу, тошнота и слабость, болят кости, часто кружится голова. На переливаниях крови сижу как на наркоте (усмехается), грубо говоря, чтобы прожить день более или менее нормально, приходиться зависеть от многих обстоятельств. В целом не жалуюсь. Хотя могло быть и лучше.

Феликс, я слышала, что многие люди твоего положения ведут дневники или заполняют список желаний, как ты к этому относишься? Есть мысль совершить, что-нибудь эдакое или уже совершил?

У меня есть список, но он постольку поскольку. Моя девушка подсказала его завести. Дневников не веду, да ну девчачье это занятие…

Да, я вела дневник и там много чего про тебя. Феликс Грин, каким же подонком ты был.

Могу представить (смеется). А вот на счет мыслей совершить нелепый поступок, не знаю. Нет, наверное. Я не могу понять, что для меня важно, оставить след в истории человечества или уйти навсегда обычным Феликсом Грином? Если костюм Питера Пена на хэллоуин и пьяную поездку в автобусе можно назвать «чем-то эдаким», то да совершал.

Феликс, ты сказал, у тебя есть девушка. Расскажешь нам о ней?

Ее зовут Михаль. Мы познакомились с ней в больнице, она тоже, так сказать, пребывает в состоянии переосмысления своей жизни. Но мы многое делаем вместе. Например, ходим на встречи больных раком, часто гуляем и встречаемся. Вот, тоже совет заболевшим – влюбиться или быть любимым.

Это романтично. Вы прям герои любовного романа. На заметку слабому полу, Феликс парень, что надо, девочки, вы бы видели его хладнокровный взгляд, пирсинг в уголке губы и эту темную копну волос. Хотя вот вам фотография. Любуйтесь. В свое время была влюблена в этого парня по уши…

Ох уж эта Даггер, скинула фотку годовой давности, удачно стыренную с блога Адама Брайнса, главы кружка фотографов. Он меня как-то запечатлел после тренировки, хотя видок как у растерянного потерявшегося в толпе ребенка. Адам, кстати, был геем и долго, потом из-за этой фотки преследовал, просил позировать ему голым. Он говорил, что я очень мужественный и сексуальный. Может это правда, раз Бэтти решила поместить именно эту фотографию?

И скорее всего, если фото подписано в журнале… ну да, подписано. Адам Брайнс. Сто процентов фотограф уже в курсе о… естественно в курсе… 15 сообщений на фэйсбуке.

… Помнишь, как я тебя после школы выслеживала?

Ха, еще бы не помнить.

Громко топала?

Громко (смеется).

Да, времена! Можешь вспомнить какой-нибудь интересный случай из жизни, из школы или значимое для тебя событие?

Ну, то, что в школе я был полным раздолбаем и засранцем, который любил выпить пива вечером, зависнуть на какой-нибудь вечеринке и там же воспользоваться случаем заняться сексом с симпатичной незнакомкой…

Да, Бэтти! Шлюх, ты заменила симпатичными незнакомками, молодец.

… в жизни? Не знаю, скорее, когда научился надувать пузырь из жевачки. Это почему-то сложно давалось. Правда! Не всякий может, вот так легко взять и надуть. Значимое событие – болезнь, перевернувшая всю жизнь.

Ты изменился?

Мне так кажется.

Это видно. Я бы тебя еще чуть-чуть помучила вопросами, но колонка не резиновая, так что пришла пора прощаться. Что бы ты хотел сказать нашим читателям?

Будьте здоровы и никогда не болейте. Это очень хреновое и бесполезное занятие.

Но ты можешь им пообещать, что будешь бороться за жизнь, несмотря ни на что? Ведь правда?

Конечно Бэтти, обещаю. Я буду жить.

А вот этого точно не было. Приврала толстушка. Никому я ничего не обещал.

…Феликс, спасибо тебе за интервью. Я надеюсь, что у тебя все будет хорошо.

Спасибо тебе Бэтти.

Друзья. Это была история обычного парня, Феликса Грина, который так быстро столкнулся с серьезными проблемами, но, не смотря ни на что, он не унывает, наоборот, Феликс много улыбается. Возможно, он ваш сосед и вы не раз видели его на улицах нашего маленького городка. Он учился в нашей школе, посещал те же кафетерии, что и мы. Да это грустно, понимать и принимать, что кому-то досталась такая нелегкая участь, как нашему герою, но мы не должны с Вами забывать, что живем в век ничего невозможного. Да-да, именно. Тем более, сейчас Рождество, а это время чудес и подарков. Так давайте поверим в чудо, что все будет хорошо.

Вот так, не успел и глазом моргнуть, а я уже известность.

Про не по себе

Сегодня не стало Густафа.

Не самый лучший подарок на рождественские праздники.

Мы с Михаль сразу это поняли, когда увидели черную ленточку, подвязанную к ручке его стула. Может стул не его, это мог быть любой другой стул, но именно на том месте у окна Густаф собирал вокруг себя людей. Он рассказывал истории о своей молодости, о тех временах, которые довелось пережить, и на тот свет совсем не собирался. Почему-то старик являл для всех нас нечто большее, нежели просто прихожанин, он как связующее звено всего нашего скромного коллектива, как пастырь. Ведь он жил с болезнью больше всех нас. И сложно сейчас согласиться со случившимся. Стараюсь не верить до последнего.

Наши рекомендации