Владимир Ильич Ленин произносит речь на открытии временного памятника Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу. Москва. 7 ноября 1918 года

Владимир Ильич Ленин произносит речь на открытии временного памятника Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу. Москва. 7 ноября 1918 года - student2.ru

Памятник Карлу Марксу в Москве (работа скульптора Л Кербеля)

«…Но не наделаете ли вы с антисемитизмом больше вреда, чем добра, – вот о чем прошу я вас поразмыслить. Антисемитизм – это признак отсталой культуры, и поэтому имеет место только в Пруссии и Австрии, да еще в России…

…Антисемитизм, таким образом, – это не что иное, как реакция средневековых, гибнущих общественных слоев против современного общества, которое состоит в основном из капиталистов и наемных рабочих; он служит, поэтому, лишь реакционным целям, прикрываясь мнимосоциалистической маской…»

Дни для Энгельса пролетали с быстротой падающих звезд. Июль был на исходе. Энгельс собирался в долгий путь по разным европейским странам. Готовясь к отъезду, он приводил в порядок дела и писал завещание. 73 года заставляли его думать о неизбежном для всего сущего конце.

Трудно бывает жить, еще труднее умереть. Любя жизнь, следует учиться достойно встретить смерть.

Энгельс не опускал глаз ни перед какой опасностью, встречал ее с улыбкой, грустью. Он не желал, чтобы переход в небытие застал его врасплох. Любовь к порядку никогда его не покидала. Часть своего имущества и библиотеку Энгельс передавал после своей кончины Социал-демократической партии Германии, а основную сумму денег делил между дочерьми и внуками Маркса. Они были ему ближе родни, и судьба их всегда беспокоила Энгельса, стремившегося облегчить ее им, чем мог. Любовь к Марксу коснулась всех, кто был дорог и близок покойному. Энгельс всегда оставался одним из самых верных, скромных, самоотверженных людей, которых знала история.

ЗАВЕЩАНИЕ ФРИДРИХА ЭНГЕЛЬСА ОТ 29 ИЮЛЯ 1893 г.

122. Риджентс-парк-род, Лондон

Я, Фридрих Энгельс, настоящим аннулирую все мои прежние завещания и объявляю действительным это завещание. Я назначаю моих друзей Самюэла Mуpa, адвоката из Линкольнс-Инна, Эдуарда Бернштейна, журналиста, и Луизу Каутскую, проживающую в настоящее время в моем доме, каждому из них за его или ее хлопоты сумму в двести пятьдесят фунтов стерлингов Я завещаю моему брату Герману имеющийся у меня написанный маслом портрет моего отца, а если вышеназванный брат умрет раньше меня, то его сыну Герману. Все мое движимое имущество и другие вещи, изготовленные или заказанные для моего дома к моменту моей смерти, – кроме денег и ценных бумаг, а также всего того, чем я по- иному распоряжусь в этом завещании или каком-либо дополнении к нему, – я завещаю вышеупомянутой Луизе Каутской. Я завещаю Августу Бебелю из Берлина в Германской империи, члену германского рейхстага, Паулю Зингеру из Берлина, также члену германского рейхстага, общую сумму в одну тысячу фунтов стерлингов, которую они или их преемник должны использовать для расходов по выборам в германский рейхстаг таких лиц, в такое время, в таком месте, которые упомянутые Август Бебель и Пауль Зингер или их преемник сочтут подходящими согласно их или его безусловному суждению.

Я завещаю моей племяннице Мери Эллен Рошер, жене Перси Уайта Рошера, агента и бухгалтера, сумму в три тысячи фунтов стерлингов. Я распоряжаюсь, чтобы все литературные рукописи, написанные моим покойным другом Карлом Марксом, и все личные письма, написанные им или адресованные ему, которые ко времени моей смерти будут находиться в моем владении или распоряжении, были бы переданы моими душеприказчиками Элеоноре Маркс-Эвелинг, младшей дочери вышеупомянутого Карла Маркса. Я завещаю упомянутым выше Августу Бебелю и Паулю Зингеру все книги, которые будут находиться ко дню моей смерти в моем владении или распоряжении, и все мои авторские права. Я завещаю вышеупомянутым Августу Бебелю и Эдуарду Бернштейну все рукописи, которые будут находиться ко дню моей смерти в моем владении или распоряжении (кроме указанных выше литературных рукописей Карла Маркса), и все письма (кроме упомянутых личных писем Карла Маркса).

Что касается остального моего имущества, то я распоряжаюсь разделить его на восемь равных частей Три восьмых части завещаю Лауре Лафарг, Ле-Перре, близ Парижа, Франция, старшей дочери упомянутого Карла Маркса и жене Поля Лафарга, члена французской палаты депутатов. Другие три восьмых части завещаю упомянутой Элеоноре Маркс-Эвелинг и, наконец, две восьмых – вышеупомянутой Луизе Каутской. Я уполномочиваю моих душеприказчиков в любое время по их усмотрению выдавать и переводить любую часть моего состояния, существующую в виде вкладов и вышеуказанного имущества, в целях удовлетворения права на мое наследство или предоставления какой-либо части из вышеупомянутого остатка моего имущества. Я уполномочиваю их также окончательно определять стоимость моего упомянутого состояния или любой части его таким образом, как это они сочтут подходящим. В удостоверение чего я, вышеназванный Фридрих Энгельс, 29 июля 1893 г. подписал это мое завещание.

Фридрих Энгельс.

Подписано вышеназванным завещателем в нашем присутствии как его последняя воля, и в это же самое время, в его и наше присутствие, мы учиняем свои подписи здесь как свидетели.

Фридрих Лесснер, Людвиг Фрейбергер.

Покончив с нотариусом и наиболее неотложными текущими делами, Энгельс собрался на родину. Накануне отъезда с обычной пунктуальностью поздравил Либкнехта и его жену с серебряной свадьбой.

«Когда у кого-нибудь из нас, старых боевых товарищей, – писал он, – наступает такой торжественный день, то невольно на память приходят минувшие времена, минувшие битвы и бури, первые поражения, а затем и победа, весь пройденный бок о бок путь, и становится радостно, что на старости лет на нашу долю выпало уже не закреплять первую брешь, – мы ведь давно перешли от обороны к общему наступлению, – а идти вперед в атаку все той же боевой шеренгой. Да, старина, мы пережили вместе не одну бурю и, надо надеяться, не одну еще переживем, и, если все пойдет хорошо, переживем и ту, которая хоть и не принесет нам окончательной победы, но все же окончательно обеспечит. Голову, к счастью, мы оба еще можем держать высоко, сил у нас для нашего возраста тоже достаточно, так почему бы этому не случиться?»

Вскоре Энгельс приехал в Цюрих, который значительно вырос и обстроился за последние годы. Встреча, оказанная вождю социалистов, была шумной, и сердечной.

В празднично украшенном зале, обычно служившем для симфонических концертов, заседал III Международный социалистический конгресс. Представители 20 стран собрались на этот внушительный съезд. В день его открытия по городу прошла со знаменами 10-тысячная демонстрация рабочих и на площади состоялся митинг. Делегаты конгресса выступили под град рукоплесканий перед швейцарским народом. Социалисты Болгарии, Скандинавии, Румынии, Сербии, США, России, Испании, Австрии, Венгрии, Польши, Франции, Германии, Англии братались друг с другом, пели на разных языках одни и те же песни.

Конгресс начался, однако, острым столкновением марксистов с анархистами и реформистами. Споры были ожесточенные, но разве не для разработки дальнейшей тактики в борьбе за идею собрались здесь эти люди? В столкновениях, конфликтах, честных признаниях всегда ковалась теоретическая мысль, выявлялась истина, находилось единственно правильное решение.

Спор на конгрессе был решен в пользу марксизма. Несколько анархистов, пытавшихся доказательства заменить тумаками и криком, и кое-кто из близких к ним демагогов из группы «молодых» германской социал-демократии были исключены из числа делегатов. Конгресс занялся насущными вопросами жизни и труда пролетариев, поисками того, как добиться установления 8-часового дня. Жарко обсуждали собравшиеся вопрос о том, что делать рабочим в случае войны. Одни предлагали протестовать всеобщей стачкой и отказом служить в армии. Другие надеялись, что братство трудящихся остановит любую бойню, затеянную капиталистами. Немцы объявили шовинизм врагом человечества и подстрекателем к кровопролитию. Большую речь произнес Плеханов. Как и все марксисты, он видел грозную опасность в революционном авантюризме, столь присущем анархистам и любителям левой фразы и демагогии.

Вера Засулич никогда не испытывала такого волнения, как в час, которого она ждала долгие годы. Наконец-то ей предстояло увидеть воочию Энгельса, с которым она давно переписывалась. Каждую строчку произведений Маркса и Энгельса она знала почти что наизусть, наслаждалась их мыслью и словом, как лучшими произведениями человеческого гения. От природы застенчивая, замкнутая, Вера Ивановна радовалась предстоящей встрече.

Энгельса Засулич не разочаровала. Он сразу понял сложность ее натуры. Засулич была сильна и очень ранима в одно и то же время. Еще одна выдающаяся женщина, которую Энгельс хорошо знал по ее трудам, встретилась ему в Цюрихе. Это была Клара Цеткин.

Энгельс рукоплескал Кларе Цеткин, когда она, выступая с трибуны представительного собрания, ратовала за работниц, отстаивала право на 8-часовой день для женщин и б-часовой – для девушек, рассказывала о вреде для них ночного труда и необходимости месячного отпуска после родов и равной оплаты за равный труд. Вместе с Луизой Каутской и русской Кулишевой она настаивала на вовлечении пролетарок в классовую борьбу, в профсоюзы и социалистические партии. Не все делегатки поддерживали эти разумные требования. Скандинавки говорили, что мужчины искони враги женщин, и предлагали отделить женский вопрос от рабочего движения. Но Клара Цеткин и ее единомышленницы победили.

– Браво, Клара! – не раз восклицал Энгельс, говоря о Цеткин.

Подлинным триумфом конгресса стало выступление Энгельса. Когда он, выйдя из-за стола президиума, подошел к трибуне, зал загудел, как море в шторм. Оратор произнес свою речь на трех языках: английском, французском и немецком.

– Граждане и гражданки! – начал он.

…Неожиданно блестящий прием, который вы мне

оказали и которым я был глубоко тронут, я отношу не к себе лично, а принимаю его лишь как сотрудник великого человека, портрет которого висит вон там вверху. Речь идет о Марксе. Прошло как раз пятьдесят лет с тех пор, как Маркс и я вступили в движение… С того времени социализм из маленьких сект развился в могучую партию, приводящую в трепет весь официальный мир. Маркс умер, но будь он теперь еще жив, не было бы ни одного человека в Европе и Америке, который мог бы с такой же законной гордостью оглянуться на дело своей жизни.

Речь Энгельса, как всегда, была краткой. Под шквал рукоплесканий он объявил конгресс закрытым и провозгласил здравицу в честь международного пролетариата. Делегаты хором спели «Марсельезу».

Почти два месяца разъезжал Энгельс по Германии, Швейцарии и Австро-Венгрии. Всюду его ждали и встречали с тем огромным восторженным чувством, которое нельзя внушить ни блеском власти и могущества, ни деньгами, а только действительными заслугами перед народом, осознавшим неоспоримое величие сердца и ума другого.

В Вене на вечере, устроенном в его честь, ощутив любовь собравшихся, которая, как теплое течение, овевала его, Энгельс сказал:

–…Моя лучшая награда – это вы. Наши товарищи есть всюду: в тюрьмах Сибири, на золотых приисках Калифорнии, вплоть до Австралии. Нет такой страны, нет такого крупного государства, где бы социал-демократия не была силой, с которой приходится считаться. Все, что делается во всем мире, делается с оглядкой на нас. Мы – великая держава, внушающая страх, держава, от которой зависит больше, чем от других великих держав. Вот чем я горжусь. Мы прожили не напрасно и можем с гордостью и с удовлетворением оглянуться на свои дела.

В Берлине, как и в Вене, Энгельса желали видеть многие тысячи рабочих, но он, всегда бежавший прочь от парадности и шумихи, ограничился выступлением на массовом собрании в помещении, а не на площади. Однако и там собралось более 4 тысяч человек.

Крайне смущенный грандиозностью оказываемых ему повсюду почестей, Энгельс тяготился необходимостью выставлять себя напоказ. Ему казалось это нескромным, к тому же он издавна убедил себя вопреки действительности, что из-за небольшого заикания не должен выступать с трибуны.

Слава сопутствовала ему отныне всюду; но Энгельс считал, что она осложняет жизнь, требует суетной растраты времени и более пригодна для парламентских деятелей, митинговых трибунов, чем для него То и дело к нему прорывались корреспонденты газет, чтобы стенографически записать ответы на сложные, а подчас и коварные вопросы, шли письма со всех материков.

Кроме румынского языка, Энгельс изучал болгарский и даже научился немного писать на нем. Летом 1893 года он обратился с письмом в редакцию болгарского журнала «Социалъ-демократъ». Слова обращения и призывы в конце Энгельс написал по-болгарски. Письмо представляет большой интерес. Следивший внимательно за развитием политической жизни на Балканах, Энгельс высказывал в нем свою радость по поводу того, что знамена марксизма продвигаются к Черному и Эгейскому морям.

«Дорогие товарищи!

Сердечно благодарю вас за присылку № 2 вашего журнала «Социалъ-демократъ»; надписью над этими строками я хочу показать вам, что я начинаю, по крайней мере, понимать ваш язык. Требования, предъявляемые интернационализмом, растут с каждым годом. До 1848 г. можно было удовлетворяться тем, что в известной мере знаешь основные языки

Западной и Центральной Европы, теперь же дело дошло до того, что мне на старости лет приходится еще изучать даже румынский и болгарский языки, чтобы следить за продвижением социализма на Восток и Юго-Восток. И тем не менее, мы на Западе от души радуемся этим нашим юго-восточным форпостам на границе Азии, которые несут к берегам Черного и Эгейского морей развернутое Марксом знамя современного пролетариата – о, если бы Маркс сам дожил до этого! – и которые на приманки и угрозы русского царизма отвечают тем, что царским прокламациям противопоставляют социалистические произведения передовых борцов русского пролетариата. Я очень рад был видеть перевод работ Плеханова на болгарский язык.

Да здравствует международный социализм!

Ваш Ф. Энгельс»

Луиза Каутская обручилась с молодым немцем, дельным и вдумчивым врачом, лечившим всех обитателей Риджентс-парк-род. Не желая расставаться с обязанностями секретаря Энгельса, Луиза поставила доктору Фрейбергеру условие отложить свадьбу на год. Но время это пронеслось стремительно. Энгельсу нелегко было остаться одному и нарушить установившийся уклад, и Фрейбергеры согласились жить и впредь в одном с ним доме. Для этого они сняли другое, более вместительное помещение на той же улице, но в лучшей ее части. Адрес Энгельса изменился. Он жил теперь по Риджентс-парк-род в доме № 41. В подвальном помещении новой квартиры находились кухня и маленькая комната, где жильцы любили завтракать. В первом этаже были столовая и гостиная, а на втором расположился Энгельс. В его кабинете с тремя окнами, выходящими в палисадник, стояли вдоль стен огромные книжные шкафы, полки, секретеры с многочисленными ящиками для бумаг. Обычный разительный порядок царствовал повсюду.

На противоположной стороне лестничной клетки была спальня Энгельса. Убранство ее было простым.

Позади дома был довольно большой, по городским понятиям, садик с густым газоном, кустами боярышника и жасмина и несколькими тоненькими вишневыми деревьями. Энгельс часто усаживался на скамье, любуясь травой и цветами. Здоровье его в самое последнее время заметно пошатнулось. Началось с затяжного бронхита, расстроился желудок. Фрейбергер требовал, чтобы его пациент соблюдал диету, носил постоянно фуфайку, не пил пива и считался в быту со своим преклонным возрастом. После долгого сопротивления, расхворавшись больше, Энгельс обещал врачу и его жене не относиться к себе с обычным легкомыслием.

– Друзья мои, – сказал он с притворным отчаянием, – сдаюсь. Когда на тебя из зеркала с явным презрением поглядывает все увеличивающаяся лысина, ты начинаешь понимать, что семьдесят четыре года не сорок. Увы, я разрываю с Эпикуром и перехожу к стоикам. Ничего не поделаешь. Но хорошее настроение я оставляю при себе в любом случае.

Энгельс испытал счастье, когда ничто не способно омрачить мыслей. Третий том «Капитала» был им закончен, и он смог отправить рукопись в Гамбург старому знакомому издателю Мейснеру. Отныне главные гениальные творения Маркса принадлежали людям. Еще раз Энгельс совершил великий подвиг во имя дружбы и человечества. Миссия его в память друга была выполнена, и Энгельс еще оптимистичнее взирал на будущее.

Преклонный возраст и плохое зрение затрудняли работу Энгельса. Но, преодолевая хвори, он напряженно и плодотворно трудился над дальнейшим развитием и пропагандой марксистской философии, политической экономии, научного коммунизма. Много времени было отдано разработке программы, стратегии и тактики пролетарских партий.

В последние годы жизни, помимо подготовки к печати третьего тома «Капитала» и переиздания «Манифеста Коммунистической партии», Энгельс в четвертый раз выпустил в свет первый том и во второй раз второй том на немецком языке. В предисловиях к ним и в специальных работах, как, например, «Бретано contra Маркс», Энгельс страстно, гневно, зло высмеивал врагов Маркса, пигмеев, пытавшихся оклеветать его великого друга, он защищал и оберегал имя и литературное наследие автора «Капитала».

Третий том «Капитала» отнял у Энгельса много времени, он трудился над рукописью около 10 лет, дописывая незаконченные главы, обновляя устаревшие данные, развивая мысли Маркса, порой оставленные лишь в контурах. Если второй том имел несколько вариантов рукописей, среди них одну более или менее завершенную, то в третьем томе часть глав была лишь намечена или названа, другие состояли из набросков и выписок. Чтобы дописать или заново создать такую главу, Энгельсу приходилось надолго погружаться в работу, изучать весь вопрос заново, стараясь следовать не только за мыслью Маркса, но и за его пером, стилем.

Большой интерес для марксистской политической экономии представляют написанные Энгельсом «Дополнения к третьему тому «Капитала», состоящие из двух работ: первая – «Закон стоимости и норма прибыли», вторая – «Биржа».

Энгельс верил, что ему удастся подготовить к печати еще и четвертый, заключительный том «Капитала», книгу должны были составить рукописи Маркса, известные под общим названием «Теории прибавочной стоимости»[30]. Однако Энгельсу не суждено было выполнить эту работу, так же как не довелось ему осуществить свою мечту – написать подробную биографию друга. Остались невыполненными и другие замыслы Энгельса.

Выход в свет третьего тома «Капитала» был большим праздником для огромного отряда революционеров-марксистов.

Энгельс в небольшой статье, в которой он оповещал читателей газеты «Форвертс» о предстоящем выходе в свет новой книги Маркса, так коротко сформулировал содержание великой научной трилогии:

«Третий том «Капитала» Маркса находится в настоящее время в печати и, надо надеяться, выйдет в свет не позднее сентября текущего года. Содержание этого долгожданного третьего тома завершит теоретическую часть всего труда, и тогда останется еще ожидать только последнего, четвертого тома, который содержит историко-критический обзор теорий прибавочной стоимости В первом томе было показано, как капиталист выколачивает прибавочную стоимость из рабочего, а во втором – как эта первоначально заключенная в товаре прибавочная стоимость реализуется в деньгах. Таким образом, в первых двух томах речь шла о прибавочной стоимости, пока она находится в руках ее первого присвоителя, промышленного капиталиста; но в руках этого первого присвоителя она остается лишь частично; в дальнейшем она распределяется между различными заинтересованными лицами в форме торговой прибыли, предпринимательского дохода, процента, земельной ренты; законы распределения прибавочной стоимости и излагаются в третьем томе. Но производством, обращением и распределением прибавочной стоимости заканчивается весь ее жизненный путь, и больше о ней говорить нечего. Кроме общих законов капиталистической нормы прибыли, в этом томе исследуются: торговый капитал, капитал, приносящий проценты, кредит и банки, земельная рента и земельная собственность – вопросы, которыми вместе с темами, разработанными в двух первых томах, исчерпывается обещанная в заглавии «Критика политической экономии».

«Наша теория, – писал он, – это теория развития, а не догма, которую надо выучить наизусть и механически повторять». Будучи выдающимся диалектиком и пользуясь марксистской теорией как методом, а не как таблицей элементов Менделеева, Энгельс многое предвидел в развитии истории, он пришел к выводу, что революция «представляет собой многолетний процесс развития масс в условиях, которые способствуют его ускорению». Энгельс предсказал многое в развитии капиталистических армий, с исключительной прозорливостью характеризовал масштабы и возможные результаты будущих военных схваток между армиями. Он пророчески предвидел, что, если война будет развязана, она в конечном счете приведет к крушению эксплуататорского строя. «Если война разразится, она явится окончательным крахом классового государства – политическим, военным, экономическим… и моральным».

Нисколько не сомневаясь в том, что такая война способствовала бы освобождению рабочего класса, Энгельс тем не менее считал военную бойню огромным несчастьем для трудящихся. Он утверждал, что время и без войны работает на пролетарскую революцию, он не раз говорил, что пролетариат заинтересован в том, чтобы победа над капитализмом была одержана с наименьшими жертвами.

«Наша борьба, – писал Энгельс Шлютеру в 1887 г., – это осадная война, и до тех пор, пока линии окопов продвигаются все дальше, дело идет хорошо. Теперь мы приближаемся уже ко второй линии, где сможем установить демонтирные батареи и заставить неприятельские орудия замолчать; а когда мы сделаем это, то, если только осажденных не выручит на время мировая война, мы сумеем определить момент, когда нам всего удобнее будет установить на гласисе осадные батареи, пробить брешь и броситься в атаку. А до тех пор медленное, спокойное продолжение осадных работ является вернейшей гарантией против преждевременных атак и ненужных жертв».

Энгельс считал также важной предпосылкой победы привлечение на сторону пролетариата солдат и крестьян. Он говорил о необходимости бросить революционный факел в среду сельскохозяйственных поденщиков.

В 1894 году Энгельс ополчился против французских и немецких оппортунистов, настаивавших на необходимости охранять крестьянскую собственность от неизбежной гибели в условиях капитализма вместо того, чтобы разъяснить крестьянам историческую неизбежность и выгодность перехода к общественному хозяйствованию, которое становится возможным лишь после победы пролетарской революции. Люди, желающие сохранить навеки мелкое крестьянское хозяйство, «стремятся – по мнению Энгельса – к экономически невозможному, жертвуют принципом, впадают в реакционность». Свои взгляды на судьбы деревни Энгельс изложил в большой статье, опубликованной в «Новом времени» в 1894 году, озаглавленной «Крестьянский вопрос во Франции и Германии». Он критикует Нантскую программу французских социалистов, обещавшую увековечить крестьянскую собственность, «…капиталистическое крупное производство, – писал Энгельс, –…раздавит их бессильное, устарелое, мелкое производство, как железнодорожный поезд – ручную тачку».

Энгельс говорит о крестьянстве как огромной производственной и политической силе повсеместно «от Ирландии до Сицилии, от Андалузии до России и Болгарии»; он подчеркивает, что апатия крестьян, их изолированность ведут к тому, что деревня зачастую служит опорой «парламентской коррупции в Париже и в Риме», опорой царского деспотизма. Капитализм, однако, перерезал «жизненный нерв у мелкого производства в сельском хозяйстве, и это мелкое производство гибнет и приходит в упадок неудержимо…». Энгельс призывает социалистов вести агитационную работу в деревне, стать там силой, помнить, что крестьяне не однородная масса, что сельское население состоит из весьма различных составных частей, которые, в свою очередь, разнятся еще по отдельным местностям. Он намечает тактику рабочих партий до и после захвата власти по отношению к мелкому, среднему, крупному крестьянству, а также к большим имениям и латифундиям. Не загадывая ничего вперед о конкретных формах перевода мелкого хозяйства на рельсы социалистического земледелия, Энгельс, однако, довольно верно предсказал общие, основные черты этого процесса:

«Каково же наше отношение к мелкому крестьянству? И как должны мы с ним поступить в тот день, когда в наши руки попадет государственная власть?..

…очевидно, что, обладая государственной властью, мы и не подумаем о том, чтобы насильно экспроприировать мелких крестьян (с вознаграждением или нет, это безразлично), как это мы вынуждены сделать с крупными землевладельцами. Наша задача по отношению к мелким крестьянам состоит прежде всего в том, чтобы их частное производство, их собственность перевести в товарищескую, но не насильно, а посредством примера, предлагая общественную помощь для этой цели. И тогда у нас, конечно, будет достаточно средств, чтобы показать мелкому крестьянину выгоды, которые ему должны бы быть ясны уже и теперь».

Энгельса всегда влекло к себе море, и он пожелал, чтобы после его смерти горстка пепла, оставшаяся после кремации, собранная в урну, была погружена в морскую пучину у треугольной, печальной, как надгробье, скалы в Истборне. Эту свою волю и другие дополнения к завещанию он выразил в письме от 14 ноября 1894 года:

«Душеприказчикам, поименованным в моем завещании.

Следующие строки написаны в дополнение и разъяснение к моему завещанию. Они выражают только мои пожелания и ни в коей мере не должны связывать моих душеприказчиков юридически…

Мое определенное желание состоит в том, чтобы тело мое было кремировано, а мой прах был погружен в море при первой возможности».

Библиотека Карла Маркса представляла собой огромную ценность для человечества, и Энгельс распорядился передать ее после его смерти вместе со своей библиотекой в распоряжение Германской социал-демократической партии. Он хотел сделать ее общественным достоянием, доступным любому революционеру и исследователю. Все это он счел нужным сказать особо дочерям Маркса и обратился к Лауре Лафарг и Элеоноре Эвелинг с письмом, в котором объяснил им, что он решил сосредоточить все книги Маркса и свои в руках руководителей партии, с тем чтобы доступ к ним был открыт всем. Германская социал-демократия не выполнила этого завещания Ф. Энгельса.

Кроме того, Энгельс сообщал Лауре и Тусси, что часть завещаемых им денег предназначена для внуков Маркса – детей Женни Лонге.

«Лондон, 14 ноября 1894 г.

Дорогие мои девочки!

Я должен обратиться к вам с несколькими словами относительно моего завещания.

Во-первых, вы обнаружите, что я взял на себя смелость распорядиться всеми моими книгами, включая книги, полученные от вас после смерти Мавра, в пользу германской партии. В своей совокупности книги эти представляют столь уникальную и в то же время столь полную библиотеку по истории и теории современного социализма и по всем наукам, с которыми он связан, что было бы жаль, если бы она снова распалась. Хранить ее в одном месте и в то же время предоставить в распоряжение тех, кто хочет ею пользоваться, – таково желание, высказанное мне уже давно Бебелем и другими руководителями Германской социалистической партии, а так как они действительно представляются наилучшими для этой цели людьми, то я согласился. Надеюсь, что при этих обстоятельствах вы извините мой поступок и также дадите свое согласие.

Во-вторых, я неоднократно обсуждал с Сэмом Муром возможность позаботиться каким-нибудь образом в моем завещании о детях нашей дорогой Женни. К несчастью, этому препятствуют английские законы. Сделать это можно было бы только на почти невозможных условиях, при которых издержки с лихвой поглотили бы средства, предназначенные для этой цели. Таким образом, я был вынужден отказаться от этого.

Вместо того я оставил каждой из вас три восьмых моего имущества, за вычетом расходов по наследованию и т. д. Из них две восьмых предназначаются для вас самих, а третью восьмую каждая из вас должна хранить для детей Женни и использовать так, как сочтете наилучшим вы и опекун детей, Поль Лафарг. Таким образом, вы освобождаетесь от всякой ответственности по отношению к английским законам и можете поступать так, как велит вам ваше нравственное чувство и любовь к детям.

Деньги, которые я должен выплачивать детям в виде долей от доходов, получаемых за произведения Мавра, записаны в моей главной бухгалтерской книге и будут выплачиваться моими душеприказчиками той стороне, которая в соответствии с английскими законами будет официальным представителем детей.

А теперь прощайте, мои дорогие, дорогие девочки. Живите долго, будьте здоровы и энергичны и наслаждайтесь этим!

Фридрих Энгельс »

Вера Засулич находилась в Лондоне, когда недуг Энгельса стал грозным. Но больной продолжал работать. По просьбе Плеханова он занялся устройством лечения неведомо отчего чахнущей Засулич, и доктор Фрейбергер, осмотрев ее, прописал микстуру и пообещал вернуть прежнюю работоспособность.

Со времени приезда в Англию Засулич постоянно посещала Энгельса, не нуждаясь для этого в особых приглашениях. Все еще по воскресеньям в квартире Энгельса собиралось много разного люда, засиживавшегося подчас до глубокой ночи. За ужином хозяин дома по-прежнему рассказывал забавные истории, стараясь ничем не выявить своего дурного самочувствия. Как-то речь зашла о френологии, и Энгельс припомнил, как некий знаток черепных выпуклостей в Ярмуте, ощупав его голову, заявил, что он хороший делец, но лишен каких-либо способностей к изучению иноземных языков. Глубокомысленное заключение френолога вызвало тем более громкий смех всех присутствующих, что Энгельс беседовал в этот вечер не меньше чем с десятком людей различных национальностей на их родном языке.

Обратившись к Засулич и Степняку, он произнес на прекрасном русском языке, без признака акцента:

Мы все учились понемногу,

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

Энгельс декламировал на память поэму Пушкина с подчеркнутым удовольствием. Его смолоду пленил пушкинский гений, так же как лира Лермонтова и проза Гоголя и Тургенева. Он увлекательно объяснил гостям причины и следствия все еще длящейся японо-китайской войны, рассказал о новой книге Лафарга «Происхождение и развитие собственности», дополнив ее своими неожиданными соображениями, и поделился раздумьями о «Независимом театре» Ирвинга и Эллен Терри, дерзко вторгшемся в привычные представления английских зрителей.

В тот же вечер, угощая в своем кабинете курильщиков отменно хорошими гаванскими сигарами, Энгельс вспомнил давно минувшие годы, когда курение считалось неприличным в зажиточных домах манчестерских промышленников. После званого обеда один богатый фабрикант тайком увел молодого Энгельса в закуток позади кухни, где, не вызывая нареканий, они смогли насладиться горькими прокуренными трубками с дурманящим табаком.

Говоря о времени, проведенном в Брухе, как называлось место в Бармене, где он родился, Энгельс с удивлением разводил руками:

– Шестьдесят с лишним лет прошло с того дня, как я, начитавшись книг о древней истории, бегал по родительскому дому с фонарем в поисках человека и не нашел его тогда. Я ненавидел барменских филистеров и пугал отца своим неистовым свободомыслием. И вот прошло более шести десятилетий, и я не чувствую себя старым и не зову Мефистофеля, чтобы войти с ним в сделку, как одряхлевший Фауст. Да и есть ли она вообще, старость эта самая, у людей моложе ста лет. И под застывшей лавой бурлит вулкан.

Энгельс так и не дожил до увядания.

В мае, когда Энгельсу стало хуже, он уразумел, чем болен. Отлично знавший медицину, он понял, как ни хитрили с ним врачи, что его ждет. С обостренным вниманием изучал он на себе симптомы страшного недуга. Несильные боли пугали своей зловещей новизной. Никогда он таких не испытывал ранее. Энгельс быстро худел. Щеки его казались серыми, как туман. Тело стало очень легким, чувствительным к прикосновению воздуха, к холоду и теплу. Точно защитный слой кожи исшелушился и отпал.

«Неужели рак?» – спросил себя Энгельс и перечел все, что было написано об этом палаче, вспомнил людей, погибших от злокачественных опухолей.

«Что ж, – думал Энгельс, – надо уметь испить горькую чашу до дна, как пьют родное доброе рейнландское вино. Никто на земле не избавлен от испытания смертью. Ленхен сказала бы: двум смертям не бывать, одной не миновать».

Помня, что жаль не мертвых, а живых, Энгельс ничем не выдал себя перед друзьями, оставив им успокоительную надежду, что не знает, чем заболел. Он с редким смирением выполнял все назначения доктора Фрейбергера, добросовестно глотал порошки, пил настои и сносил различные втирания. Его никогда не оставляли одного дома и утомляли заботой и тревожными расспросами.

Тусси, Луиза, Вера Засулич и другие сменялись на дежурстве в доме на Риджентс-парк-род, № 41. Однажды пришла и предложила Энгельсу почитать ему вслух жена Степняка Фанни Марковна. Она совсем недавно научилась говорить по-английски, Энгельс предпочел для разговора с нею русский язык.

– Вот видите, сидя на этом кресле, Маркс писал «Капитал», – сказал ей хозяин дома, показывая на простое деревянное креслице, стоявшее у стены, как священная реликвия. Рядом стояло еще одно, громоздкое.

– А в этом кресле Мавр скончался, – Энгельс приподнял парусиновый чехол и дотронулся до полосатой обивки глубокого сиденья и спинки. – Фетишизм, не правда ли? И все же я всегда преисполнен благоговения, когда смотрю на этот предмет, который надолго пережил моего гениального друга. – Затем Энгельс, кутаясь в теплый халат, ослабевшими, восковыми, с вспухшими синими прожилками руками открыл ящик секретера и достал пачки писем, фотографии и карикатуры на Маркса. Фанни Марковна поняла, что все мысли Энгельса сосредоточены на том, кого он любил в жизни превыше всего. Все лучшее жило в этом чувстве, даже какая-то отцовская гордость и преклонение.

Стемнело, и Энгельс зажег керосиновую лампу под зеленым козырьком. Жена Степняка, едва сдерживая слезы, смотрела на обострившиеся, незнакомые черты человека, которого когда-то видела румяным, моложавым, олицетворявшим цветущее здоровье. Ее успокаивали только прежняя живость Энгельса, его интерес ко всем событиям, происходящим в мире. На смену жене Степняка пришла Вера Засулич. Для нее часы, проведенные подле Энгельса, были самыми важными и дорогими во всей жизни.

Превозмогая нарастающую слабость, в часы, когда боли меньше его терзали, Энгельс читал и готовил к изданию полное собрание сочинений Маркса и своих трудов. Он вел переписку об этом с соратниками немцами. Ему хотелось также опубликовать сборник ранних статей друга, печатавшихся более полустолетия тому назад.

Но силы его быстро таяли. В последний раз поехал он в сопровождении преданных ему врача Фрейбергера и его жены Луизы в Истборн, к морю. С большим трудом, тяжело опираясь на трость, отправился Энгельс на прогулку, которую совершал раньше, не раз посещая это селение в течение 30 с лишним лет. Энгельс в последние месяцы жизни с еще большей ясностью чувствовал возле себя Маркса.

В Истборн приезжали все, кого особенно нежно любил умирающий. Лаура Лафарг, с трудом превозмогая отчаяние, старалась ничем не показать, что Энгельс обречен, а он, также ради ее покоя, притворялся убежденным в скором выздоровлении. Тусси собрала всю свою волю, чтобы улыбаться, шутить, строить планы на будущее, лишь бы Энгельс не узнал истины. Подчас она начинала и сама надеяться на благополучный исход. Но разрушения, наносимые опухолью, множились. У Энгельса пропал вовсе голос, он не мог есть и глотал только жидкую пищу. Его ожидала смерть от голода. Почти недвижимого, его перевезли из Истборна в Лондон.

Ночь с 25 на 26 июля прошла тяжело. Мучили боли. Энгельс попросил сиделку дать ему бумаги и перо. Она принесла небольшую больничную подставку, приспособленную для письма в постели.

Энгельс с трудом дописывал свои последние распоряжения. Указав еще раз, чтобы никто не посмел востребовать денег, отданных им в разное время своим друзьям и дочерям Маркса, позаботившись о должном вознаграждении врача, Энгельс вновь напомнил, как поступить с письмами своими и Маркса.

Не надеясь больше увидеть своих душеприказчиков, Энгельс велел сиделке Аде Пирс пригласить кухарку Николе и попросил обеих женщин засвидетельствовать свою последнюю волю.

За несколько дней до смерти Энгельса младшая дочь Маркса вернулась из хмурого промышленного Ноттингема, где выступала перед рабочими, агитируя за независимую рабочую партию. В толще народной растворялось ее горе.

Тусси пришла к Энгельсу, чтобы рассказать ему об итогах своей поездки. Энгельс улыбнулся ставшими очень большими и по-прежнему яркими серыми глазами и жестом подозвал к себе Тусси. Говорить он больше не мог и взял аспидную доску с ночного столика. Вооружившись грифелем, он начал быстро писать вопрос за вопросом. Очень скоро Энгельс достиг того, чего хотел. Тусси оживилась и начала рассказывать ему обо всем, что видела и слышала. Энгельс как бы забыл о болезни. Он стремился вникнуть в каждую деталь того, что узнавал, и своеобразная беседа долго не прекращалась.

Мудрец Тао считал вторым условием счастья иметь верного друга. Энгельс обрел его в Марксе, как и Маркс в Энгельсе. Были ли в истории людей подобные примеры? Тусси мысленно перебирала героев греческой мифологии. Пилад, в годину горя верный друг злосчастного сына царя Агамемнона, Ореста, убившего мать за измену отцу… Нет, Дамон и Финтий! Вот безупречный образец дружбы равных. Два уроженца Сиракуз, не терпящие насилия, гордые, знатные пифагорейцы. Финтий был схвачен деспотом Дионисием II, заподозрившим его в покушении на его жизнь, и приговорен к смерти. Дамон, знавший, что его друг жаждет проститься с семьей и уладить дела, предложил себя в заложники. Финтия отпустили домой на строго отсчитанное время. Оно, однако, миновало, а он не вернулся в указанный срок. Дамона отвели на площадь, и палач уже поднял секиру, когда, задыхаясь от бега, к плахе примчался осужденный. Народ потребовал прощения смертнику, и Дионисий II не только помиловал его, но и попросил столь верных друг другу людей стать его друзьями. Финтий и Дамон отказались. «Дружба – дар богов», – считали древние.

«И любовь тоже редкий дар судьбы», – добавила Тусси.

Слабость все увеличивалась. Кроме врача и сиделки, никого не пускали к ложу умирающего.

Иногда боль притупляла сознание, но Энгельс не уступал ей и сопротивлялся.

«История, – думал он, – в конце концов приведет все в порядок, если даже мы ничего об этом знать не будем».

5 августа, в половине одиннадцатого вечера, сердце Энгельса перестало биться.

В светлый и жаркий день 10 августа товарный вагон доставил тело Энгельса в маленький городок Уокинг, в 30 милях от Лондона, где среди сосен стоял крематорий. Десятки венков от социалистов Германии, Австрии, Франции, России, Польши, Италии, Бельгии, Голландии, Болгарии, Англии, Армении покрывали цинковый гроб. Так с Энгельсом прощались, как с духовным отцом, учителем, вождем, другом, тысячи людей.

Телеграммы и письма без счета шли в эти траурные дни на Риджентс-парк-род, № 41.

Национальные и расовые чувства исчезли в потоке общего горя. Б нескрываемой печали стояли у гроба представители всех цивилизованных народов.

Один за другим выступили с речами соратники, близкие и родственники Энгельса. Поль Лафарг говорил в слезах:

– Прощай, дорогой друг! Я никогда больше не найду такого нежного, доброго и терпеливого друга. Вместе с Марксом ты дал нам «Коммунистический манифест», вместе с Марксом ты дал также французскому пролетариату программу, которая пробудила в нас классовое сознание и служит нам постоянным руководством в борьбе за завоевание политической власти. Прощай, Фридрих Энгельс! Рабочие Франции никогда не забудут того лозунга, который вы с Марксом дали нам в 1847 году: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Вы указали нам арену борьбы, вы дали нам оружие и лозунги. Мы будем бороться, и мы победим.

Из самого сердца вырвались прощальные слова Бебеля. Он вспоминал энциклопедические знания умершего, его мудрость в политике, стойкость, преданность идее и людям.

От имени русских социал-демократов венок возложила Вера Засулич.

Прах гениального борца, ученого, человеколюбца исчез в морской пучине. Память о нем вечна и неотделима от того, с кем он прошел бок о бок в боевом походе большую часть героической жизни.

Маркс и Энгельс! Эти два имени звучат слитно по всей планете, как молния и гром, и нет силы, как не было ее и при их жизни, которая в истории рассечет их и разделит. Величие их сердец, мощь творческой мысли навсегда покорили мир.

Наши рекомендации