Глава 3. Должен признаться, что с тех пор, как я положил на вас глаз, я ни о ком другом больше не могу думать

Моя дорогая мисс Марч,

Должен признаться, что с тех пор, как я положил на вас глаз, я ни о ком другом больше не могу думать…

На следующее утро Габриэль осторожно спускался вниз, с каждым шагом все больше принюхиваясь. Но сколько бы он ни старался, он так и не смог ощутить аромат лимона. Вероятно, мисс Викершем вняла его предупреждению и уволилась. Так что теперь ему больше не придется терпеть ее дерзость. Мысль об этом несколько разочаровала его. И он понял, что проголодался сильнее, чем думал.

Отбросив всякую осторожность, он направился к гостиной, уже готовый к первой встрече ноги с каким-нибудь предметом мебели. По правде говоря, он только приветствовал боль, которую это приносило. Каждый новый ушиб или царапина напоминали ему, что он еще жив.

Однако готовился он напрасно. Он пересек гостиную так ни на что не натолкнувшись, пока скамеечка для ног не сбила его широкий шаг, а лучи солнечного света не осветили лицо. Габриэль замер на полпути и вскинул руку, защищая лицо от ослепляющего тепла. Он инстинктивно зажмурился, но ничем не смог защититься от радостного пения птиц и ветра с ароматом сирени, ласкающего его кожу.

На минуту он подумал, что все еще спит в своей постели. И убедил себя, что открыв глаза, окажется на мерцающе-зеленом лугу под шелковисто-белыми цветами грушевого дерева. Но открыв глаза, он понял, что перед ними все еще ночь, несмотря на предательское тепло солнца на своем лице.

- Беквит! - взревел он.

Кто-то тронул его за плечо. Безо всяких размышлений Габриэль обернулся и попытался схватить нападающего. И хотя его руки поймали пустоту, резкий и сильный запах лимона защекотал его ноздри.

- Никто не говорил вам, что невоспитанно подкрадываться к слепому мужчине? - проворчал он.

- И кажется, опасно. Хотя этот до боли знакомый тон ни на йоту не уступал ее обычной строгости, в нем было нечто, что заставляло его сердце биться сильнее.

Изо всех сил стараясь усмирить свой темперамент, Габриэль сделал несколько шагов назад. Поскольку избежать соблазнительного тепла солнечного света было невозможно, он повернулся к Саманте правой стороной лица, ориентируясь на звук ее голоса.

- Где Беквит, дьявол его подери?

- Я точно не знаю, мой лорд, - призналась медсестра. - Кажется, сегодня утром всех в доме подкосила любопытная болезнь. Завтрак не приготовлен, и большинство слуг все еще в постели.

Он вытянул и широко развел руки, потом сделал полный разворот, не наткнувшись, однако, ни на один предмет.

- Тогда более конкретный вопрос: где моя мебель?

- О, не волнуйтесь. Она вся здесь. Мы только пододвинули большую часть к стенам, чтобы она больше не оказывалась у вас на пути.

- Мы?

- Ладно, главным образом, я. На одну секунду она казалась почти такой же смущенной, как и он сам.

- Хотя, кажется, слуги все же решили придти мне на помощь, после того, как я заснула.

Габриэль глубоко вздохнул, демонстрируя бесконечное терпение.

- Если все комнаты будут одинаковы, то как мне узнать, в гостиной я или в библиотеке? Или в компостной куче на заднем дворе, какая разница?

На какой-то блаженный момент ему удалось лишить ее дара речи.

- Я никогда об этом не думала! - наконец сказала она.

- Вероятно, лакеям надо будет вытащить кое-что из мебели на середину каждой комнаты, чтобы были ориентиры.

Ее юбки зашелестели, когда она обошла его, полностью поглощенная своими планами. Габриэль повернулся вместе с ней, держась правой стороной на звук ее голоса.

- Если мы закроем острые углы одеялами, вы будете в состоянии договориться с домом, не рискуя пораниться. Особенно, если вы научитесь считать.

- Уверяю вас, мисс Викершем, что я научился считать еще в колыбели.

Настала ее очередь вздохнуть.

- Я имела в виду, научиться считать шаги. Если вы запомните количество шагов от комнаты до комнаты, то сможете ориентироваться в доме.

- Это было бы свежей переменой. Я начисто потерял способность ориентироваться с того момента, как вы вошли в мой дом.

- Почему вы продолжаете делать это? - внезапно спросила она, искреннее любопытство смягчало ее тон.

Он нахмурился, пытаясь следовать за звуком ее шагов, когда она стала обходить его по кругу.

- Делать что?

- Отворачиваться от меня, когда я двигаюсь. Если я иду налево, вы поворачиваете направо. И наоборот.

Он напрягся.

- Я слепой. Как вы можете ожидать, что я знаю, куда поворачиваюсь?

Нетерпеливо отклонив ее вопрос, он добавил:

- Вероятно, вы должны мне объяснить, почему кто-то намеренно нарушил мой приказ и открыл здесь окна.

- Это я нарушила ваш приказ. Как ваша медсестра, я подумала, что немного света и свежего воздуха могли бы улучшить ваше… ваше… - она откашлялась, как будто что-то комом стояло у нее в горле.

- Ваше кровообращение.

- Мое кровообращение в полном порядке, большое спасибо. У слепого мужчины очень небольшая потребность в свете. Он лишь жестокое напоминание о красоте, которую он никогда больше не увидит.

- Возможно, это и правда, но едва ли честно с вашей стороны погружать всех слуг в темноту вместе с вами.

Ошеломленный Габриэль на минуту потерял дар речи. С тех пор, как он вернулся с Трафальгара, все вокруг него ходили на цыпочках и говорили шепотом. Никто, даже его родственники, не смел так прямо разговаривать с ним.

Он полностью повернулся на звук ее голоса, позволяя безжалостным лучам осветить его лицо.

- А вы никогда не думали, что я держал окна закрытыми не для своей пользы, а для их? Им бы пришлось смотреть на меня в дневном свете. У меня, по крайней мере, есть благословенная слепота, которая ограждает меня от моего отвратительного уродства.

Реакция мисс Викершем на его слова и лицо была последним, чего он мог ожидать. Она рассмеялась. Ее смех также был не таким, как он думал. Вместо сухого кудахтанья это был неприлично громкий смех, который дразнил и раздражал его, доказывая, что его кровообращение куда лучше, чем он думал.

- Это они так вам сказали? - спросила она, продолжая смеяться и пытаясь перевести дух.

- Что у вас - отвратительное уродство’?

Он нахмурился.

- Никому и не пришлось говорить. Я, возможно, и слеп, но я не глух и не туп. Я мог слышать врачей, шепчущих около моей кровати. Когда сняли последние повязки, я слышал, как мои мать и сестра в ужасе выдохнули. Я кожей чувствовал злобные взгляды, когда лакеи переносили меня с больничной койки в мою карету. Даже моя собственная семья едва может смотреть на меня. Как вы думаете, почему они заперли меня здесь, как животное в клетке?

- Насколько я могу судить, это вы заперли двери клетки и занавесили окна. И не ваше лицо пугает ваших родных, а ваш характер.

Габриэль нащупал ее руку с третьей попытки. Его поразило, какой маленькой и крепкой она была на ощупь.

Она издала протестующий крик, когда он потащил ее за собой. Вместо того, чтобы быть ведомым ею, он сам вел ее по дому, полпути по лестнице вверх, а потом вниз до длинного холла, где размещалась семейная портретная галерея. Он еще ребенком изучил каждый уголок и каждую трещинку Ферчайлд-Парка, и теперь это сослужило ему хорошую службу. Он вел Саманту по галерее, меряя ее широкими шагами, пока они не прошли до самого конца. Он точно знал, что она там увидит - большой портрет, занавешенный льняным покрывалом.

Он сам приказал закрыть портрет. Ему была непереносима мысль о том, что на портрет будут смотреть и вспоминать, каким он был когда-то. Если бы он не был таким сентиментальным дураком, то уничтожил бы портрет, когда еще мог.

Он нащупал край покрывала и сдернул его.

- Вот! И что вы думаете о моем лице теперь?

Габриэль отступил назад и прислонился к перилам галереи, позволяя ей изучать свой портрет, не дыша в затылок. Ему не нужно было зрение, чтобы точно знать, что она сейчас видела. Он смотрел на это лицо в зеркале каждый день почти тридцать лет.

Он знал, как свет и тень играют на каждой красиво вылепленной черточке его лица. Он знал о дразнящем намеке на ямочку на своей мужественной щеке. Его мать всегда клялась, что его поцеловал ангел, когда он еще находился в ее утробе. Во всяком случае, когда золотая поросль бороды стала затемнять его щеки, сестры уже больше не могли обвинять его в том, что он симпатичнее их самих.

Он знал свое лицо, и какое оно производит впечатление на женщин. От старых дев, которые никогда не могли удержаться от того, чтобы не ущипнуть его за розовую щечку, когда он был малышом, до дебютанток, которые хихикали и краснели, когда он снимал перед ними шляпу в Гайд-парке, а также красавиц, которые нетерпеливо падали в его постель всего за один головокружительный танец на балу и соблазнительную улыбку.

Он сомневался, что даже ершистая мисс Викершем сможет сопротивляться его чарам.

Она долго и в тишине изучала портрет.

- Он достаточно красив, я полагаю, - сказала она, наконец, размышляя вслух. - Если вам нравится такой тип.

Габриэль нахмурился.

- И какой же это тип?

Он почти слышал, как она обдумывает слова.

- В лице недостаточно характера. Он человек, которому все доставалось слишком легко. Он уже не мальчик, но еще не мужчина. Уверена, что он был бы приятной компанией, чтобы погулять в парке или провести вечер в театре, но не думаю, что я захотела бы узнать его поближе.

Ориентируясь на звук ее голоса, Габриэль вытянул руку и схватил ее через шерстяной рукав. Он притянул ее, поставил лицом к себе и с искренним любопытством спросил:

- А что вы видите сейчас?

На сей раз в ее голосе не было никакого колебания.

- Я вижу мужчину, - мягко сказала она. - Мужчину, в чьих ушах еще гремит рев орудий. Мужчину, битого жизнью, но не сломленного. Мужчину со шрамом, который делает его лицо нахмуренным, хотя мог бы стать продолжением улыбки.

Она легонько провела кончиком пальца вдоль его шрама, отчего каждый волосок на теле Габриэля встал дыбом.

Потрясенный интимностью прикосновения, он поймал ее руку и опустил вниз.

Она быстро забрала у него руку, в ее голос вернулась бойкость.

- Я вижу мужчину, который отчаянно хочет побриться и переодеться в чистую одежду. Знаете, нет никакой необходимости выглядеть так, словно вас одевал...

- Слепой? - сухо предвосхитил ее он, чувствуя облегчение оттого, что она вернулась к своему обычному тону.

- У вас нет камердинера? - спросила она.

Почувствовав, как она потянула за шейный платок, который он подобрал на полу спальни и небрежно повязал, он шлепнул ее по руке.

- Я его уволил. Я не мог вынести, чтобы кто-то суетился вокруг меня, словно я беспомощный инвалид.

Она решила проигнорировать этот предупредительный выстрел, пущенный в ее огород.

- Не могу себе представить, почему. Большинство людей вашего положения с отличным зрением полностью устраивает стоять с вытянутыми руками, пока их одевают, как маленьких детей. Если вы не переносите камердинеров, я могу, по крайней мере, привести лакеев, которые затащат вас в горячую ванну. Если у вас нет каких-то возражений против нее тоже.

Габриэль уже собирался указать ей, что единственная вещь, против которой он возражает, это она сама, как ему пришла в голову новая мысль. Возможно, существовал еще один способ довести ее до увольнения.

- Хорошая горячая ванна - это вещь, - сказал он, намеренно добавляя в свой голос медоточивые нотки.

- Но в ней таится много опасностей для слепого. Что, если, залезая в ванну, я запнусь об нее и упаду? Что, если я уйду под воду и утону? Что, если я уроню мыло? Я едва ли смогу сам его поднять.

Он снова нашел ее руку, но на этот раз поднес к губам и провел ими по чувствительной коже в центре ее ладони.

- Как моя медсестра, мисс Викершем, я думаю, будет только правильно, если вы вымоете меня.

Вместо того, чтобы дать ему пощечину, которую он заслужил за дерзость, она просто забрала у него свою руку и сладко произнесла:

- Уверена, что мои услуги не потребуются. Один из этих крепких и молодых лакеев будет только рад вернуть вам мыло.

В одном она была права. Внезапно Габриэлю захотелось улыбнуться. Слушая ее быстрые и решительные шаги, пока она спускалась вниз по лестнице, он делал все, что мог, чтобы удержаться от громкого смеха.

Саманта подняла свечу повыше, окуная портрет Габриэля Ферчайлда в мерцающую вуаль света. Дом был темен и тих, он спал так же, как она надеялась, спал его хозяин,.. После их утренней стычки граф провел весь день, забаррикадировшись в душном мраке своей спальни и отказываясь выходить даже, чтобы поесть.

Наклонив голову, Саманта изучала портрет, желая быть такой же неуязвимой к его очарованию, какой она притворялась. Хотя портрет был датирован 1803 годом, казалось, что его рисовали целую жизнь назад. Слабый намек высокомерия в мальчишеской улыбке Габриэля смягчался искрой самоиронии в его светло-зеленых глазах. Глазах, которые смотрели на будущее и все, что оно принесет, с энтузиазмом и надеждой. Глаза, которые никогда не видели того, что не должны, и заплатили за это зрением.

Саманта протянула руку и кончиком пальца провела по его еще не раненной щеке. Но на сей раз в ней не было никакого тепла, никакого толчка осознавания. Был только прохладный холст, дразнящий ее задумчивое прикосновение.

- Доброй ночи, милый принц, - прошептала она, закрывая портрет покрывалом.

Нежная и зеленая весна орошала холмистые луга. Пушистые белые облака резвились, как ягнята на пастельно-голубом небе. Бледно-желтый свет омывал теплом его лицо. Габриэль приподнялся на локте и посмотрел на женщину, дремлющую в траве рядом с ним. Принесенный ветром цветок грушевого дерева уютно устроиться в ее зачесанных локонах. Его голодные глаза впитывали жаркое золото ее волос, мягкие округлости щек и влажный коралл разомкнутых губ.

Он никогда еще не видел такого восхитительного… и соблазнительного цвета.

Он опустил свои губы на ее, ее глаза затрепетали и открылись, а губы, изогнулись в сонной улыбке, делая ямочки, которые он обожал, еще глубже. Но когда она коснулась его, на небе появилось облако, которое, закрывая солнце, обесцветило своей тенью все цвета его мира.

Поглощенный темнотой, Габриэль сел на постели, вытянувшись в струну и часто дыша в полной тишине. У него не было никакого способа узнать, была ли еще ночь или уже утро. Он только знал, что его выбросило из его единственного убежища от тьмы - его снов.

Отбросив одеяла, он свесил ноги на пол и сел на краю кровати. Он опустил голову на руки, пытаясь совладать с дыханием и придти в себя. Он не мог не подумать о том, как мисс Викершем отнеслась бы к его наряду в данный момент. Сейчас на нем не было абсолютно ничего. Возможно, он должен был бы повязать на шею чистый платок, чтобы не оскорбить ее тонкие чувства.

После долгих поисков, он, наконец, на ощупь нашел мятый халат, висящий на столбике его кровати, и облачился в него. Не потрудившись завязать пояс, он поднялся и тяжело прошел через комнату. Все еще дезориентированный своим резким пробуждением, он недооценил расстояние между кроватью и письменным столом. Пальцы его ноги врезались в когтистую ножку стола, вызывая резкую колющую боль. Проглотив проклятье, он опустился в кресло и нащупал костяные ручки центрального ящика стола.

Он опустил руку в обитый бархатом ящик, точно зная, что он там найдет - толстую пачку писем, перевязанную шелковой лентой. Когда он вытащил ее, дразнящий аромат достиг его носа.

Это была не лимонная вербена, купленная на улице за пенни, это был аромат женщины - богатый и обольстительный.

Глубоко дыша, Габриэль стащил ленту и пробежал руками по дорогой льняной бумаге для писем. Бумага была помята и потерта из-за того, что много месяцев он носил письма под сердцем. Он расправил одно из них и проследил изящные петли чернил кончиком пальца. Если бы он сильно сосредоточился, то смог бы разобрать отдельное слово или даже, возможно, знакомую фразу.

Бессмысленные слова. Пустые фразы.

Его рука слабо сжалась кулак. Он медленно свернул письмо, думая о том, как смехотворно для слепого мужчины хранить письма, которые он больше не мог прочитать, от женщины, которая больше его не любила.

Если вообще когда-нибудь любила.

Но даже несмотря на это, он очень осторожно обвязал письма лентой и опустил их обратно в ящик.

Наши рекомендации