Девушка описывает свою контору
Основным результатом предыдущих глав является понимание важной роли фактора разумной реорганизации, переориентации, который позволяет субъекту увидеть 1 данную ситуацию как новую 2, в более широкой перспективе. Именно это и ведет к открытию или является от-
1 Неприязнь бихевиористов и операционалистов к терминам типа «видение», «усмотрение» не должна заслонить от них проблему. Мне такие термины кажутся вполне уместными. Но основная проблема может быть сформулирована и в терминах этих экстремистов, и при этом она останется в сущности той же самой. Даже если, как ни странно, кому-нибудь захочется полностью пренебречь фактами сознательного опыта, последствия реорганизации обнаружатся в изменении объективного поведения. То, что действительно важно в термине «видение», может быть точно сформулировано и в операциональных терминах.
1 Например, (гл. 1) переход
или (гл. 4) переход от изначального представления ряда Гаусса как → к новому видению → ←, а также ниже (гл. 8) переход от суммы внешних и внутренних углов многоугольника к сумме углов δ (см. рис. 142) плюс два прямых угла,
крытием в более глубоком смысле 1. В таких случаях открытие означает не просто достижение неизвестного ранее результата, ответ на какой-то вопрос, но скорее новое и более глубокое понимание ситуации — в результате которого происходит расширение поля и открываются большие возможности. Эти изменения ситуации как целого предполагают изменения в структурном значении составных частей, изменения их места, роли и функции, что часто приводит к важным последствиям 2.
До того, как начался процесс мышления, или на его ранних стадиях мы часто обладаем определенным целостным видением ситуации, а также ее частей, которое почему-то не соответствует проблеме, является поверхностным или односторонним 3. Такое первоначальное неадекватное видение часто препятствует решению, правильному подходу к задаче. Если придерживаться такого исходного видения ситуации, то часто оказывается невозможным решить поставленную задачу. Когда же происходит изменение нашего видения, и благодаря этому задача получает решение, мы иногда поражаемся, до какой степени слепы мы были, как поверхностно рассматривали ситуацию.
Изменение структуры видения в соответствии со свойствами ситуации играет чрезвычайно важную роль в развитии науки. Такую же важную роль эти изменения играют в жизни человека, в частности в общественной жизни.
Такое изменение образа ситуации необходимо, конечно, только тогда, когда с самого начала отсутствовало правильное ее видение. Часто первый взгляд бывает недостаточно глубоким и ясным; порой может не полностью осознаваться какое-либо свойство той или иной
и подобные переориентации в главах о Галилее и Эйнштейне.
1 Например (гл. 8), способ организации суммы углов замкнутой фигуры или твердого тела; последний из процессов мышления, о котором шла речь в гл. 4, с. 170—174; а также возникновение более глубокого понимания в главах о Галилее (гл. 9) и Эйнштейне (гл. 10).
2 Например, в гл. 4, с. 170, +1 становится нулем «истинного ряда»; «О» становится «—1» и т. д.; и в той же главе, с. 144, 9, сначала понимаемое как 8+1, превращается в 10—1.
3 См. примеры в: Wertheimer M. Über Schlussprozesse im productiven Denken. — In: Drei Abhandlungen zur Gestalttheorie. Erlangen, 1025, 3. 164—184; Ellis W. D. A source book of gestalt psychology. New York, Harcourt, Brace, 1939, selection 23.
ситуации. В таких случаях для нахождения решения требуется дальнейшее прояснение или кристаллизация ситуации, осознание тех ее аспектов или факторов, которые лишь смутно присутствовали вначале.
Для изучения таких трансформаций и их последствий в отношении роли и функции частей я использовал специальные экспериментальные приемы, которые приводят к радикальному изменению видения ситуации. Некоторые простые примеры таких приемов я уже приводил в гл. 1 (с. 76—79) 1. Часто испытуемые эмоционально реагируют на происходящие изменения. Эти приемы позволяют также изучать, что происходит с различными частями структуры при ее изменении: как организуются и группируются части; как меняется расположение «цезур», центра, какие элементы становятся структурно релевантными; как появляются пробелы, нарушения; в каких пределах могут меняться локальные условия; в каком направлении меняются ожидания субъекта, свойства целого, требования ситуации.
Когда в процессе мышления происходят такие преобразования, разумное поведение характеризует отнюдь не легкость произвольного изменения как такового; дело также не в способности в данной ситуации увидеть ее по желанию так или иначе. Здесь важнее другое — интеллектуальные процессы характеризует скорее решительный переход от менее адекватного, менее совершенного структурного видения к более осмысленному. И действительно, опыт, видимо, свидетельствует о том, что умные люди, подлинные мыслители (а также дети), часто вполне способные производить разумные трансформации, не могут и даже не хотят осуществлять бессмысленные изменения данных ситуаций.
Иногда необходим переход от бесструктурной суммы частей к соответствующей структуре. Но еще более важным является переход от одностороннего видения, поверхностного или неверного структурирования, от неверно центрированного, искаженного или недостаточного видения к адекватной и верно центрированной структуре.
1 См. также: Wertheimer M. Zu dem Problem der Unterscheidung von Einzelinhalt und Teil. — "Zeitschrift für Psychologie", 1933, (см. Приложение 1), и описание других примеров из моих лекций, опубликованных в: S c h e e r e r M. Die Lehre von der Gestalt. Berlin, Walter de Gruyter, 1931, S. 209—210.
Основная причина неразумного, слепого поведения заключается, видимо, в том, что благодаря персеверации или по привычке человек придерживается старого взгляда и игнорирует или даже активно отвергает более разумные требования ситуации.
Чтобы яснее показать, как возникают такие переходы, я сейчас приведу несколько простых примеров из повседневной жизни, которые я изучал в различных экспериментах.
I
Два мальчика играли в саду в бадминтон. Я мог слышать и видеть их из окна, хотя они меня не видели. Одному мальчику было 12 лет, другому — 10. Они сыграли несколько сетов. Младший был значительно слабее; он проиграл все партии.
Я частично слышал их разговор. Проигрывающий — назовем его В — становился все более и более грустным. У него не было никаких шансов. А часто подавал так умело, что В даже не мог отбить волан. Ситуация все более ухудшалась. Наконец В бросил ракетку, сел на поваленное дерево и сказал: «Не буду больше играть». А пытался убедить его продолжать игру. В не ответил. А сел рядом с ним. Оба выглядели огорченными.
Здесь я прерываю рассказ, чтобы задать читателю вопрос: «А что бы вы предложили? Что бы вы сделали на месте старшего мальчика? Можете ли вы предложить что-нибудь разумное?»
Если прервать рассказ на этом месте, то некоторые испытуемые явно начинают размышлять. Делают замечания, свидетельствующие о том, что они столкнулись с серьезной проблемой, и рискуют высказать предложение о том, что следует предпринять старшему мальчику.
Большинство испытуемых этого не делает. Им не нравится, что рассказ прерван, они ждут продолжения, удивляются его отсутствию, спрашивают, как в действительности развивались события, что делали мальчики, были ли это мои сыновья, зачем я рассказал эту историю, почему здесь остановился, был ли это эксперимент, проведу ли я позднее тест на запоминание и т. д. 1
1 Конечно, иногда вообще ничего не происходит. «Это все? — Да, все.— Будете ли вы рассказывать еще какие-нибудь истории? А что будем делать теперь?»
Некоторые что-то вспоминают, размышляют, обдумывают. «Такие случаи мне очень хорошо знакомы. Вы ведь знаете, что я интересуюсь детьми. Это напоминает мне неприятности, которые были у моего дяди с его двумя детьми». Либо вспоминают параграф из учебника по детской психологии.
Другие старательно подводят данный случай под общую категорию: «Это случай относится...» — и классифицируют случай, затем часто делают более или менее бесполезные общие замечания о социальной приспособленности, адаптивном поведении, о трудных детях.
Некоторые хотят знать больше фактов, задают ряд более или менее разумных вопросов 1. Например: «Наверно, у старшего мальчика было больше практики?» Или: «Может быть, у младшего мальчика была замедленная реакция?» Задают даже психоаналитические вопросы.
Такие испытуемые в большинстве случаев не предлагают ничего конкретного и выражают удивление, если их прямо просят об этом. Ясно, что они вообще не думали о такой возможности, так как были заняты воспоминаниями, сбором фактов или их классификацией.
Если прямо спросить об этом, то почти все испытуемые что-нибудь все-таки предлагают. Часто в таком тоне: «Совершенно очевидно, как следует поступить в подобной ситуации». В большинстве случаев ответы даются явно без каких бы то ни было попыток размышления, просто как повторение того, что они прежде видели или слышали, либо как применение известного правила поведения, почерпнутого иногда из курсов педагогической психологии. Часто их дают с оттенком глубокого убеждения, порой с весьма высокомерным видом.
Такие предложения часто отражают самые распространенные представления о детях, о человеке вообще, о морали, общепринятых социальных правилах и доктринах, которых придерживаются испытуемые.
Обычно советы сводятся к следующему:
«Нужно пообещать младшему мальчику плитку шоколада».
«Нужно начать другую игру, допустим, игру в шахматы, в которой младший мальчик столь же силен или даже
1 Один милый молодой человек — как всегда — сразу начал задавать вопрос за вопросом, множество вопросов. Его нельзя было остановить. Любопытство отнюдь не всегда является признаком разумного мышления или разумного поведения.
сильнее, чем старший, или предложить играть то в бадминтон, то в другую игру, в которой он намного сильнее». «Да приведите его в чувство, намыльте ему голову. Нужно быть мужчиной, а не неженкой. Нельзя так падать духом! Он должен научиться сохранять присутствие духа. Используйте свой авторитет, чтобы образумить младшего мальчика»,
«Не беспокойтесь о нем, он неженка. Это послужит ему уроком».
«Предложите ему фору».
«Пообещайте младшему мальчику, что старший не будет играть в полную силу».
Читатель сможет позднее сравнить эти советы с собственным решением мальчиков, сравнить не столько с точки зрения их пригодности — некоторые из этих предложений правильны, так как исходят из действительных условий реальной ситуации, — сколько с точки зрения характера мышления, приводящего к подобным советам 1.
Иногда, как я уже говорил, такие предложения делают не поспешно и небрежно, просто вспомнив или применив правило, а после серьезного обдумывания, с ощущением, что проблема касается глубоких вопросов. Встречаются серьезные размышления, задаются существенные вопросы. В некоторых случаях процессы мышления содержали те же шаги, что проделали сами мальчики.
Теперь я продолжу рассказ. Кроме того, я постараюсь описать, как, по-моему, мыслили мальчики.
1. «Что случилось? Почему ты больше не играешь? — сказал старший мальчик резким злым голосом. — Почему ты прекратил игру? Ты считаешь, что красиво так по-дурацки прекращать ее?» Он хотел продолжать игру. Отказ В сделал это невозможным. А нравилось играть, нравилось выигрывать; так приятно было обманывать
1 А также в отношении лежащей в их основе философии жизни и скрытых психологических доктрин, которые часто находят выражение в ходе обсуждения: например, наивный принцип кнута и пряника, психология вознаграждения и наказания, приверженность идее, что можно купить согласие, как покупают лошадь («Сейчас вы будете моим рабом, а потом я — вашим»); и кроме того — обращение к моральным соображениям, которое часто оказывается полезным, но в определенных обстоятельствах превращается в позолоченную пилюлю.
Часто такие мысли излагаются с оттенком цинизма; или к ним относятся несколько небрежно, считая их психологически очевидными.
противника своей подачей. В помешал ему, он не позволил А делать то, чего тому так хотелось.
2. Но все было не так просто. А чувствовал себя неловко, ему было неприятно. Спустя какое-то время, в течение которого выражение его лица менялось — жаль, что вы не могли видеть, как он часто искоса посматривал на В, а затем в сторону, — он сказал, но уже совершенно другим тоном: «Прости меня». Очевидно, что-то коренным образом изменилось — А явно чувствовал себя виноватым в том, что второй мальчик так расстроился. Он понял, что происходило с В, как воспринимал эту ситуацию другой мальчик.
Возможно, этому помог печальный, спокойный взгляд В: В один раз повернул голову к А, и А понял — не сразу, на это ушло некоторое время, — почему младший мальчик так удручен, почему, не умея постоять за себя, он чувствовал себя жертвой. Впервые А почувствовал, что его манера игры, его хитроумная подача выглядели в глазах В гадким трюком, что В казалось — с ним поступают нечестно, А недружелюбно обращается с ним. И А чувствовал, что В был в чем-то прав...
Теперь он и себя видел в ином свете. Его подача, не оставлявшая В ни малейшего шанса на успех, была не просто ловкостью.
3. «Послушай, — внезапно сказал он, — такая игра бессмысленна». Она стала бессмысленной не только для В, но и для А, бессмысленной с точки зрения самой игры. Так затруднение стало более серьезным.
Казалось, что он подумал — он, конечно, так не думал, а только чувствовал: «Нам обоим бессмысленно играть таким образом. Игра требует какой-то взаимности. Подобное неравенство не соответствует игре. Игра становится настоящей игрой только в том случае, если у обоих есть надежда на успех. Если нет такой взаимности, то игра теряет смысл, становится отвратительной для того или другого, да и для обоих; без взаимности это уже не игра — просто один тиран гоняет свою жертву по площадке».
4. Затем выражение его лица изменилось. Казалось, что он с трудом пытается что-то понять, начинает что-то медленно осознавать и затем говорит: «Наша игра какая-то странная. Я ведь вполне по-дружески к тебе отношусь...» У него возникло смутное представление о том, что взрослый назвал бы «амбивалентностью игры»: с од-
ной стороны, так приятно играть вместе в хорошую игру, быть добрыми друзьями; с другой — это стремление выиграть у противника, победить его, сделать его победу невозможной, которое в некоторых обстоятельствах может казаться или действительно стать явной враждебностью.
5. Потом был сделан смелый, свободный и глубоко последовательный шаг. Он пробормотал что-то вроде: «Неужели?..» Он явно хотел обратиться непосредственно к неприятности, честно и прямо обсудить ее. Я толкую это «Неужели?» как «Неужели враждебность необходима, если она портит все хорошее в игре?». Здесь возникает практическая проблема: «Как я могу изменить это? Неужели нельзя играть не друг против друга, а...» Его лицо оживилось, и он сказал: «У меня идея, давай будем играть так: давай посмотрим, как долго мы сможем удержать волан в воздухе, и подсчитаем, сколько раз он перейдет от меня к тебе, не падая. Каким может быть счет? Как ты думаешь, 10 или 20? Мы начнем с легких подач, а затем будем делать их все более сложными».
Он говорил весело, как человек, который сделал какое-то открытие. Для него, как и для B, это было новым.
В с радостью согласился: «Отличная мысль. Давай». И они начали играть. Характер игры совершенно изменился; они помогали друг другу, действовали заодно, упорно и весело. А больше не проявлял ни малейшего стремления обмануть В;конечно, его удары становились все более сложными, но он сознательно по-дружески выкрикивал: «А более сильный удар возьмешь?»
Спустя несколько дней я увидел, что они опять играют. В играл значительно лучше. Это была настоящая игра. Судя по его дальнейшему поведению, А действительно приобрел некоторый жизненный опыт. Он открыл, постиг что-то, выходящее за рамки решения маленькой проблемы, возникшей в игре в бадминтон.
Со стороны это решение само по себе может показаться не слишком значительным. Я не знаю, одобрили ли бы его специалисты по игре в бадминтон или теннис 1.
1 Я знаю шахматистов, которые очень огорчаются, когда прекрасные комбинации разрушаются в результате какой-нибудь случайной глупой ошибки. Они ненавидят такие ошибки, независимо от того, кто делает ошибку. У некоторых есть привычка — horribile dictu для экспертов — исправлять такие ошибки. Почему? Они любят хорошую игру; они не хотят выигрывать благодаря глупой
Это неважно. Для этого мальчика такое решение было не простым делом. Оно предполагало переход от поверхностной попытки избавиться от затруднения к продуктивному рассмотрению фундаментальной структурной проблемы 1.
Какие шаги привели к этому решению? Конечно, когда рассматриваешь один-единственный случай, фактических оснований для выводов еще очень мало. Однако попробуем все-таки сформулировать основные пункты.
Сначала А считал центром структуры ситуации свое «я» (рис. 105). В его мышлении и действиях значение, роль, функция B, игры, затруднений и других элементов ситуации определялись по отношению к этому центру. В этом случае В был лишь неким лицом, в котором нуждался А, чтобы играть; поэтому, отказавшись играть, В
Рис. 105
оказался «нарушителем». Игра была «чем-то таким, где я проявляю свои способности, где я выигрываю». В представляет собой барьер, стоящий на пути эгоцентрических побуждений, векторов, поступков А.
А не настаивал на этой односторонней, поверхностной точке зрения. Он начал понимать, как представлял себе данную ситуацию В (рис. 106). В этой по-иному центрированной структуре он воспринимал себя как часть, как игрока, который не самым лучшим образом обращается с другим игроком.
ошибке противника. Иногда они даже готовы сотрудничать, чтобы сделать игру более совершенной.
Вообще говоря, я полагаю, что кооперативных игр творческого характера должно быть больше, чем игр, основанных на принципе соперничества.
1 Это предложение никоим образом не является разумным в любых условиях. Если бы А был хулиганом, стремящимся только к тому, чтобы достичь преимущества, желающим любой ценой добиться победы, даже гордящимся причиненной В болью, то упомянутое предложение к B не имело бы никакого смысла. В таком случае было бы уместно противоположное — прекратить игру или потренироваться для настоящей схватки.
Рис. 106 Рис. 107
Позднее центром становится сама игра, ее целостные свойства и требования (рис. 107). Ни А, ни В теперь не являются центром, оба рассматриваются с точки зрения игры.
Рис. 108
Логически А (его самосознание) меняется с изменением позиции (рис. 108) 1, иными становятся и другие элементы, динамические требования, векторы реальной ситуации. Ясно, что первоначальная игра отличается от «хорошей игры».
Но что в структуре самой игры является источником затруднения? В хорошей игре существует тонкое функциональное равновесие: с одной стороны, приятное времяпрепровождение, дружеские отношения, с другой — стремление выиграть. Более глубокие установки, чем простые внешние правила честной игры, делают возможным это тонкое равновесие, определяют различия между хорошей игрой и жестокой борьбой или соревнованием, короче,
2 См.: Wertheimer M. On truth. — "Social Research", 1934, vol. 1, p. 135—146.
делают игру игрой. Это равновесие является психологически очень хрупким, оно легко может исчезнуть — как это и произошло в данной ситуации.
Моменты «против», «стремление выиграть», которые имеют место в хорошей игре, приобретают уродливые черты, не соответствующие больше игровой ситуации. Поэтому возник вектор: «Что можно сделать? И сделать немедленно?» Вот причина затруднений. «Можно ли добраться до сути ситуации?» Это приводит к рассмотрению структуры 11.
Структура Iа →← или, точнее, в случае с мальчиками
Структура Iб —→ ← трансформируется в
Структуру II от соперничества к сотрудничеству;
от «я» против «ты» к «мы». А и В как части общей структуры здесь уже не те, что в структуре I, они являются не противниками, каждый из которых играет только за себя, а двумя людьми, сотрудничающими ради общей цели.
Все элементы ситуации коренным образом меняют свой смысл. Например, подача не означает больше средство выиграть у В, сделать невозможной ответную передачу. В ситуации I игрок доволен, если он выигрывает, а другой проигрывает; но сейчас (II) игроки радуются каждому хорошему удару.
Последующие шаги свидетельствуют о переходе к рассмотрению проблемной ситуации с точки зрения ее достоинств, а не с точки зрения той или иной стороны или простой суммы обеих сторон. Решение возникает, когда осознается структурное нарушение; тогда оно приобретает более глубокий смысл. Напряжение не преодолевается чисто внешними средствами, скорее новое направление векторов обусловлено основными структурными требованиями, ведущими к действительно хорошей ситуации. Возможно, вы считаете, что я прочел в умах мальчиков слишком многое. Я так не думаю. Возможно, вы слишком мало знаете о том, что может происходить в головах мальчиков.
Кратко подчеркнем следующее:
1) операции перецентрирования: переход от одностороннего видения к центрированию, диктуемому объективной структурой ситуации;
2) изменение смысла частой — и векторов — в соответствии с их местом, ролью и функцией в данной структуре;
3) рассмотрение ситуации в терминах «хорошей структуры», в которой все соответствует структурным требованиям;
4) стремление сразу перейти к сути, честно рассмотреть проблему и сделать соответствующие выводы.
Я хочу заметить, что черты прямолинейности, честности, искренности, видимо, не являются второстепенными в таком процессе. Вообще говоря, точка зрения, согласно которой мышление рассматривают только как интеллектуальную операцию и полностью отделяют ее от человеческих установок, чувств и эмоций — «потому что эти темы принадлежат к другим главам психологии», — является весьма искусственной и узкой. Это становится особенно ясным в нашем примере, в переходе от слепого эгоцентрического видения с присущими ему эмоциями к последующим шагам. Но даже те процессы, которые, по-видимому, являются чисто интеллектуальными, предполагают определенную установку человека — некую готовность рассматривать проблему, делать это открыто, честно и искренне. Хотя я только кратко упоминал этот факт в предыдущих главах, он, видимо, играет важную роль во многих случаях продуктивного мышления, и даже в наших элементарных геометрических задачах.
Возможно, конечно, что определенное решение находится тогда, когда субъект занимает как раз противоположную позицию, когда он пытается действовать в данной ситуации обманным путем или грубо нарушить ее требования. Но здесь такие факторы не просто сопровождают «интеллектуальные операции», скорее сама природа операций, их генезис и развитие глубоко связаны с отношением человека к проблеме и ее решению. Хитрость и дух деспотизма, видимо, не лучшая установка в продуктивном мышлении, хотя иногда они и могут привести к практическому успеху и тем самым оказаться на короткое время и в ограниченных масштабах эффективными.
С этими вопросами связан еще один момент, который, по всей видимости, имеет чрезвычайно важное значение
для правильного понимания продуктивного мышления как в теоретическом, так и в практическом плане. Это переход от первой стадии, когда субъект просто хочет достичь определенной цели — когда его мысли полностью сосредоточены на этой цели, — к следующей, когда векторы, операции, действия концентрируются вокруг более фундаментальных требований ситуации. Когда субъект видит только эту цель и полностью руководствуется желанием достичь ее, он в каком-то смысле может стать практически слепым. Часто он должен сначала забыть то, чего он хотел раньше, чтобы почувствовать требования самой ситуации. И тогда, в лучшем случае, его установка будет больше похожа на установку врача или мудрого наставника, чем на установку умного и властолюбивого победителя или агрессора.
Этот переход является одним из самых значительных моментов многих подлинных процессов мышления. Роль чисто субъективных интересов личности в действиях человека, на мой взгляд, сильно переоценивается. Настоящие мыслители забывают о себе в процессе мышления. Главные векторы в подлинном мышлении часто не связаны с «я» и личными интересами, скорее они представляют структурные требования данной ситуации 1. Когда же такие векторы все-таки относятся к «я», то это «я» не является центром субъективных устремлений.
Конечно, этот переход может осуществляться в направлении более глубоких требований самого «я». Иногда наблюдается счастливое совпадение требований проблемной ситуации с реальными глубокими потребностями «я», как в случае с нашими мальчиками.
Это был только скромный небольшой рассказ. Однако некоторые его моменты, как, например, существенный прогресс, который произошел в связи с изменением центрирования, свидетельствуют о чрезвычайно важных возможностях 2 людей, человеческого общества.
Удивительные изменения происходят иногда с людьми; например, очень пристрастный человек становится членом жюри, или арбитром, или судьей, и его действия свидетельствуют о переходе от предубеждения к честному
1 См.: Levy E. Some aspects of the schizophrenic formal disturbance of thought. — "Psychiatry", 1943, vol. 6, p. 55—69.
2 См.: Wertheimer M. A story of three days. — In: Anshen R. N. (ed.). Freedom: its meaning. New York, Harcourt, Brace, 1940, p. 555-569.
стремлению решать обсуждаемые проблемы справедливо и объективно. Именно в этом может состоять идея усовершенствования правосудия.
Центрирование — то, как мы рассматриваем части, отдельные элементы ситуации, их значение и роль по отношению к центру, сути или корню, — является наиболее важным фактором в мышлении. Традиционная логика и психология пренебрегали проблемами центрирования. Мощные силы действуют в ходе центрирования, в ходе — или в попытке — рассмотрения действительного центра той или иной ситуации; но они в равной степени сильны и в случаях слепого, принудительного или волевого децентрирования, столь эффективно используемого в некоторых видах политической пропаганды. Хотя многие мощные силы препятствуют правильному центрированию, люди совсем не хотят быть слепыми, они стремятся к правильному, справедливому центрированию ситуаций в соответствии с природой объекта и объективными структурными требованиями.
Что же касается понятия центрирования, то тут, видимо, молчаливо признается, что адекватное центрирование и его последствия для объективности и справедливости являются чрезвычайно важными. Иначе почему же неверное центрирование тем сильнее маскируется и выдается за истинное и справедливое, чем меньше оно является таковым?
II
Как это выяснилось в примере с бадминтоном, в процессе перецентрирования происходит довольно много интересного. Некоторые основные моменты станут яснее, если мы рассмотрим сейчас более простую историю.
Я навещал одну семью. Дочь пришла домой, и меня познакомили с ней. Отец спросил ее, как она провела день. Она ответила, что было много работы, но что у нее все прекрасно. Я спросил: «Вы работаете?» «Да, — ответила она. — Я работаю в одной фирме». «Это крупная фирма?» «Пожалуй, — сказала она, — в конторе много народу. Я имею дело непосредственно с м-ром A, м-ром В и м-ром С, которые часто подходят к моему столу, задают вопросы, приносят письма и т. д. В конторе работают и другие люди, с которыми я непосредственно не общаюсь. М-р А имеет дело с м-ром D, м-р В — с м-ром E, а м-р С — с м-ром F. D и Е так же связаны друг с другом,
как и E — с F. Таким образом, кроме меня, в конторе шесть человек».
Я спросил: «Вы начальник?» «Нет», — ответила она. «Вы отдаете кому-нибудь распоряжения?» — «Да. Иногда я отдаю распоряжения м-ру А и м-ру С. Я получаю указания от м-ра В, м-р D получает их от м-ра Е, м-р E — от м-ра, В, а м-р F — от м-ра Е». (У нее, видимо, был логический склад ума, и она пыталась рассказать мне все, что знала.)
Чего-то мне недоставало — полагаю, что и читателю тоже, — и я сказал: «Я все еще ничего не знаю о людях в вашей конторе». «Но я ведь рассказала вам все», — ответила она. Я, однако, оставался в неведении. Вдруг я сказал — это было догадкой: «Таким образом, м-р В — ваш начальник, и вы непосредственно подчиняетесь ему, так же, как и м-р Е?» «Да», — подтвердила она.
В ее представлении о своей конторе присутствовали все отношения, и тем не менее она не смогла создать ясной картины. Большинство людей, если бы им задали такой вопрос, начали бы примерно со следующего: «Я работаю непосредственно под руководством В, как и м-р Е». И возможно, добавили бы: «У меня и у м-ра Е находятся в подчинении по два человека, которым мы отдаем распоряжения». И может быть, продолжили бы: «Двое из них иногда имеют дело друг с другом». Это было бы разумным описанием; оно дало бы ясное представление о структуре данной конторы. Но эта девушка перечислила людей и отношения между ними в путаной последовательности, которая фактически игнорировала структуру данной ситуации; все, за исключением последнего туманного заявления во втором описании, она сконцентрировала вокруг себя.
Это — невинный пример глупой установки в жизни и мышлении, которая часто оказывает сильное влияние на формирование взглядов и поступков человека.
Конечно, это могло быть просто неудачным описанием, но из последующих замечаний и поведения девушки я понял, что такова была ее реальная установка. Некоторое время спустя я встретил одного из ее сотрудников испросил, как у нее идут дела. «Очень хорошо, — сказал он, — она прекрасный человек. Но мы не уверены, что она проработает у нас долго. Она странно относится к другим людям и даже к своей работе. Кажется, что она относит все происходящее к себе, как будто она всегда является
центром ситуации, даже в деловых вопросах, когда никто о ней лично не думает. Это нехорошо для дела».
Чрезмерное самоцентрирование является известным симптомом психопатологического состояния, которое часто ведет к опасным последствиям как в личной, так и в общественной жизни 1. Самоцентрирование отнюдь не является общей, естественной установкой, как предлагают нам считать некоторые влиятельные умы нашего времени.
Посмотрим внимательнее, что сделала девушка в своем описании. Схематично это можно представить так:
Первое описание
Рис. 109
Эта схема очень похожа на то, как логик представил бы список связей в сети отношений. Он выразил бы отношения Ego r X и т. д. следующим образом:
Ego А | AD | |
DE | ||
Egо В | ВЕ | |
EF | ||
Еgo С | CF |
Рис. 110
Если попросить кого-нибудь начертить схему, которая соответствовала бы данному девушкой описанию, то она выглядела бы следующим образом:
1 См.: Wertheimer M. Über Gestalttheorie. Erlangen, Philosophische Akademie, 1925. См.также: Ellis W. P. Op. cit. Selection 1; L e v у E. Op. cit., p. 59—69; Schulte H. Versuch einer Theorie der paranoischen Eigenbeziehung und Wahnbildung. — "Psychologische Forschung", 1934, vol. 5, S. 1—23.
Рис. 111
Ego («я») выступает в ней как центр. Ничто не меняется, если прибавить две линии от D к E и от E к F. Некоторые также могут спросить: «А разве нет еще соединительной линии от F к D?»
Рис. 112
Второе описание
В этом описании девушка определяла отношения, указывая их направления. Но теперь список представляет собой настоящий клубок таких направлений:
Рис. 113A Рис. 113B
Если мы представим это в виде графа, то получим:
Рис. 114
В этот момент обычно что-то происходит с теми, кто смотрит на эту схему. Им начинает казаться, что она «неправильно начерчена», «искажена». И тогда они придают ей форму, которую мы сейчас покажем.
Третье описание
Как схема, так и граф адекватного описания выглядят совершенно иначе:
![]() | или в виде сети отношений | ![]() |
Рис. 115 Рис. 116
Граф имеет следующий вид:
Рис. 117
что дает совершенно другую картину с четким центрированием вокруг В.
Четвертое описание
При определении направлений схема приобретает следующий вид:
Рис. 118А Рис. 118Б
или | ![]() |
Рис. 119
Теперь все структурно ясно; нет путаницы, как в предыдущих описаниях, схемах и графах. Девушка действительно отметила все существующие отношения, но сделала это в виде весьма беспорядочной нецентрированной совокупности. Первое и второе описания и соответствующие графы противоречат объективной структуре ситуации: они игнорируют, разрушают, неправильно ее центрируют. Нечего возразить против того, что описание начиналось с Εgο, но в разумном описании нельзя все, что отсюда следует, концентрировать вокруг Εgο. Напротив, следует рассматривать и описывать Εgο, учитывая его (второстепенное) место в структуре.
Если читатель сравнит первый и второй графы с третьим и четвертым, то он поймет, что я имею в виду, когда говорю, что на первом и втором графах последовательность, группировка и центрирование не адекватны
структуре. Но посмотрим более внимательно: если мы хотим охарактеризовать место, роль и функцию различных частей картины, то можем в первом приближении поступить так, как логики характеризуют элементы и линии связей в сети отношений. Имплицитное определение точек по их относительным местам в сети, в терминах числа отношений (г) к ближайшим (P1), к более далеким (PII) точкам и т. д., в нашем примере дает следующую схему:
B | Еgо, Ε | А,D,С,F. |
r. P. Г. Р. | r. P. г. Р. | r. P. г. Р. |
I 2 2 | 3 3 | 2 2 |
II 4 4 | 3 3 | 3 3 |
III 2 - | 2 - | 1 - |
Рис. 120
Рис. 121
тогда как первое описание дает:
Рис. 122
Если мы обозначим индивидов трех классов буквами α, β, γ, то получим:
в первом описании и в третьем описании