Творчество Н.С. Лескова. Своеобразие реализма. Мировоззрение. Жанровая система

Многое в литературной судьбе Лескова объясняется крайней противоречивостью его творческого пути. У его современников - шестидесятников из прогрессивного лагеря - были достаточно веские основания для того, чтобы относиться к Лескову недоверчиво. Писатель, совсем недавно начавший свою литературную деятельность, стал сотрудником такого отнюдь не передового органа, каким была газета "Северная пчела" 1862 года. Это было тем более обидно для современников, что речь шла о писателе вполне "шестидесятнического" склада: у него - хорошее знание практической, повседневной, деловой русской жизни, у него - темперамент, вкусы и способности публициста, журналиста, газетчика. Передовой журнал эпохи, "Современник", в апрельской книжке 1862 года так оценивал публицистическую деятельность молодого Лескова: "Нам жаль верхних столбцов "Пчелы". Там тратится напрасно сила, не только не высказавшаяся и не исчерпавшая себя, а может быть, еще и не нашедшая своего настоящего пути. Мы думаем по крайней мере, что при большей сосредоточенности и устойчивости своей деятельности, при большем внимании к своим трудам она найдет свой настоящий путь и сделается когда-нибудь силою замечательною, быть может совсем в другом роде, а не в том, в котором она теперь подвизается. И тогда она будет краснеть за свои верхние столбцы и за свои беспардонные приговоры..."

Вскоре после этого увещевательного обращения "Современника" к молодому писателю разыгрывается громкий общественный скандал - широко распространяются слухи о том, что произошедшие в мае 1862 года большие пожары в Петербурге - дело рук революционно настроенных студентов и связаны с появившейся незадолго перед тем прокламацией "Молодая Россия".

Лесков выступает с газетной статьей, {"Северная пчела", 1862, э 143 (от 30 мая).} в которой требует от полиции или опровергнуть эти слухи, или обнаружить реальных виновников и примерно наказать их. В накаленной политической атмосфере тех лет статья была сочтена передовым кругами провокационной. Она подавала к этому основания явной двусмысленностью общественной позиции автора. Лесков, человек крутого и вспыльчивого темперамента, реагировал на случившееся неистовым раздражением. В результате ему пришлось уехать в заграничное путешествие, дабы утихомириться самому и дождаться, когда улягутся разгоревшиеся вокруг его статьи политические страсти.

В 1864 году он публикует роман "Некуда". И в эпоху публикации романа и значительно позднее, когда общественные пути Лескова сильно изменились, он склонен был считать, что оценка романа передовыми современниками во многом основывалась на недоразумении. В замысел писателя входило намерение часть изображаемых им "нигилистов" трактовать как людей субъективно честных и искренне озабоченных судьбами народа, но заблуждающихся в вопросе о ходе исторического развития страны (Райнер, Лиза Бахарева). Едва ли эта "авторская поправка" меняет что-либо в существе дела. Современники совершенно основательно увидели в романе злонамеренно искаженные портреты ряда реальных лиц из передового лагеря.

Особенно отчетливо и резко общественную квалификацию романа и выводы из нее сформулировали Д. И. Писарев и В. А. Зайцев "В сущности, это плохо подслушанные сплетни, перенесенные в литературу", - писал о романе Лескова В. А. Зайцев. Д. И. Писарев следующим образом определял общественно-этические выводы, которые необходимо сделать из создавшегося положения: "Меня очень интересуют следующие два вопроса: 1. Найдется ли теперь в России - кроме "Русского вестника" - хоть один журнал, который осмелился бы напечатать на своих страницах что-нибудь выходящее из-под пера Стебницкого (псевдоним Лескова) и подписанное его фамилией? 2. Найдется ли в России хоть один честный писатель, который будет настолько неосторожным и равнодушным к своей репутации, что согласится работать в журнале, украшающем себя повестями и романами Стебницкого?"

Объективно роман "Некуда" и - вероятно, еще в большей степени - выпущенный Лесковым уже в начале 70-х годов роман "На ножах" входят в группу так называемых "антинигилистических" романов 60-70-х годов, таких, как "Взбаламученное море" Писемского, "Марево" Клюшникова, "Бесы" Достоевского и т. д.

Для Лескова наступают трудные годы "отлучения" от большой литературы и журналистики эпохи. В реакционном "Русском вестнике" Каткова он не уживается. На протяжении 70-х и особенно 80-х годов происходит трудная, временами даже мучительная переоценка писателем многих из своих прежних общественно-политических воззрений. Значительную роль в идейном самоопределении Лескова сыграло его сближение с Л. Н. Толстым.

Общественная позиция Лескова 80-х годов - не та, что была в 60-70-х годах. В художественном творчестве и публицистике Лескова этого периода особую неприязнь консервативного лагеря вызвали произведения, связанные с освещением жизни и быта русского духовенства.

В 1891 году критик М. А. Протопопов написал статью о Лескове под заглавием "Больной талант". Лесков поблагодарил критика за общий тон его статьи, но решительно возражал против ее заглавия и основных положений. "Критике вашей недостает историчности, - писал он Протопопову. - Говоря об авторе, вы забыли его время и то, что он есть дитя своего времени... Я бы,писавши о себе, назвал статью не больной талант, а трудный рост". Лесков был прав: без "историчности" понять его творчество (как и творчество любого писателя) невозможно. Прав он был и в другом: вся история его жизни и деятельности представляет собой картину медленного, трудного и часто даже мучительного роста на протяжении почти полувека - от конца 40-х до середины 90-х г. Трудность этого роста зависела как от сложности самой эпохи, так и от особого положения, которое занял в ней Лесков. Он был, конечно, "дитя своего времени" не меньше, чем другие, но отношения между ним и этим временем приняли несколько своеобразный характер. Ему не раз приходилось жаловаться на свое положение и чувствовать себя пасынком.

Лескова, как и Толстого, "могла и должна была породить" та самая пореформенная, но дореволюционная эпоха, о которой говорит Ленин. Он, как и Толстой, отразил "кричащие противоречия" этой эпохи и вместе с тем обнаружил непонимание причин кризиса и средств выхода из него. Отсюда и его "трудный рост" и все те исторические недоразумения, от которых он так страдал, но для которых сам создавал достаточное количество поводов и оснований. Лескова, как и Толстого, неоднократно упрекали в капризах и в оригинальничанье - то по поводу языка его произведений, то по поводу его взглядов.

Современникам не легко было разобраться в его противоречивой и изменчивой позиции, тем более что своими публицистическими статьями он часто только затруднял или осложнял ее понимание. Критики не знали, как быть с Лесковым - с каким общественным направлением связать его творчество. Не реакционер (хотя объективные основания для обвинения его в этом были), но и не либерал (хотя многими чертами своего мировоззрения он был близок к либералам), не народник, но тем более не революционный демократ, Лесков (как позднее и Чехов) был признан буржуазной критикой лишенным "определенного отношения к жизни" и "мировоззрения". На этом основании он был зачислен в разряд "второстепенных писателей", с которых многого не спрашивается и о которых можно особенно не распространяться. Так и получилось, что автор таких изумительных и поражающих именно своим своеобразием вещей, как "Соборяне", "Очарованный странник", "Запечатленный ангел", "Левша", "Тупейный художник", оказался писателем, не имеющим своего самостоятельного и почетного места в истории русской литературы.

Горький говорил, что Лесков - "совершенно оригинальное явление русской литературы: он не народник, не славянофил, но и не западник, не либерал и не консерватор". Основная черта его героев - "самопожертвование, но жертвуют они собой ради какой-либо правды или идеи не из соображений идейных, а бессознательно, потому что их тянет к правде, к жертве". Именно в этом Горький видит связь Лескова не с интеллигенцией, а с народом, с "творчеством народных масс".

Горький решительно заявил, что Лесков как художник достоин стоять рядом с великими русскими классиками и что он нередко превышает их "широтою охвата явлений жизни, глубиною понимания бытовых загадок ее, тонким знанием великорусского языка".

Действительно, именно этими тремя чертами своего творчества Лесков выделяется среди своих современников. Без него наша литература второй половины XIX века была бы очень неполной: не была бы раскрыта с такой убедительной силой и с такой проникновенностью жизнь русского захолустья с его "праведниками"; "однодумами" и "очарованными странниками", с его бурными страстями и житейскими бедами, с его своеобразным бытом и языком.

"Он любил Русь, всю, какова она есть, со всеми нелепостями ее древнего быта". Именно поэтому он вступал в своеобразное соревнование или соперничество с каждым из названных писателей. Начав свой творческий путь в 60-х годах с насыщенных жизненным материалом очерков, направленных против уродств дореформенного строя, Лесков довольно скоро вступает в полемику с "известными началами", "готовыми понятиями", "школами" и "направлениями". Занимая позицию "скептика и маловера" (как говорил о нем Горький), он настойчиво изображает трагическую бездну, образовавшуюся между идеями и надеждами революционныхт "теоретиков" ("нетерпеливцев", как он их называл по-своему) и дремучей Русью, из которой он сам пришел в литературу. В первом же рассказе - "Овцебык" (1863) он описывает судьбу своего рода революционного "праведника", семинариста-агитатора, "готового жертвовать собою за избранную идею". Характерно, однако, что этот праведник - вовсе не интеллигент и не теоретик: "Новой литературы он терпеть не мог и читал только евангелие да древних классиков... Он не смеялся над многими теориями, в которые мы тогда жарко верили, но глубоко и искренно презирал их". О столичных журналистах он говорит: "Болты болтают, а сами ничего не знают... Повести пишут, рассказы!.. А сами, небось, не тронутся". И вот даже этот своеобразный демократ ничего не может сделать с темным крестьянством; убедившись в безнадежности своих опытов, Овцебык кончает самоубийством. В письме к приятелю он говорит: "Да, понял ныне и я нечто, понял... Некуда идти" - Так был подготовлен и явился на свет роман Лескова "Некуда" (1864), в котором вместо Овцебыка был уже изображен представитель революционных кругов Райнер.

Центральной социальной проблемой эпохи безусловно является вопрос о крепостничестве и об отношении к реформам, и Лесков, как писатель публицистического склада, не может избегнуть и не избегает выражения своей позиции в этом сложном комплексе социальных противоречий. Еще к началу 60-х годов относится его повесть "Житие одной бабы" (в переработанной редакции - "Амур в лапоточках"), где резко, остро и необычно, чисто по-лесковски, дана тема крепостничества и реформ. Сюжет этого "опыта крестьянского романа" - история трагической любви в условиях крепостных отношений. Трагизм доведен в финале до предельного сгущения, до почти шекспировского обострения и "жестокости" драматического напряжения, и источником трагизма является именно специфичность общественного строя и характер его основных институтов. Знаменательно, как Лесков начинает, развивает и завершает своё повествование о цельной и внутренне ничем не сломленной страсти, доводящей носителей ее до горького и страшного финала. Всё развитие романа вплоть до кульминации шло только в рамках быта крестьянского сословия и за эти пределы не выходило. Целью тут было показать, что внутрисословные отношения исторически исчерпаны, размыты, доведены до нелепости.

Концепция романа в целом имеет глубоко демократический и страстно антикрепостнический характер. Но и демократизм и антикрепостничество здесь особенные. Концентрируя весь трагизм на теме личности, Лесков приходит к выводу, откровенно выраженному в эпилоге, что после реформы все дело заключается в том, чтобы продолжать выкорчевывание крепостнических остатков и в общественных институтах и, в особенности, в личных отношениях.

Для всего последующего творчества Лескова тема личности, освобождающейся от сословных уз, имеет необычайно важное значение.

Наши рекомендации