Небрежность? диверсия? месть?

В лейтенантскую пору обмывали мы новое офицерское звание нашего штурмана. Дело было в “Ягодке” - гарнизонной столовой города Полярного, которая по вечерам работала как ресторан. Играл оркестр, моряки приглашали дам… Я приглядел себе миловидную блондинку за соседним столиком, но старпом остановил:

- Не рвись… Она не танцует.

- Почему?

- Потом узнаешь…

Кто-то из новичков-лейтенантов попытался пригласить девушку, но получил отказ. И только в конце вечера, когда парочки двинулись к выходу, я увидел, что белокурая гордячка заметно прихрамывает. Провожать ее никто не пошел…

- Неужели, та самая?

- Та самая…

Об этой девушке знали все старожилы Полярного. Знал и я о ней в чьем-то тихом пересказе.

После гибели линкора “Новороссийск” флот семь лет не знал большей беды, чем та, что стряслась в Полярном на дивизии подводных лодок.

Черный день - 11 января 1962 года - начался весьма буднично. Таково уж свойство всех роковых дней - обрушиваться как гром среди ясного неба… Впрочем, стояла арктическая ночь…

Большая дизель-электрическая подводная лодка Б-37 ошвартовалась в Екатерининской гавани у 5-го причала. Того самого, у которого и по сю пору грузят на лодки торпеды. Командир - капитан 2 ранга А.Бегеба - только что вернулся из отпуска - его отозвали досрочно. На политическом и военном горизонтах сгущались тучи - вызревал Карибский кризис. Б-37 стояла в боевом дежурстве, то есть в полной готовности немедленно сняться и выйти воевать.

Ранним утром экипаж - семь десятков матросов, старшин и офицеров - встречал командира в строю на причале. Старпом капитан-лейтенант Симонян, не чуя смертного своего часа, бодро доложил о готовности к подъему флага. И тут же под медное курлыканье горна флаг и гюйс подняли на всех кораблях.

- Команде вниз! - Приказал Бегеба. Начиналось ежеутреннее проворачивание лодочных машин и механизмов. Командир в таких случаях спускается в лодку последним.

Капитан 1 ранга в отставке А. БЕГЕБА:

- В 8 часов 20 минут я находился на верхней палубе корабля, как вдруг услышал легкий хлопок, палуба вздрогнула под ногами и из верхнего рубочного люка повалил черный дым - сильно, как из трубы паровоза. Первая мысль - замыкание, горят кабельные трассы. Так уже было прошлым летом. Не у нас - на другой лодке. Тогда, чтобы погасить пожар, пришлось открывать концевые люки и тащить баллоны с углекислотой… Бросился на причал к телефону. Доложил о пожаре начальнику штаба контр-адмиралу Юдину и сразу же на лодку. На палубе толклись рулевые, которые следили за проворачиванием рулей глубины. В ограждении рубки мельтешили радисты и метристы, проверявшие выдвижные антенны. Дым валил такой, что нечего было и думать лезть в центральный пост через входную шахту. Я приказал радистам прыгать на палубу, чтобы не отравились ядовитыми газами. А сам побежал в корму, где был аварийно-спасательный люк, по которому можно было проникнуть в седьмой отсек. Не добежал шагов десять - взрыв чудовищной силы швырнул меня в воду. Я не почувствовал ледяного холода. Полуоглохший вылез на привальный брус и с ужасом посмотрел на то, что стало с лодкой. Развороченный нос медленно уходил в дымящуюся воду…

Тяжело контуженного командира увезли в госпиталь с первой же партией раненных.

Город вздрогнул и застонал

Один из офицеров торпедно-технической базы, у причала которой стояла Б-37, старший лейтенант Валентин Заварин попал в зону взрыва, но остался жив. Я много раз встречался с ним и в Полярном, и в Питере, и в Москве… Покойный ныне Валентин Николаевич оставил свои записи о том дне…

“Взрыв я воспринял как безмолвную вспышку в тот момент, когда перебегал через рельсы узкоколейки, по которой из торпедного склада вывозили на тележках торпеды… Очнулся в сугробе без шапки и без единой пуговицы на шинели. Было темно. На снегу валялись провода. В нос бил запах сгоревшего тротила, едкий дым застилал глаза.

На причале творилось невообразимое: к торпедному складу - вернее к тому месту, где стояла снесенная взрывом караулка - сносили тела людей. Нос Б-37 ушел в воду, корма задралась к верху. К изувеченной субмарине бежали по причалу водолазы в гидрокомбинезонах. Кто-то из них уже спустился в отдраенный кормовой люк и вытащил оттуда полуживого моряка. Потом водолаз снова полез в тонущий корабль, долго не появлялся, наконец, из люка высунулась голова в шлеме, но выбраться на палубу парень не смог - зацепился за что-то и на наших глазах ушел с кормой под воду… Берег оцепенел…

На сопке, что возвышалась над Циркульным домом, над подплавом, стояли женщины с детьми. Поднятые грохотом и звоном вылетевших стекол, они бросились туда, где в этот час должны были быть их мужья. Мимо них с воем сирен сновали санитарные машины. Чья душа не вопрошала тогда с горестной тоской - что если и мой там?!”

Борт о борт с Б-37 стояла подводная лодка С-350.. Одновременный взрыв двенадцати торпед разворотил и ее.

Город, еще не пришедший в себя после бесследного исчезновения в море подводной лодки С-80 со всем экипажем, накрыл стальной град обломком и осколков новой катастрофы. Огромные лодочные баллоны со сжатым воздухом разлетелись над гаванью и сопками как ракеты.

Валентин Заварин: “Один из них проломив крышу и потолок, завис в кухне моей соседки. Чудовищный свист рвущегося наружу воздуха ударил в барабанные перепонки. Обезумев от ужаса, она выскочила с годовалым ребенком на улицу в ожидании конца света… Эхо взрыва докатилось до Североморска и даже до острова Кильдин…”

Анатолий Степанович БЕГЕБА: В госпиталь ко мне приехал сам Главнокомандующий ВМФ СССР Адмирал Флота Советского Союза Сергей Горшков. Лично расспрашивал что и как. Спросил мое мнение о причине взрыва. А потом было заседание ЦК КПСС, на котором министр обороны Малиновский доложил о ЧП в Полярном Хрущову. Не знаю реакцию генсека, но Малиновский распорядился отдать меня под суд. Видимо, принял такое решение на основании Акта государственной комиссии по расследованию. Но акт составили за пять дней до того, как лодку подняли и детально осмотрели… Поспешили маленько. У нас ведь как: на все случаи военной жизни есть универсальная формула - “вследствие низкой организации службы”…

1962 год… Самый расцвет “волюнтаризма” и“субъективизма”. Приказ министра обороны -“отдать под суд” был равносилен приговору. Детали “насколько лет” и в какие места должен был определить трибунал. В июне в Полярном начался суд над командиром подводной лодки Б-37. От адвоката Бегеба отказался. Защищал себя сам.

Почему, Анатолий Степанович?

- Прислали женщину-адвоката… Но что она понимала в нашем деле, в нашей службе, в нашей технике? Обвинитель задает вопрос: почему воздушные баллоны ваших торпед просрочены с проверкой на два года? Отвечаю: торпеды принимали на лодку в то время, когда я был в отпуске. Я видел только дубликаты их формуляров. В них сроки проверки не записываются. А заносятся они в подлинники, которые хранятся в арсенале.

Следующий вопрос: почему не была объявлена аварийная тревога, все ваши люди бросились в панике в корму? Отвечаю: расположение трупов в отсеках показывает, что каждый из погибших находился там, где обязывала его быть аварийная тревога. Вот акт осмотра корабля водолазами.

“ Почему вы, командир, бежали в противоположную от пожара сторону - в корму?” В вопросе ясно слышалось -“почему вы струсили?” Отвечаю: люк в носовой отсек без посторонней помощи изнутри открыть невозможно. А кормовой - аварийный - я открыл бы сам. Попасть в лодку можно было только через него… Проверили мое заявление на одной из лодок - все точно.

Бегеба защищал на суде свою честь и честь погибшего экипажа. Он не был юристом, но он был высококлассным профессионалом-подводником. И случилось чудо: подведомственная министру обороны военная Фемида вынесла назначенному свыше преступнику оправдательный приговор! Назову имя этого бесстрашного и честного служителя Закона: генерал-майор юстиции Федор Титов. Приговор, впрочем, опротестовали, и направили в Верховный Суд. Но и военная коллегия Верховного Суда не смогла ни в чем обвинить командира погибшей лодки и отклонила протест прокурора. Поспешно отобранный партбилет Бегебе вернули.Но флотская карьера его была сломана. Говорят, на британском флоте в аттестации офицеров есть графа “везучий-невезучий”. Возможно, кто-то и из наших кадровиков посчитал 35-летнего кавторанга “невезучим” и удалил его подальше от кораблей - в бакинское высшее военно-морское училище. Преподавал он там тактику до самых последних дней своей военной службы. Там же в Баку и жену схоронил. А когда начался разгул антирусского шовинизма, вернулся в Полярный к дочери. Бросил в столице солнечного Азербайджана квартиру, мебель, все вещи. Взял с собой лишь ордена, кортик да пачку старых фотографий.

Мы сидим с Анатолием Степановичем среди книг и оленьих рогов в тесной комнатке блочного дома, пьем чай с вареньем из морошки. Жестокое это дело расспрашивать моряка о гибели его корабля… Но Бегеба белорус, мужик крепкий, чего в своей жизни только не испытал…

- Ваша версия взрыва торпед?

Когда я прибыл из отпуска на корабль, мой минер доложил мне: “Товарищ командир, мы приняли не боезапас, а мусор!”. Стал разбираться в чем дело. Оказывается все лучшее погрузили на лодки, которые ушли в Атлантику под Кубу. А нам - второму эшелону - сбросили просроченное торпедное старье, все что наскребли в арсеналах. Хотя мы стояли в боевом дежурстве. Обычно стеллажные торпеды на лодках содержатся на лодках с половинным давлением в баллонах. А нам приказали довести его до полного - до двухсот атмосфер. Я отказался это сделать. Но флагманский минер настаивал, ссылаясь на напряженную обстановку в мире. Мол того и гляди - война. “Хорошо. Приказание исполню только под запись командира бригады в вахтенном журнале.” Комбриг и записал: ”иметь давление 200 атмосфер”. Вопрос этот потом на суде обошли. К чести комбрига скажу - он свою запись подтвердил, несмотря на то, что вахтенный журнал так и не смогли обнаружить.

Так вот, на мой взгляд, все дело в этом полном давлении в воздушных резервуарах стеллажных торпед. Скорее всего выбило донышко старого баллона. Я же слышал хлопок перед пожаром! Воздушная струя взрезала обшивку торпеды. Тело ее было в смазке. Под стеллажами хранились банки с “кислородными консервами” - пластинами регенерации. Масло в кислороде воспламеняется само по себе. Старшина команды торпедистов мичман Семенов успел только доложить о пожаре и задохнулся в дыму. Это почти как на “Комсомольце”… Потом взрыв. Сдетонировали все двенадцать торпед… Только после этого случая запретили хранить банки с “регенерацией” в торпедных отсеках. А все эти слухи, про то, что в носу шли огневые работы, паяли вмятину на зарядном отделении - полная чушь. Это я вам как командир утверждаю!

Про девочку, которую осколком ранило, слышали? Так вот мы теперь с ней в одних президиумах сидим: я как ветеран, она как председатель союза инвалидов Полярного. Вот судьба…

“Мама крикнула - война!”

Ту самую блондинку, которую я так и не пригласил на танец, я легко отыскал по адресу, сообщенному Бегебой. Ирина Николаевна Хабарова жила на вершине одной из застроенных городских сопок. Дверь мне открыла энергичная напористая и все еще миловидная женщина. В сопровождении собаки и двух кошек, она,прихрамывая, провела меня в комнаты… Достала старые фотографии.

- Вот дом, в котором мы тогда жили. Деревянная одноэтажная постройка, каких много было в Полярном. Я училась в третьем классе, и в тот день мама позволила мне поспать подольше - уроки перенесли во вторую смену. Трехпудовый осколок баллона легко проломил крышу и упал на мою кровать. Спасло меня то, что весь удар пришелся на железную поперечину кровати. Меня задело лишь краем. Я даже сознание не потеряла, хотя был перебит тазобедренный сустав и повреждены внутренние органы. Мама крикнула -“Война!”, схватила меня и сестренку и кинулась в бомбоубежище. Потом увидела кровь… Побежала за машиной. Легла на дорогу - остановила самосвал. В госпиталь меня привезли раньше раненых матросов. Сделали все необходимые перевязки и на катере отправили меня в Североморск, а оттуда самолетом в Москву. Почти год провела в Русаковской больнице в Сокольниках. Врачи там хорошие… Но от хромоты избавить меня не смогли… Вернулась домой. Закончила школу. Пошла работать санитаркой в морской госпиталь.

Тут в комнату вбежал маленький мальчик, а его отловила молодая красивая женщина - дочь Ирины Николаевны - Оля… И понял я, что прихрамывающую блондинку кто-то решился однажды проводить из ресторана. Решился связать с ней судьбу, жениться на ней. Мужем Ирины стал статный моряк-главстаршина. Прожили они несколько лет. Потом развелись. И она, увечная, с ребенком на руках, сумела найти нового мужа, не хуже прежнего. Это даже не судьба, это - характер.

Живет Хабарова, не жалуется, внука растит, за полярнинских инвалидов хлопочет. Пособие от министерства обороны получает за искалеченную ногу - аж целых 83 рубля 26 копеек.

- Ну, а с Анатолием Степановичем, и в самом деле на разных мероприятиях встречаемся. Никакой обиды на него не держу. Он с тем взрывом и сам настрадался.

“Мой экипаж во взрыве не виновен!”

Такая вот история… Кого винить в той давней трагедии? Шла “холодная война”… И высшая степень боеготовности оплачивалось порой кровью. Через несколько месяцев после взрыва в Полярном, едва не грянул ядерный взрыв в Карибском море, где столкнулись лоб в лоб геополитические интересы двух сверхдержав и куда от забрызганных кровью полярнинских причалов ушли четыре подводные лодки. Такие же, как “Буки- 37”. “Живыми не ждали!” - скажут потом их командирам большие начальники, следившие за большой охотой американского флота на “Красные Октябри”. Но эта другая история…

Нынешний День подводника отмечался в Полярном широко и красиво. Ветераны выходили в море, опускали на воду венки… Мы сидели с Бегебой за одним накрытом столом. Золото погон его парадной тужурки оттенялось серебром густых еще волос. Рослый, крепкий морячина, он никак не тянул на свои семьдесят… Потом он вдруг куда-то исчез.

- А где Анатолий Степанович?

- К своим пошел…

Я нагнал Бегебу у гарнизонного кладбища. Там почти вровень с сугробами высился серый бетонный обелиск. “Морякам-подводникам, павшим при исполнении воинского долга 11 января 1962 года…” Я уже знал, что во все праздники капитан 1 ранга Бегеба приходит к своим морякам. Тяжелая эта участь быть живым командиром погибшего экипажа. Бегеба снял раззолоченную фуражку.

- Подождите, ребята… Я к вам вернусь.

Рукавом тужурки обметал он снег с выбитых на граните литер: Симонян, Семенов…

СМЕРТНАЯ ПОБУДКА

И живых, и мертвых, как всегда, объявили «аварийщиками», не разбирая кто трус, кто разгильдяй, а кто герой. Лишь спустя четверть века удалось узнать имена мучеников долга…

Представляю себе их последний ужин. Точнее последний «вечерний чай», который, согласно расписанию походной жизни, устраивают на всех военных кораблях в 21-00. Второй - жилой - отсек. Битком набитая кают-компания (на гвардейской атомной подводной лодке К-56 в море вышли два экипажа): шутки, подначки, веселые флотские байки под перезвон чайных ложечек в стаканах и гуденье батарейных вентиляторов. И они пили этот добротно заваренный флотский чаек, радуясь удачному дню.

Это было 13 июня 1973 года - за три часа до смертной побудки, о которой они ни сном, ни духом не ведали.

Казалось всем, что самые опасные, самые напряженные часы этих последних ходовых суток остались далеко за кормой.

Днем были зачетные стрельбы: К-56 всплыла в одном из полигонов Японского моря, вздыбила ракетные контейнеры, отчего стала походить на чудище с взъерошенным от ярости загривком, развернулась кормой к цели и ревущие огненные всполохи унеслись к далеким плавучим щитам. Все ракеты попали в мишень. Стреляли совместно с крейсером «Владивосток» и большим ракетным кораблем «Упорный» по наведению авиацией. Оценка -«отлично»! Теперь домой, в базу…

Старшим на борту К-56 шел заместитель командира дивизии ракетных атомных подводных лодок капитан 1 ранга Ленислав Филиппович Сучков. Напереживавшись, издергавшись за страдные сутки, Сучков сразу же после чая прилег на койку в каюте командира. Его примеру последовали вскоре и остальные офицеры, кроме тех, разумеется, кто стоял на вахте. Как на беду в ту ночь во втором - жилом аккумуляторном-отсеке народу было вдвое больше, чем положено. На ракетные стрельбы к-56 вышли и офицеры другого экипажа - с К-23, а также заводские специалисты-наладчики из Питера. Тридцать шесть человек устроились на ночь кто где смог - на койках, откидных диванных спинках, в медицинском изоляторе, во всех мыслимых и немыслимых закутках-шхерах, отчего отсек стал напоминать перенаселенный плацкартный вагон.

Оба командира - штатного и вывозного экипажей - капитаны 2 ранга Александр Четырбок и Леонид Хоменко убивали время до входа в узкость тем, что резались в кают-компании в популярную на флоте игру - «кошу», известную на востоке как нарды.

В час ночи атомарина огибала мыс Поворотный в заливе Петра Великого. Шли в надводном положении…

Четырбок бросил кости в очередной раз и замер: корпус лодки мелко задрожал - турбины давали реверс, винты отрабатывали полный назад! Не сговариваясь оба командира метнулись из отсека в центральный пост, а оттуда на мостик.

Поздно…

Час три минуты по полуночи… Страшный удар сотряс подводную лодку. Скрежет рвущегося металла. Водопадный рев воды, хлынувшей в прочный корпус. Уши резал свист сжатого воздуха высокого давления. Погас свет. Вопль закатанного в лохмы металла и обрывки трубопроводов человека. Кто мог узнать в этом предсмертном крике голос флаг-связиста капитана 3 ранга Якуса? Его обезображенное тело хоронили потом в закрытом гробу.

Но самым страшным был едкий запах хлора. Соленая морская вода, хлынув в аккумуляторную яму, сразу же вступила в реакцию с серной кислотой электролита. В незатопленный еще отсек повалили клубы убийственного газа. Индивидуальных дыхательных аппаратов было всего семь - по числу моряков в отсеке по боевому расписанию. Тяжелый аппарат успел надеть только доктор, но, наглотавшись хлора, не смог открыть баллончик с кислородом.

Капитан 1 ранга Сучков выскочил из каюты в средний проход отсека. Даже в эти жуткие минуты он оставался профессионалом: вместо звонков аварийной тревоги, отметил он, верещал ревун боевой тревоги. Сучков бросился к пульту связи и резко скомандовал:

-Начать борьбу за живучесть корабля!

Кажется, это были его последние слова. В центральном посту их записали в вахтенный журнал.

В одну минуту самый мирный отсек атомарины превратился в котел кромешного ада…

Что же стряслось?!

А случилось то, что случалось уже не раз и не два во все времена на всех флотах мира: подводную лодку протаранил надводный корабль. В ту ночь на К-56 нанесло научно-поисковое судно рыбаков «Академик Берг», носившее по злой иронии судьбы имя бывшего подводника.

Роковые события далеко не всегда предвещают о себе заранее. Вот и в тот вообщем-то погожий июньский денек ничто не обещало трагедии. Атомарина возвращалась домой прибрежным фарватером в сопровождении крейсера «Владивосток». Именно с крейсера за два часа до столкновения засекли надводную цель, которая шла навстречу подлодке со скоростью 9 узлов. Расстояние между ним было около 40 миль (округленно - 75 километров). Никаких опасений эта ситуация не вызывала. На «Владивостоке», шедшем на три мили мористее атомохода, следили за обстановкой по экрану навигационного радара. То же самое должны были делать и в центральном посту подводной лодки. Но радиолокатор на атомарине не включили. Понадеялись на зоркость верхней вахты. Успокаивала простота судоходной обстановки? Берегли ресурс радиолокационной станции?

И то, и другое, и третье. РЛС «Альбатрос» весь день работала во время стрельбы с предельной нагрузкой. Требовалась техническая пауза и станцию вывели, в так называемый, «горячий резерв». Это значит, что она была на подогреве, и готова была работать на излучение по первому требованию. Другое дело, что это «первое требование» запоздало. Запоздало, несмотря на то, что с сопровождавшего крейсера заметили опасное сближение и передали на К-56 предупреждение, что дистанция между ней и целью сократилась до 22 миль, посоветовали включить радар и провести маневр расхождения со встречным судном как положено. Командир К-56 информацию принял, но… ушел отдыхать, оставив за себя на мостике старпома, допущенного к самостоятельному управлению кораблем. Но и старпом радиолокатор не включил. Тем временем, как это часто бывает в Приморье, нашла полоса тумана и атомоход вошел в густое молоко. Только тогда, когда до столкновения оставалось пять минут, включили навигационную станцию. На экране возникли отметки сразу четырех целей. Кто они, куда и как движутся -- определять уже было некогда. За две минуты до удара из тумана вынырнули красно-зеленые ходовые огни «Академика Берга».

- Турбинам реверс!!! Лево на борт! - заорал в микрофон старпом. Но было поздно.

Уходя влево К-56 подставила правый борт надвигающемуся форштевню. Удар «Берга», шедшего со скоростью 9 узлов, взрезал легкий и прочный корпус атомарины почти под прямым углом. Четырехметровая пробоина пришлась на стык Первого и Второго отсеков, и после затопления жилого, вода пошла в носовой торпедный…

* * *

Здесь, в носу, ночевало двадцать два человека. Дыхательных же аппаратов было только семь - столько, сколько подводников расписаны в Первом по боевой и аварийной тревогам. Пятнадцать беспротивогазных моряков обрекались на гибель от удушья и утопления. Среди них был и лейтенант Кучерявый, взявший на себя командование отсеком. Он не имел права на изолирующий дыхательный аппарат (ИДА), потому что был «чужим», из другого экипажа. Его противогаз остался на подводной лодке К-23. Спасительные «ИДАшки» могли надеть только те, чьи имена были написаны на их бирках: семеро из двадцати двух…

В тот день жена лейтенанта рожала первенца. В отсеке об этом знали. И мичман Сергей Гасанов, старшина команды торпедистов, отдал Кучерявому свой аппарат:

-Наденьте, товарищ лейтенант, хоть дитё свое увидите…

Лейтенант Кучерявый не стал натягивать маску. В ней трудно было отдавать команды. И тогда остальные - шестеро счастливчиков, которым судьба бросила шанс спастись, сняли дыхательные аппараты.

-Погибать. так всем вместе…

Самому старшему в отсеке - лейтенанту Кучерявому - было двадцать пять; матросам - едва за восемнадцать… Никто не хотел умирать. И потому все рьяно выполняли каждый приказ лейтенанта. Понимали его с полуслова.

Первым делом он приказал конопатить трещину, из которой хлестала ледяная вода и шел хлор. Добраться до трещины было почти невозможно: ее загораживал массивный бак гидроаккумулятора. Заделали только там, куда смогла пролезть рука с молотком. Вода неостановимо прибывала. Тогда пустили трюмную помпу на откачку за борт. Через несколько минут трюм затопило под настил и помпу пришлось отключить, чтобы не вызвать короткое замыкание и пожар…

Работала межотсечная связь «каштан» и Кучерявый слышал, как из Второго отсека инженер-механик Пшеничный докладывал в Центральный пост:

- Пробоина подволочная… Поддув бесполезен. Нас топит по-черному… Прощайте, братцы!

Это не прибавило оптимизма. К тому же через открытый отливной клапан помпы море врывалось в отсек еще быстрее, чем через трещину - затопило второй «этаж» и все перебрались палубой выше. Надо было немедленно закрывать клапан. Для этого нужно было пронырнуть через два затопленых люка - один под другим, и, в кромешной тьме, нащупав на днище вентиль, закрутить его. Ныряли по очереди, каждый успевал повернуть венчик на пол витка, не больше. Потом на на задержке дыхания надо было найти обратный путь через двойную прорубь в стальных листах. Больше всех нырял матрос-молдаванин Степан Казаны. Он и закрыл в конце концов злополучный вентиль. К тому времени все уже были по грудь в воде, даже забравшись на койки верхнего яруса. Над головой оставалась полтора метра воздушной подушки, отравленной хлором. Впору было запевать «Варяга»…

Капитан 1 ранга Александр Николаевич Кучерявый вспоминает с болью в душе:

- Вобщем-то, у меня был в запасе последний шанс… Правда, потом мне сказали, что он все равно бы не сработал. Но тогда я в него верил… Дело в том, что над нашими головами был аврийно-спасательный люк, который вел на носовую надстройку, то есть на верхнюю палубу лодки. Я решил, что когда выдышим весь кислород, отдраить верхнюю крышку люка и всплывать на поверхность. Благо глубина по моим подсчетам была не большая, и мы все успели бы выйти. Но я не взял в толк, что лодка шла своим ходом и потому с почти затопленными двумя отсеками зарывалась носом в воду много больше обычного.

- По счастью, нам не пришлось прибегнуть к этому последнему средству спасения. Спасения весьма проблематичного… В шахте люка с кувалдой наготове уже стоял матрос, чтобы бить по задрайкам крышки, когда по трансляции передали: «Внимание! Приготовиться к толчку - выбрасываемся на отмель.»

Но толчка мы не почувствовали. Лодка села мягко.

Да, это было спасение. С помощью подоспевшего крейсера «Владивосток» подраненая субмарина плавно приткнулась на песчаную отмель. С рассветом под К-56 спасатели завели понтоны и лодку отбуксировали в док.

Но и на этом дело не кончилось. Рассказывает очевидец событий капитан 1 ранга Сурненко:

Вдруг обнаружилось, что баллон воздуха высокого давления, вывернутый ударом из гнезда, пробил контейнер, где находилась ракета с ядерной боеголовкой. Никто не мог поручиться как поведет себя в этой ситуации поврежденное оружие. К месту происшествия прибыл командующий Тихоокеанским флотом адмирал М.Маслов. Не полагаясь больше ни на кого и ни на что, он отобрал у матроса газовый резак и сам срезал крышку контейнера. Увидев лоснящееся рыло уцелевшей боеголовки, все, кто стоял рядом, сняли фуражки и вытерли со лба холодный пот…

А жена лейтенанта Кучерявого родила в тот смертный день сына. Его назвали Олегом. Ныне старший лейтенант Олег Кучерявый служит на Северном флоте в Архангельске.

* * *

Рок столкновений с надводными кораблями преследуют субмарины с самого начала подводного плавания. И почти всегда таран смертелен для подлодки.

Столкновение «Академика Берга» с К-56 было отнесено к разряду «навигационных происшествий с тяжелыми последствиями». Погибло 27 человек, из них: 16 офицеров, 5 мичманов, 5 матросов, один гражданский специалист из Ленинграда.

В засекреченных приказах информация об аварии была доведена до командиров разных рангов в «части касающейся». Но никакие выводы и разгромные разносы не смогли предотвратить подобную же катастрофу: столкновение рыболовецкого рефрижератора № 13 с подводной лодкой С-178, которое случится в том же Японском море, спустя восемь лет. И жертв там будет почти вдвое больше…

В трагедии К-56 виновными были объявлены все - и живые, и мертвые. Так было проще. Так было привычнее… Эта подловатая практика недавних времен не смогла, однако, затемнить имена героев.

Известно, что в любой беде люди ведут себя по-разному. Как вели себя в свои последние минуты те, кто навсегда остался во втором отсеке, не видел никто. Никто, кроме водолазов-спасателей, которые проникли в затопленный отсек, когда ракетная атомарина выбросилась на мель.

«Капитана 2 ранга Пшеничного, - рассказывали они, - мы сняли с рычага кремальеры. Рядом, у переборочной двери в третий отсек, поток воды забил в шхеру тело капитана 1 ранга Сучкова. Лица обоих были в синяках и кровоподтеках…»

Отдав команду о начале борьбы за живучесть по трансляции, Ленислав Филиппович Сучков бросился вместе с инженер-механиком Пшеничным перекрывать лаз в третий отсек, куда уже успело перескочить девять человек. В их числе и замполит, который обязан был находится в аварийном отсеке и, как велит Корабельный

Устав, «принимать все меры по поддержанию высокого политико-морального состояния личного состава, мобилизовывать его на энергичные и инициативные действия по борьбе с аварией». Всем этим пришлось заниматься Сучкову и Пшеничному. Оба прекрасно понимали, что если продолжится паническое бегство в третий отсек, то затопит и его. А это верная гибель всего корабля и двух экипажей. На дно уйдут полтораста человек, не говоря уже о ядерном реакторе и ракетах с атомными боеголовками. Но именно в этот пока еще сухой отсек рвались обезумевшие от смертного ужаса матросы-новобранцы. Инстинкт самосохранения утраивает силы. Молодые крепкие парни пытались отшвырнуть тех кто встал на пути к их спасению. Они не разбирали ни званий, ни должностей - молотили кулаками направо и налево. Пшеничный держал рычаг запора, навалившись на него всем телом, а Сучков отбивался от нападавших. Схватка была недолгой. Ядовитый хлор, поднимавшийся из аккумуляторной ямы, сделал свое дело быстро. Потом паталогоанатомы установят: ни у кого из двадцати семи погибших воды в легких не было. Всех умертвил газ до того, как море заполнило трехпалубный отсек. Но ни хлор, ни вода, ни смерть не смогли помешать офицерам выполнить свой последний долг. Капитан 2 ранга инженер Пшеничный погиб с рычагом кремальеры в закостеневших руках, как погибали в бою солдаты, не выпустив оружия. Кто- кто, а уж он-то ни в чем не был повинен. Его забота - ход и живучесть корабля. И он был верен до конца РБЖ, воинской присяге и офицерской чести, этот мех-трудяга в измасленных погонах. Уж ему-то светило как минимум Боевой Красное Знамя посмертно, а мы сегодня, увы, не знаем даже его имени.

Точно так же погиб, перекрыв дверь в первый отсек, капитан 1 ранга А.Логинов, офицер из ракетного управления Тихоокеанского флота.

Что бы там не говорили о капитане 1 ранга Сучкове, де старший на борту отвечает за все, но если взглянуть на его судьбу не формально, то свои служебные упущения он многократно перекрыл своим жертвенным подвигом. Легко понять его по-человечески самое трудное дело - ракетная стрельба - позади, отстрелялись успешно, это стоило немало нервов, теперь до прихода в базу можно заслуженно отдохнуть, а не торчать на мостике, где и без того два опытнейших командира плюс без пяти минут еще один старпом. Обстановка вполне позволяла ему спуститься в жилой отсек - ни штормов, ни узкостей, ни сложных расхождений. Кто бы на его месте не прилег в каюте? А вот кто бы еще поступил так, как он в роковую минуту - это вопрос. Мог бы успеть перескочить в сухой отсек, кто бы остановил его, старшего на борту? Останавливал же он, капитан 1 ранга Сучков, перекрыв путь панике, ядовитому газу, топящей воде. В эти минуты он, сорока четырехлетний мужчина, поседел как древний старец. Хлор окрасил седину в розовый цвет. Его так и хоронили - розововолосым.

Оба его сына - Владимир и Сергей - не убоялись стать подводниками, несмотря на мученическую гибель отца. Оба вышли в командиры атомных подводных ракетоносцев. Контр-адмирал Владимир Сучков командовал даже дивизией «стратегов» - самых мощных атомарин из семейства «тайфунов». Братья Сучковы не раз водили свои грозные корабли в океан. Морская фортуна благоволила к ним. Может быть, потому, что отец отвел от них самый страшный удар судьбы, приняв его на себя?

СМЕРТЬ В РЕЖИМЕ МОЛЧАНИЯ

Эта женщина была окружена ореолом мрачной тайны. Ее муж, командир подводной лодки, погиб со всем экипажем в Баренцевом море. Никто не знал - как, где и почему. Об этом предпочитали не расспрашивать - особый отдел еще не закрыл следствие.

Вдова командира работала метрдотелем ресторана «Космос» в портовом пригороде Мурманска - Росте. Ресторан по нынешнем понятиям - второразрядный кабак, но для нас, подводников, выбиравшихся в столицу Заполярья из отдаленных баз, «Космос» представал фешенебельнейшим заведением, где каждый вечер шумел и сверкал скоротечный праздник жизни. Его хозяйкой была, строгой и внимательной, одетой всегда в черное платье, была она - Светлана. И каждый год - 27 января - ей приносили в заснеженном морозном Мурманске свежие цветы. Число роз всегда было четным…

* * *

Шестидесятые годы начались для Северного флота более, чем мрачно: из корабельного списка пришлось вычеркнуть сразу три подводные лодки. Даже в войну такое случалось нечасто… Сначала бесследно исчезла в море дизельный ракетоносец С-80.Потом рванули торпеды в носовом отсеке Б-37, стоявшей у причала в Полярном. Чудовищной силы взрыв разворотил и соседнюю подводную лодку С-350. Погибли сто двадцать два моряка. Причины взрыва не выяснены до сих пор. Не исключалась диверсия - шла Холодная война…

Средняя дизельная подводная лодка С-80, приспособленная для запуска крылатых ракет, 25 января 1961 года вышла в дальний полигон Баренцева моря - туда, где сейчас покоится на грунте атомный подводный крейсер «Курск». Вышла не надолго - на несколько дней. На борту - 68 человек, включая второго командира. Последний раз субмарина дала о себе знать в 23.00 26 января. Командир капитан 3 ранга Анатолий Ситарчик доложил, что все задачи боевой подготовки выполнены, и просил «добро» на возвращение в базу. «Добро» дали. Но в 00 часов 47 минут 27 января радиосвязь прервалась. С-80 в Полярный не вернулась. В тот же день комфлота выслал на поиски два эсминца и спасательное судно. Район, в котором исчезла С-80, отстоял от побережья на 50 миль и занимал площадь 384 квадратные мили. Глубины - от 200 метров и ниже. Зимний шторм швырял корабли, моряки тщетно пытались разглядеть сквозь снежные заряды черный силуэт субмарины или хотя бы черное масляное пятно на воде.

На следующий день по флоту объявили аварийную тревогу, и на поиски С-80 вышли еще два эсминца, четыре малых противолодочных корабля, корабль разведки и спасательное судно.

Полярный притих в недобром предчувствии. Увы, день, точнее, глухая арктическая ночь не принесла никаких вестей. Тогда начался массированный поиск с привлечением авиации, подводных лодок и рыболовецких судов с их придонными тралами и поисковой аппаратурой. Вдоль береговой линии летали пограничные вертолеты. Радиотехнические посты просеивали на своих экранах каждое пятнышко засветки.

О мертвых - либо хорошее, либо ничего. Это этическое правило не распространяется на моряков. Командир отвечает за все, что случилось на корабле и с кораблем, даже если он мертв.

Не миновала эта участь и навечно 36-летнего командира С-80 капитана 3 ранга Анатолия Дмитриевича Ситарчика.

Вот что пишет о нем и об обстоятельствах катастрофы его бывший непосредственный начальник, командир дивизии подводных лодок Северного флота, а ныне Адмирал Флота Георгий Егоров:

«Подводные лодки с крылатыми ракетами на борту - сложные по устройству корабли. Поэтому нам (офицерам штаба - Н.Ч.) приходилось часто выходить в море на этих кораблях, изучать личный состав, особенно командиров. Тогда-то я и обратил внимание на одного из них. В море он допускал оплошности, часто нервничал, что совершенно недопустимо для подводника. Я не раз обращался к командующему подводными силами контр-адмиралу Г. Т.Кудряшовус просьбой тправить этого командира на тщательную медицинскую проверку для определения его психолгического состояния, но этого сделано не было.

Вскоре я снова вышел в море на той же подводной лодке для проверки корабля и всех его систем на глубоководное погружение с уходом на рабочую глубину до 170 метров.

Испытания показали, что прочный корпус, все забортные отверстия, механизмы в основном удовлетворяют предъявляемым требованиям. Но снова возникли серьезные претензии к командиру корабля. Поэтому я приказал начальнику штаба дивизии капитану 1-го ранга Н.М. Баранову не отправлять лодку в море, а заняться совершенствованием подготовки командира и личного состава непосредственно в базе».

Распоряжение комдива не выполнили и «выпихнули» С-80 в полигон для отработки планов<

Наши рекомендации