Отношения с немусульманами 19 страница

67 В одной из поздних работ П.А. Кулиш повторит эти утверждения: казаки «прошли безоборонный Босфор, проникнули мимо Ключа в Золо­той Рог, миновали безнаказанно сторожевую Черную Башню, в которой недавно еще сидел коронный гетман (Станислав Конецпольский. — В.К.). ограбили предместья турецкой столицы и вывезли богатую добычу». В свя­зи со сказанным историк характеризует запорожцев как «завзятых варягов, разбивших турецкий флот, отважных аргонавтов, похитивших золотое руно у самой пасти мусульманского дракона», и уверяет, что будто бы «вывезен­ная из Золотого Рога добыча давала казакам возможность увеличить свою флотилию вдвое» в следующем 1625 г.

68 Не догадываемся, что П.А. Кулиш подразумевал под Ключом. Может быть, один из замков — предшественников Румеликавагы и Анадолукавагы? Не Юрус ли? «Ключ» по-турецки — «анахтар» (от замка), «кургу» (для завода) или «чешме», «пынар» (источник, родник), возможно и «дере» (ру­чей). Босфорские топонимы с этими словами — Бююкдере (до Румелихиса-ры и Анадолухисары) и Куручешме (после этих крепостей). С греческими словами, обозначающими «ключ» («клейс» и др.), босфорские топонимы связать не можем. Черная Башня — это Анадолухисары или Румелихисары, но Стражницы — видимо, те же самые крепости. Еникёй расположен не после них, а не доходя их.

Добавим еще, что у Ива Бреере без указания дат утверждается, что казачьи «флоты перерезали цепи Босфора перед Стамбулом».

69 «Однажды (казаки. — В.К.), — читаем в газетной статье, — обстреля­ли султанский дворец в Стамбуле, вызвав там страшную панику, о чем с восторгом и завистью доносили в свои столицы европейские дипломаты...» Неясно, относится ли это утверждение к 1624г., равно как не знаем и источники, повествующие о таком обстреле. В принципе казачьи суда, про­ходя мимо дворца, могли сделать несколько демонстративных выстрелов из Фальконетов по его стенам.

70 В польском переводе 24 июля дано без указания на старый стиль, и поскольку ряд других документов в публикации датирован новым стилем, можно подумать, что и здесь приведена григорианская дата.

71 У В.И. Ламанского «Фар».

72 В польском переводе: «Караулы были непрестанные и всюду на суше удвоенные...»

73 Там же: «наполненные грузчиками и наемниками, согнанными с улиц». В.И. Ламанский перевел: «галеры были вооружены бродягами и наемника­ми, взятыми с улиц».

74 У В.И. Ламанского: «Поймано несколько заблудившихся этих раз­бойников...» И.В. Цинкайзен полагает, что эти «мародеры» «осмелились зайти слишком далеко на берег».

75 В польском переводе: «господ поляков».

76 В переводе А.В. Висковатова: «в устье реки к Черному морю».

77 В том же переводе: «все, кто там были».

78 В сборнике «Османская империя в первой четверти XVII века»: «про­дать».

79 У С. Боброва почему-то 150 казачьих судов выступают «обыкновен­ным путем устьем Дуная».

80 В.И. Ламанский переводит это место известий так: «а в тылу за собою ведя подкрепления».

81 По А. де Ламартину, казаки «сожгли маяк пролива, в который вошли их предки семь веков назад, сея ужас среди греков», но, согласно автору, сожжение произошло при отходе из первого набега, что не соответствует сообщениям источников.

82 Известен Фанар, ныне Фенер, — квартал на собственно стамбуль­ском (у Ю.А. Петросяна — «европейском») берегу Золотого Рога, в его цен- тре, населенный греками-фанариотами, находившимися на государствен­ной службе, преимущественно в должностях драгоманов (переводчиков); там разместили свою резиденцию константинопольские (вселенские) пат­риархи православной церкви. Румелифенери, как указывалось, называли и Фаналом, и Фанараки.

83 По В.М. Пудавову получается, что три галеры с несколькими «фрега­тами» были поставлены в устье пролива после первого прихода казаков.

84 Правда, С.А. Холмский пишет: «В 1624 году донские казаки совер­шили отважный наезд на окрестности самого Константинополя, причем захватили богатую добычу, а возвращаясь на Дон, по пути потопили немало встречных турецких кораблей». Но в части потопления кораблей это просто выдумка автора.

85 А.Л. Бертье-Делагард ошибочно пишет, что у Д.И. Эварницкого ка­заки появляются под Константинополем в октябре 1624г.

8* Комментируя Эвлию Челеби и говоря о XVII в., А.П. Григорьев и А.Д. Желтяков тем не менее дают пересчет стилей для XX в., в результате чего 26 октября старого стиля оказывается 8 ноября нового стиля, тогда как для XVII в. должно было получиться 5 ноября. У названных тюрколо­гов то же получается и с определением дня Хызырильяса.

87 Заместитель аги носил титул кетхуда-бей.

88 Эти выражения повторяет С. Бобров, добавляя, что казаки приводи­ли султана в «крайний трепет» и что он «с отчаянием духа сокрушался, что ни гордости первого (персидского шаха. — В.К.), ниже (тем более. — В.К.) бурной отважности последних укротить не находил возможности. В таком-то унылом положении брат солнца и луны находился».

Глава VI

БОСФОРСКАЯ «ТЕХНОЛОГИЯ»

Оборона и наступление

Казачьи походы к анатолийскому побережью, в первую очередь на Босфор, вызывали чрезвычайную личную обеспокоенность османских султанов XVII в.

«Запорожские казаки, — пишет Ж.-Б. Шерер, — стали столь грозными для турок, что Амурат, их султан, имел обыкновение говорить, что если бы кто-нибудь вел с ним войну, то он не стал бы от этого спать менее спокойно, но что если бы на него напали запорожские казаки, то это бы его разбудило и нарушило все его планы. Поэтому император Осман и он всегда обусловливали в договорах, заключенных с Польшей, как первый пункт наивыс­шей важности, что казакам запретят плавание по Борисфену и Понту Эвксинскому». В украинской летописи в уста султана ока­залась вложенной фраза:

«Когда окрестние панства (государства. — В.К.) на мя вос­стают, я на обидве уши (на оба уха. — В.К.) сплю, а о козаках мушу (принужден. — В. К.) единым ухом слухати».

С легкой же руки Ж.-Б. Шерера султанское изречение ста­ло «кочевать» по литературе. «Частые походы, и почти всегда удачные, — читаем у М. Лезюра, — сделали их (казаков. — В. К.) для оттоманской державы настоящим бичом: так, гроз­ный Амурат II, который угрожал всей Европе, говорил, что казаки мешают ему спать». По С. Дестунису, «султан говари­вал, что он спал спокойно, когда воевал с христианскими го­сударями, но что одни казаки мешали ему спать спокойно». У Ф.Н. Глинки эта фраза выглядит так: «Если все мои соседи на меня восстают, я сплю, но когда подымутся казаки — про­сыпаюсь!»

Ю.А. Мыцык и А.Л. Сокульский полагают, что изречение падишаха находится в связи с казачьими набегами под Стамбул 1615 и 1624 гг., т.е. могло принадлежать либо Ахмеду I, либо Мураду IV. Первый из этих правителей, хотя и вступил на пре­стол мальчиком, в 1615 г. был вполне взрослым, двадцатипяти­летним человеком. Однако Ж.-Б. Шерер говорит о Мураде IV, что явно вытекает из упоминания одного из его предшествен­ников Османа II и что, в общем, вполне логично: именно на время Мурада, ставшего султаном в 1623 г., приходился апогей Босфорской войны казачества. М. Лезюр, очевидно, также под­разумевает Мурада IV, поскольку названный историком Мурад II, занимавший трон перед взятием Константинополя, еще не мог угрожать всей Европе. У С. Дестуниса это хотя и султан «начала XVII столетия», но «Амурат IV».

Однако вряд ли речь может идти о 1624 г.: Мураду IV в этом году было, по разным данным, 12—15 лет, и до начала 1630-х гг. бразды правления находились в руках его матери. Правда, моло­дой султан в первой половине 1620-х гг. не мог не интересовать­ся «проклятыми казаками», о которых ходило много разговоров при дворе, но высочайший интерес был своеобразным (вроде разглядывания пленных казаков и снятых казачьих голов), и едва ли этому мальчику могла прийти в голову приведенная выше «умная» фраза.

Впрочем, по мере взросления Мурад, как говорят историки, обостренно впитывал знания и жадно наблюдал заходом собы­тий, так что впоследствии, уже после босфорского погрома 1624 г., конечно, мог высказать подобное изречение. Уже ука­зывалось, что в 1635 г. А.С. Радзивилл специально отметил в дневнике, что казаки до того беспокоили турок, доходя под са­мый Стамбул, что и бывший турецкий правитель, и нынешний (Мурад IV) «безопасно в Константинополе сидеть не могли». Преемник Мурада Мехмед IV ъ 1654 г. поручил крымскому хану заявить русским послам, что донские казаки своими набегами на турецкие владения наносят «такие... ему обиды», каких «ни от которые земли не бывает».

Вообще говоря, знаменитое изречение впАлне может иметь литературное происхождение, но даже если оно и приписано султану, то, без сомнения, с точным учетом тогдашних реалий, весьма грозных для османской столицы и падишахского двора. Казачьи диверсии на Босфоре 1610—1620-х гг. застали Тур­цию почти совершенно не готовой к эффективной защите про­лива, его поселений да и самого имперского города. Ссылаясь на донесения Т. Роу от 27 июня, 1 и 14 июля 1622 г., И.В. Цинкайзен справедливо замечает: «Мы узнаем отсюда, что Константинополь находился тогда в жалком состоянии обороны и едва был в состоянии успешно оказывать сопротивление дерзким нападениям казаков». Крайне невысоко оценивал британский дипломат оборону Босфора и Стамбула и в последующем.

Маяки Румелифенери и Анадолуфенери в XVII в., помимо основной своей задачи обеспечения нормального судоходства, могли выполнять только функции наблюдения и были безоруж­ны: Е. Украинцев в 1699 г. констатировал, что «пушек при них нет». Но даже сооруженные там впоследствии замки из-за боль­ной ширины устья пролива весьма мало соответствовали цели их возведения. Надежда турок была только на крепости Анадолухисары и Румелихисары.

Старейшей крепостью, предназначавшейся для противодей­ствия казакам, которые приходили на Босфор, являлся замок Анадолухисары (Анадолухисар, Анатолихисар), или в переводе I «Анатолийская крепость (Анатолийский замок)»1. Крепость первоначально называлась Гюзельхисары (Гюзельхисар) — «Прекрасной крепостью»; именовали ее и Гюзелъчехисары (Гюзель-чехисар) — «Красивенькой крепостью», как полагают, из-за изя­щества ее архитектуры.

Укрепление было возведено султаном Баезидом I Йилдырымом (Молниеносным) для наблюдения за Босфором в 1396 г. при подготовке к первой осаде Константинополя, на развали­нах греческого храма Юпитера, и обновлено Мехмедом II в 1452 г.2 Замок размещался на азиатском берегу пролива, в устье речки Гёкдере, на прибрежных скалах мыса. Это место Босфора считалось самым узким3, и там, по преданию, переправлялись через пролив армия персидского царя Дария, готы, печенеги, крестоносцы и турецкие войска.

Эвлия Челеби описывал Анадолухисары как очень неболь­шую крепость, однако имевшую в окружности 1 тыс. шагов, с воротами, открывавшимися к западу, и гарнизоном, состояв­шим из 200 тимариотов4. У крепости имелось пять башен: средняя большая четырехугольная и по бокам четыре малые круглые. Большую называли Каракуле (Черной башней) и ис­пользовали для содержания в жестоких условиях военноплен­ных и политических преступников, многие из которых там и погибали. От этой башни и весь замок иногда именовали «Чер­ным замком». В нем, как сказано в описании Османской им­перии 1703 г., «было... 9 пушек, ныне прибавлено 13». Они обстреливали пролив и были направлены против того места, где потом соорудили Румелихисары.

Чтобы перекрыть Босфор и тем самым блокировать Констан­тинополь с севера, Мехмед II в 1451 г. принял решение постро­ить вторую крепость — теперь уже на европейском берегу про­лива, напротив Анадолухисары, близ местечка Асоматы, где рас­полагались византийские тюрьмы (Башни Лета и Забвения), разрушенные по приказу османского правителя5. Согнанные с разных концов мастера по строительству крепостных сооруже­ний и 5—6 тыс. работных людей под руководством великого везира Халил-паши и под личным наблюдением султана в апреле 1452 г. начали и через четыре с половиной месяца закончили сооружение крепости6. Византийский император Константин XI, узнав о ее строительстве, предлагал Мехмеду II мир на любых условиях, но тот требовал сдать столицу; послы Константина, протестовавшие против строительства, были обезглавлены.

Первоначально крепость получила характерное название Богазкесен — «Перерезающая пролив», или «Перерезающая гор­ло»7. Впоследствии ее стали называть Румелихисары (Румели-хисар), т.е. «Румелийской крепостью (Румелийским замком)»8. Кроме того, укрепление именовали по-гречески Неон-Кастро-ном и по-турецки Енихисары — «Новой крепостью», какой она являлась в сравнении с расположенной напротив нее9.

Ендасей Тарановский, коморник польского короля, ездив­ший в Стамбул в 1569 г., называл крепость Карауссаром (Карахисаром) — «Черным замком», т.е. использовал то же название, что применялось к Анадолухисары, и замечал, что в этом замке находились в заключении видные христианские пленники. О Ру­мелихисары как тюрьме говорят и другие источни ки, например «Книга путешествия» Эвлии Челеби. В эту Крепость бросали и там казнили мятежных янычар, и там же в 1638 г. задушили, а затем сбросили в море патриарха Кирилла Лукариса10.

«Это была, — пишет Джелал Эссад-бей, — одна из самых грозных крепостей своего времени». Она располагалась на мысу, на высоких скалах (по словам П.А. Толстого, «на двух горах»), имела форму неправильного пятиугольника, окружность, соглас­но Эвлии Челеби, в 6 тыс. шагов, в XVII в. внутри 180 домов, прилепившихся к скалам «подобно ласточкиным гнездам», и изначально крепчайшие стены толщиной почти в 10 м и высо­той в 40 локтей11, снабженные бойницами. Ворот было трое: северные (верхние), нижние, открывавшиеся к Стамбулу, и тре­тьи, всегда закрытые, с окованным железом окном.

Стены увенчивались тремя огромными высокими круглыми башнями, которые, по Эвлии, имели в высоту 80 локтей. Всего же башен вместе с малыми насчитывалось 60. На сооружение башен и стен пошел камень из окрестных христианских церк­ви и монастырей, которые приказал разрушить Мехмед II. Ближайшая к проливу башня получила название «Башни Халил-паши», и на нее водрузили пушки очень большого калибра, способные стрелять каменными ядрами весом в 600 фунтов. П.А. Толстой отмечал, что в его время в крепости «было 10 пушек, ныне прибавлено 8». А вообще, как писал русский пленник второй половины XVII в., в Румелихисары и Анадолухисары имелось орудий «великих и малых зело многа». Эвлия указывал, что на стенах румелийского замка стояло 105 пушек, не считая больших орудий. «Диздар (комендант. — В.К.) и триста человек гарнизона, — свидетельствовал этот современник, — несут стражу днем и ночью»12.

С завершением строительства Румелихисары обе босфорские крепости, которые в Турции, а затем и за рубежом стали называть «Башнями Черного моря», перекрыли пролив и, совершенно пре­кратив подвоз с названного моря хлеба и другого продовольствия в Константинополь, блокировали великий город. Это и явилось одной из главных предпосылок его падения в 1453 г,

В Османском государстве долго считали, что две крепости надежно защищают Стамбул от вторжения любого гипотети­ческого неприятеля с Черною моря и прочно закрывают выход в Средиземное море. Также полагали и в Западной Европе, о чем говорит приводившееся нами утверждение Л. де Курменена, что не будь этих замков, казаки дошли бы до константинопольского порта. Однако печальный для османского командования опыт показал, что Румелихисары и Анадолухисары не имели возмож­ности удержать казаков, которые приходили и в Золотой Рог.

Оба замка, «грозные когда-то... командовавшие Босфором и метавшие... каменные ядра целым дождем», страшные для кораблей XV в. и, может быть, для крупных судов даже и XVII в., оказались гораздо менее опасны для меньших по размерам, бы­строходных и увертливых казачьих чаек и стругов. Замки имели и еще один кардинальный недостаток с точки зрения обороны Босфора: расположенные даже не в его центре, если иметь в виду длину пролива, а ближе к столице, они, естественно, оставляли абсолютно беззащитными всю северную и вообще наибольшую часть этой водной артерии и соответствующие поселения на ее берегах. Что же касается прохождения казачьих судов мимо крепос­тей, то причина заключалась в состоянии и возможностях ар­тиллерии того времени. Хотя Эвлия Челеби уверял, что каждая пушка сооруженного позже замка Анадолукавагы стреляла на 10 миль, это совершенно не отвечало действительности. Даль­ность стрельбы из корабельных орудий большого калибра, быв­шая в XVI в. очень небольшой и не превышавшей 150 или даже 120 м, к середине XVII в. увеличилась до 300 м, а из пушек бере­говых батарей — и несколько больше. Но при этом эффективная дальность была меньше общей приблизительно на треть, а под­час и на две трети. Кроме того, крайне малой была и меткость пушечной стрельбы: попадания в цель на пределе дальности являлись редкими или вовсе случайными.

Таким образом, учитывая расстояния между Румелихисары и Анадолухисары в 857,7 м и между позднейшими Румеликавагы и Анадолукавагы в 842,8 м, мы заключаем, что орудия этих крепостей едва перекрывали всю ширину пролива со слабой ре­зультативностью выстрелов по судам, которые проходили его серединой. Босфор стал перекрываться выстрелами по всей его длине только в XIX в., после устройства многих современных береговых батарей.

К тому же крепостные пушки рассматриваемого времени очень медленно заряжались (порох засыпался в дуло совками) и так же медленно стреляли. В XVI в. скорострельность крупных орудий составляла всего два выстрела в час, небольших — 4 выс­трела; в следующем столетии из крупных и средних пушек дела­ли один выстрел за 5—10 минут, а в середине века — за пять минут. Наконец, крепостные орудия не могли поворачиваться и «следовать» за проходившим судном.

Сами турецкие пушки, по свидетельству П. Рикоута, были «так велики, хороши и добре вылиты», что могли сравниться «с лучшими на свете», но «в фортециях, которые построены в гирле черноморском», стреляли устаревшими каменными ядрами. Главная же беда османской артиллерии, согласно цитируемо­му современнику, заключалась в другом: немногие из ее пуш­карей были «искусны в своем ремесле» и знали «секреты артилерийские», почему и приходилось всячески привечать и «об­рабатывать» пушкарей-христиан, которые попадали в плен. Ручное огнестрельное оружие, имевшее, как и орудия, недо­статочные дальность и скорострельность, тем более было не в состоянии помешать прохождению по Босфору неприятель­ских судов.

Пользуясь всеми этими обстоятельствами, а также быстроходностью чаек и стругов, внезапностью нападения, растерянностью и паникой врага, казаки и «проскакивали» мимо босфорских крепостей.

Поэтому важнейшую роль в предотвращении казачьих нападений и разгроме вошедших в пролив казаков должен был играть османский военно-морской флот, тем более, что его главнокомандующий одновременно состоял и начальником прибосфорских замков, поселений и земель. Во время обострения ситуации соединения галер, иногда весьма значительные, часто охраняли вход в пролив, а в нем самом было достаточно мест, удобных для стоянок эскадр и отрядов кораблей, которые можно было бы использовать в качестве «сил быстрого реагирования».

Однако специальные учения по борьбе с возможными про­рывами казаков на Босфор флот не проводил, ограничиваясь «триумфальным» приведением в Золотой Рог захваченных каза­чьих судов или игровыми зрелищами «боя» с «казаками» для султана и двора. Корабли в «засадах» отсутствовали, поскольку их остро не хватало на проведение других операций и для защи­ты чрезвычайно протяженного средиземноморского и азово-черноморского побережья Османской империи: длина береговой линии только одного Черного моря составляет 2171 — 2214 мили, или 4020—4100 км.

Военно-морские силы были вынуждены делиться на флоты Средиземного и Черного морей, причем последний из-за непре­рывных внезапных нападений казаков на различные приморские пункты Крыма, Анатолии, Румелии, Кавказа и азовского побере­жья должен был все их прикрывать, а также защищать морскую торговлю. Разумеется, эффективно это сделать было невозможно, но флот тем не менее разбрасывался в виде отдельных больших и малых отрядов по всей акватории моря, теряя при этом свою гроз­ную мощь и военно-технические преимущества и резко ослабляя оборону Босфора и самой столицы. Как выражался Т. Роу, «народ казаков» разъединял и раздроблял «морское войско» турок.

Порой дело доходило до полного отсутствия в проливе и Касымпаше снаряженных и готовых к бою галер, и тогда в случае казачьего нападения приходилось спешно мобилизовывать под­вернувшиеся под руку мелкие гражданские суда и лодки, кото­рые, даже имея очень большую численность, совершенно не могли противостоять вторгшимся казакам — как отмечалось, им вообще осмеливались давать отпор даже не все корабли военно­го флота, а только самые сильные.

Османское военно-морское командование пыталось приме нять различные способы защиты Босфора, не останавливавшие, впрочем, казаков: выносило охрану его устья на дальние подсту­пы (в частности, держало отряд кораблей в Мидье), старалось перехватить и разгромить казачьи флотилии еще в Черном море, использовало цепи для перекрытия водного пространства и др. В угрожающие моменты к поселениям Босфора подтягива­лись войска, которых, однако, также недоставало из-за военных действий Турции против ее неприятелей и мятежников в раз­ных концах империи. В некоторых из этих поселений учрежда­лись постоянные гарнизоны и устанавливались орудия. Соглас­но Эвлии Челеби, в Еникёе по указанию султана после казачье­го нападения была размещена рота янычар. Русский пленник сообщал, что в Бешикташе у переправы «всем воиньским людем... у моря... есть... колька пушак».

К охране Босфора привлекалось местное население. Жи­тели Юруса при появлении опасности с Черного моря зажига­ли на замке огни, предупреждавшие, очевидно, гарнизоны Ру-мелихисары и Анадолухисары, но делать это, как замечал Эвлия, позволялось только днем, чтобы суда, находившиеся в море, не могли принять ночной огонь Юруса за огонь маяка Анадолуфенери и направиться прямо на скалы. Уже шла речь о неудачной попытке жителей Тарабьи воспротивиться нападе­нию казаков.

Мы цитировали английские посольские известия 1624 г. о холодной встрече, которая ожидала капудан-пашу, в частности за то, что он имел мало сведений о казаках, пришедших на Бос­фор. Это была еще одна беда османского командования: оказы­валось совершенно невозможно узнать, куда и когда ударят ка­заки, придут ли они в данную кампанию в Прибосфорский рай­он, кустью пролива или в самый пролив, и если придут, то когда именно и в каких силах.

Турецкая разведка здесь была бессильна, и приходил ось де­лать выводы, зачастую ошибочные, основываясь на общих на­блюдениях и известиях о выходах казачьих флотилий из Днепра и Дона, на сообщениях о нападениях казакой на различные го­рода и селения. Но панические слухи, многократно преувели­чивавшие силы казачьих флотилий и отрядов или даже «изобре­тавшие» казаков, когда их совсем не было на море, и медленное прохождение донесений из далеких концов Азово-Черноморья мешали верному и точному анализу стекавшейся в Стамбул ин­формации.

В этих условиях приходилось усиливать бдительность в кре­стях и поселениях Босфора, что не всегда удавалось из-за цдения дисциплины в армии. Стража босфорских гарнизонов обязана была нести охрану днем и ночью, при угрозе нападения усиливались караулы, к действиям которых иногда из-за нехватки сил привлекались даже иностранцы, проживавшие в Стамбуле.

Хотя на Босфоре нет точки, с которой просматривался бы весь пролив, тем не менее с отдельных возвышенных мест можно было наблюдать за его обширными участками. По свидетельству одного из морских офицеров, с горы Бугурлу близ Ускюдара Босфор просматривается до Румелихисары, адапее воды пролива видны в двух-трех местах и кажутся озерами. С горы Малтепеси открывается чрезвычайно обширная панорама: просматривается значительная часть Босфора, видны Черное море за 30 миль от берега, почти половина Мраморного моря и весь Измитский залив. Русский путешественник утверждает, что с самой высокой точки скутарийских холмов пролив виден «почти до последнего заворота к Черному морю», вплоть до Тарабьи и Бююкдере.

Однако служба наблюдения на возвышенностях либо не была поставлена, либо мало что давала при общей неподготовленности к обороне, неповоротливости вооруженных сил и остром недостатке необходимых сил и средств. Сказанное относится и к наблюдениям с маяков Румелифенери и Анадолуфенери и со сторожевых вышек, которые упоминал Иов.

В правящих кругах Османской империи понимали, что ра­дикальным средством прекращения казачьих набегов на Бос­фор было бы уничтожение казачества или его флота, или полная изоляция казачьих сообществ, или по крайней мере закрытие казакам выходов в море. Все это Турция пыталась сделать и соб­ственными силами, и привлекая силы Крымского ханства и дру­гих вассалов, и оказывая сильное давление на Польшу и Россию, но безрезультатно.

Основой казачьей тактики в XVII в. являлись внезапное на­падение мощным, энергичным ударом и быстрота действий13. При этом нападение оказывалось неожиданным лишь для про­тивника. «Внезапное нападение, — пишет С.Ф. Номикосов, — только по наружности казалось таковым; в действительности оно было плодом глубоких и серьезных размышлений, основан­ных на точных сведениях о положении противника». Не подле­жит сомнению, что набеги казаков на Босфор и Прибосфорский район отнюдь не являлись стихийными, неорганизован ными, сумбурными налетами, но, напротив, тщательно проду­мывались казачьим командованием, которое учитывало текущие обстоятельства, собственные и неприятельские силы, условия местности и состояние моря14.

Тактика действий во многом зависела от состава нападав­ших флотилий, которые бывали разными — от нескольких су­дов до многих десятков. В первом случае казаки поочередно об­рушивались единым отрядом на селения, во втором случае де­лились на группы и нападали на несколько населенных пунктов сразу и таким образом создавали широкий фронт разгрома, ох­ватывавший значительную часть побережья.

Под угрозой казачьего нападения находились вообще все поселения района, и, очевидно, абсолютное большинство из них на всем протяжении пролива, вплоть до гавани Стамбула, испытало удары казаков. Но больше всего в силу объективных обстоятельств — близости к Черному морю и структуры непри­ятельской оборонительной системы — страдали селения, рас­полагавшиеся выше замков Румелихисары и Анадолухисары. Из берегов пролива чаще подвергался нападениям европейский как более населенный и богатый; он имел также большее страте­гическое значение по близости к главнейшим частям имперс­кой столицы.

Несомненно, казачье командование в ходе набегов предус­матривало возможность разных осложнений и способы взаимо­действия и взаимовыручки отдельных отрядов, о чем ясно гово­рит участие во втором набеге на Босфор 1624 г. своеобразной «резервной», «засадной» флотилии.

Совершив морской переход, казачьи суда, замечает В.Д. Су-хоруков, «пристают к берегу для нападения на город или селе­ние. Вы подумаете, что там уже проведали о казаках и пригото­вились к обороне: нет, удальцы останавливаются в местах самых скрытых и почти неприступных15 и, вышед из судов, бегут опро­метью до назначенного места, застают неприятеля в беспечнос­ти и побеждают его». Обычная тактика нападений донцов, под­тверждает С.З. Щелкунов, «заключалась в том, что в сумерки казаки приставали в пустынном месте недалеко от намеченного города и, высадившись, "бежали наспех пеши", чтобы ночью ударить на город "безвестно"». Тот же автор говорит, что когда в походе 1646 г. они оказались в виду крымских берегов до суме­рек, то, чтобы не быть замеченными раньше времени, донским судам пришлось стать вдали в море на якоря и дожидаться ночи.

В Босфорском проливе долго стоять на якоре было нельзя из-за опасности неминуемого обнаружения, и поэтому приходилось точно рассчитывать время захода в пролив и продвижения по нему. Но и там казаки стремились появиться у селения внезапно, может быть, иной раз из-за характера берегов подхо­дили «в лоб», прямо к пристани, а может быть, приставали на своих мелкосидевших чайках и стругах в каком-либо укромном месте и появлялись с неожиданной стороны, казавшейся неудобной для нападения. Во всяком случае, в других районах, в Частности в Крыму, казаки перед налетом успешно преодолева­ли горные кручи и лесные массивы. В. Мясковский утверждал, что запорожцы, часто нападая на Провадию, даже спускались в город «на веревках со скалы».

По свидетельству Эвлии Челеби, «неверные» атаковали по­бережье Черного моря по ночам, Синоп взяли в результате вне­запного налета ночью, в Балчик, как увидим далее, ворвались сразу после полуночи. Согласно Э. Дортелли, Мангуп подвергся запорожскому нападению на рассвете. Эта обычная практика казаков нашла отражение в донской поговорке «месяц — казачье солнышко»16. Поэтому неудивительно, что и для разгрома босфорских селений нападавшие также использовали темное и пограничное время суток, хотя ночной вход в пролив представлял большие, но преодолевавшиеся казаками трудности17. В ча­стности, в первом набеге на Босфор 1624 г. казаки вошли в пролив на рассвете.

Сонные жители и даже солдаты, внезапно разбуженные и растерянные, оказывались в крайне невыгодном положении пе­ред лицом организованного неприятеля, хорошо продумавшего атаку. Приведем здесь мнение М.А. Алекберли относительно «особенностей поведения турок в ночное время», даже в походе. «После вечерней молитвы — пятого намаза, очень плотно поев­ши,они, — говорит этот историк об османских воинах, — ложи­лись спать, как в обычное время. В Турции... издавна принято днем довольствоваться легкой пищей, а вечером есть тяжелые блюда. После вечерней еды мусульмане погружались в крепкий сон. Эта привычка из поколения в поколение превратилась в традицию». И, видимо, бывало так, что сонный турецкий кара­ул вырезался раньше, чем успевал схватиться за оружие.

Наши рекомендации