Виды лексической информации 3 страница

Д. Информативная модель основана на постулате, утверждаю­щем, что любой устный или письменный текст и его основная еди­ница — слово являются носителями самой разнообразной информа­ции, которая в сознании рецептора (переводчика) должна быть вос­принята и понята, осмыслена в идеале во всем объеме, со всеми ее смысловыми, стилистическими, стилевыми, функциональными, си­туативными, эстетическими и т. п. особенностями. Это процесс вос­приятия, понимания текста, происходящий одновременно с процес­сом воссоздания, перевода текста на основе имеющихся информа­ционных эквивалентов в языке перевода. Чем выше уровень подго­товленности переводчика, тем быстрее и успешнее осуществляется этот единый процесс переводческой деятельности. Информативная модель учитывает интеллектуальные характеристики отправителя (автора) и получателя (переводчика) текста, своеобразие культур и видения мира, свойственные сопоставляемым языковым общностям, а так же ситуативные и коммуникативные условия порождения ис­ходного текста.

В отличие от сходной семантической модели информационная модель не использует тезис о наличии в языках глубинных содержа­тельных компонентов и структур и отрицает положение о том, что процесс перевода осуществляется на уровне элементарных содержа­тельных компонентов. Сторонники информативной модели исходят из того, что в сознании рецептора происходит одновременно анализ и синтез содержательных компонентов, следствием чего является понимание и восприятие целостных объемов информации, при пере­кодировании которой передается содержание не отдельных семантических компонентов или слов, а мысли, передается информация, ; содержащаяся в структуре предложения.

Е. Следует также упомянуть о так называемой теории языковых соответствий, которая не претендует на моделирование процесса перевода. В ее задачу входит установление закономерных соответ­ствий между единицами оригинала и перевода на уровне языка и речи. Языковые соответствия могут определяться как известные данности и, например, на словном уровне фиксироваться в двуязыч­ных словарях. Речевые соответствия устанавливаются при сравне­нии конкретных текстов (см. подробнее ниже). Впервые идею зако­номерных соответствий выдвинул Я. И. Рецкер,* определивший на основе сопоставления текстов оригинала и перевода различные типы соответствий (эквивалентные, вариантные, контекстуальные) и виды переводческих трансформаций.

* См. Рецкер Я. И. Теория перевода и переводческая практика и ст. О закономерных соответствиях при переводе на родной язык // Вопросы теории и методики учебного перевода; М., 1950.

5. восприятие и воссоздание текста как этапы переводческой деятельности

Отвлекаясь от абстрактных моделей перевода, отметим, что про­цесс перевода — равно как и весь процесс порождения речи в созна­нии человека — по-прежнему остается загадкой загадок. Однако со­вершенно очевидно, что в практике перевода действительно выделя­ются два этапа работы. Один из них связан с осмыслением текста на иностранном языке, а другой — с воспроизведением его на родной язык. Еще раз подчеркнем, что было бы ошибочно считать, что пер­вый этап состоит лишь из аналитической работы мозга, а второй опирается только на синтез. На самом деле познавательная и созидатель­ная деятельность мозга на каждом из этапов не мыслима без анализа и синтеза. Диалектическое единство этих эффективных средств челове­ческого познания обнаруживается и при осмыслении иностранного текста, и в процессе его воспроизведения на языке перевода.

Этапы перевода логично рассмотреть на примере художествен­ного перевода, ибо в нем с наибольшей полнотой отражены своеоб­разие и сложность переводческой деятельности.

Первый этап (цикл), который назван восприятием текста, пред­ставляет собою чрезвычайно сложный сенсорно-мыслительный провесе, основанный на разнообразных видах и формах аналитиче­ской и синтезирующей работы органов чувств и мозга. На этом эта­пе переводчик стремится как можно полнее понять оригинальный текст, а когда речь идет о художественном и публицистическом тек­сте, то и «прочувствовать» и осознать его эстетическую ценность и характер воздействия на читателя или слушателя. Нельзя забывать о том, что переводчик должен быть чутким рецептором. Он должен не только осмыслять текст, но и воспринимать его образное и эмоцио­нальное воздействие.

Однако эта проблема еще не имеет научного обоснования в тео­рии перевода, хотя адекватный перевод, повторим, во многом зави­сит не только от рационального, но и эмоционально-оценочного восприятия произведения.

Рецепция текста, как уже говорилось, не бывает абсолютно равной у различных индивидов, так как рецептором всегда являет­ся человек с его неповторимой индивидуальностью. Запас знаний и опыта, своеобразие мышления и чувствования, воспитания и обра­зования, литературных вкусов и пристрастий, уровень владения родным языком, влияние конкретной социальной среды и общест­венных интересов, специфика формирования мировоззрения и личности и т. п. — все это не может оказаться абсолютно одинако­вым даже у близнецов. Однако относительное равенство в воспри­ятии, например, литературного произведения реально существует в силу того, что указанные характеристики во многом могут совпа­дать у разных людей и степень этого сближения возрастает у пред­ставителей одной и той же социальной группы.

Для переводчика как рецептора очень важно достичь такого уровня знаний и эстетической восприимчивости, который позволял бы воспринимать весь объем объективно содержащегося в тексте смыслового и эмоционального содержания.

Восприятие переводчиком текста может быть недостаточным, если переводчик обладает ограниченным запасом знаний и если у него слабо развита эмоциональная восприимчивость. Когда же пере­водчик не страдает подобной «недостаточностью», то восприятие оригинала оказывается относительно полным. В неравенстве степе­ней восприятия текста и в индивидуально-личностных особенностях этого процесса кроется одна из нескольких причин возможного по­явления разных и вполне эквивалентных переводов одного ориги­нала в одно и то же время.

У каждого типа и вида перевода этап восприятия имеет свои осо­бенности и характеристики, но коль скоро речь пойдет о художест­венном переводе целесообразно указать на то, что он распадается по крайней мере на две фазы: допереводное восприятие, т. е. воспри­ятие художественного произведения в первом (иногда втором и бо­лее) чтении, когда переводчик старается глубоко осмыслить, «про­чувствовать» произведение, осознать его художественную ценность и определить его стилистическое своеобразие, и собственно пере­водное восприятие, т. е. непосредственное восприятие конкретных слов, предложений, фраз, абзацев и т. д. в момент перевода.

Во второй фазе восприятия, когда происходит пофразная рецеп­ция иностранного текста перед его воссозданием на другом языке, переводчик оперирует анализом и синтезом, воспринимая смысл отдельных элементов (слов и словосочетаний) сообщения и смысл каждой фразы исходного языка. Даже при синхронном переводе, когда, казалось бы, перевод осуществляется пословно и по синтаг­мам (словосочетаниям), т. е. путем восприятия лишь отдельных час­тей фразы, которые, переводятся, когда еще не известен весь ее смысл, понимание иностранной фразы все же обязательно, и только после полного осмысления предложения переводчик заканчивает «сборку» переведенных словесных блоков в единую фразу, коррек­тируя ее соответствующим образом. Психологи и лингвисты, иссле­дователи речевого процесса утверждают, что при восприятии и по­нимании человек усваивает смысл идеи и понятия, а не сами слова, но что это усвоение возможно только потому, что формирование понятия уже прошло вербальный этап, что оно сформировалось на основе слова.*

* См. Чернов Г. В. Теория без эксперимента и эксперимент без теории // Тетради переводчика, № 10. М., 1973. С. 104.

Для переводчика художественной литературы на этой фазе вос­приятия важно не только понимание текста, но и видение «нарисо­ванных» словами образов и ситуаций. Известно, что слово, всегда обобщает. Оно наполняется конкретным содержанием только в том случае, если участники коммуникации ведут речь о конкретных су­ществах, предметах или объектах, видимых или хорошо им извест­ных. Тогда в создании отправителя и получателя речи возникают волне конкретные представления и образы. Столь же конкретным будет восприятие читателя в отношении тех описываемых в тексте реальных объектов, которые ему знакомы. В остальных случаях восприятие читателями словесного содержания всегда несколько абстрактно. Если какой-либо текст начинается словами «В комнате стоит стол», то и «комната» и «стол» воспринимаются как обобщен­ные понятия об этих предметах. Видеть этой «комнаты» и этого «стола» читатели не будут, а если и вообразят их себе, то каждый на свой лад: любую комнату и любой стол. Если бы восприятие таких контекстов должно было быть всегда конкретно-образным, то вряд ли можно было бы осуществить перевод с одного языка на другой. Понятийное восприятие слов, не опирающееся на видение названно­го словом объекта, делает возможным перевод с языков, совершенно различных по своей культуре, этнографическому укладу и социаль­ное устройству народов.

В художественной литературе писатель часто детализирует объ­ект описания, рисуя образ персонажа, среду, событие и т. п. «В цен­тре большой, светлой, в два окна комнаты с высокими потолками стоял черный прямоугольный стол на резных ножках.» Этот текст воспринимается не только понятийно, но и образно. Переводчик видит нарисованную картину, и комната и стол обретают под пером писателя относительную конкретность. Любое описание героев, места действия, пейзажа, явлений природы и т. д. — это средство их конкретизации и индивидуализации, которое порождает в сознании рецептора образное восприятие текста. Детализируя описание, писа­тель общее превращает в индивидуальное. Конечно, в этом индиви­дуальном может быть обобщено многое. Писатель типизирует, сли­вает в единичный образ то, что в действительности существует во многих реальных проявлениях. Но образ этот в художественной дей­ствительности литературного произведения единичен, конкретен.

Когда смысл фразы литературного произведения воспринят и су­ществует не только в материальной словесной форме, но и в форме «идеальной», в виде единиц мышления — понятий, суждений и т. п., в виде наглядных образов, представлений и эмоций, тогда-то и проис­ходит переход ко второму этапу (циклу) процесса перевода, к воссоз­данию на языке перевода, воспринятой фразы оригинала. И снова в сознании переводчика осуществляются сложные процессы анализа и синтеза, связанные с передачей из сферы мышления смысла уже в иной материальной словесной форме. Второй цикл тоже состоит по меньшей мере из двух фаз: перевыражения и идентификации.

Восприняв семантическую и эмоционально-экспрессивную ин­формацию, заключенную в подлежащей переводу фразе, переводчик воссоздает эту информацию, в материальных единицах переводного языка, стремясь сохранить ее полный объем. Не подыскивает, как иногда принято думать, соответствия каждому слову и словосочета­нию исходной фразы, а «перевыражает» ее смысл. Но так как в лю­бом языке смысл фраз составляется из значений отдельных слов и словосочетаний и так как существование лексических, грамматиче­ских и стилистических соответствий между языками мира является объективной данностью, универсальным фактом, то на поверку, при сравнении оригинального и переводного текстов, обычно легко об­наруживаются в первую очередь, лексические межъязыковые соот­ветствия, которые и наводят на мысль, что любой перевод осущест­вляется путем их подбора. К тому же письменный перевод обычно осуществляется пофразно, не ограничивается во времени, как уст­ный перевод, и всегда связан с материально зафиксированным кано­ническим текстом оригинала, любую фразу которого в любой мо­мент можно прочитать, что немыслимо, например, при устном пере­воде речи оратора. Все это позволяет даже на фазе перевыражения проводить постоянное сравнение двух текстов: неизменного текста оригинала и рождающегося текста перевода. У некого идеального «суперпереводчика» если бы таковой существовал в действительно­сти, уже на этой фазе перевод мог бы оказаться адекватным, а соот­ветствия, константные и окказиональные, — бесспорными.

Однако на практике после фазы перевыражения наступает период художественной идентификации перевода, т. е. такой обработки тек­ста перевода, которая в конечном итоге привела бы к созданию ху­дожественного произведения на языке перевода, идентичного (адек­ватного) подлиннику по своему смысловому, функционально-стилистическому и идейно-художественному содержанию. На этой фазе происходит скрупулезное сравнение, сопоставление переводи­мых фраз, абзацев, периодов и т. д. с соответствующим текстом ори­гинала и оценка перевода, позволяющая обнаружить «утечку информации». Именно в этот период могут вновь возникнуть «муки творчества», связанные с поисками «нужного слова» и функцио­нально-стилистических и жанровых соответствии, передачей реалий и игры слов, уточнением синтаксического рисунка и окончательной шлифовкой перевода, призванного стать уже фактом отечественной литературы. В этот период, продолжительность которого зависит от объема, языковых и литературных сложностей исходного текста, а также от таланта и опыта переводчика, завершается работа над ру­кописью. При повторных чтениях в нее вносятся лишь незначитель­ные изменения. Конечно, у каждого переводчика вырабатывается, своя манера, свой навык работы над переводом, но указанных эта­пов и фаз ему не избежать, потому что в них объективно отражается процесс перевода как одной из разновидностей, мыслительной дея­тельности человека.

6. фоновые знания и имплицитная информация

В отечественном языкознании вопрос в фоновых знаниях впер­вые подробно рассматривался в книге Е. М. Верещагина и В. Г. Кос­томарова «Язык и культура». В ней фоновые знания определяются как «общие для участников коммуникативного акта знания».* Ины­ми словами, это та общая для коммуникантов информация, которая обеспечивает взаимопонимание при общении. В последующих фи­лологических трудах это определение видоизменялось, но суть оста­валась прежней.** Фоновые знания неоднородны. По степени их рас­пространенности выделяются три вида: общечеловеческие фоновые знания, региональные и страноведческие. Классификация эта, как замечают сами авторы, не совсем полна. В ней пропущены социаль­но-групповые знания, свойственные определенным социальным общностям людей, врачам, педагогам, шоферам и т. п. Однако опущение это несущественно, так как основное внимание в книге уде­ляется анализу страноведческих фоновых знаний, составляющих основной предмет исследования. Страноведческие знания — это «те сведения, которыми располагают все члены определенной этниче­ской или языковой общности» (с. 126). Такие знания — часть на­циональной культуры, результат «исторического развития данной этнической или государственной общности в равной мере» (с. 135). Они «образуют часть того, что социологи называют массовой куль­турой, т. е. они представляют собой сведения, безусловно, известные всем членам национальной общности... Фоновые знания как эле­мент массовой культуры, подчиняясь ее общей закономерности, разделяются на актуальные фоновые знания и фоновые знания куль­турного наследия» (с. 134). Среди страноведческих фоновых знаний выделяется также та их часть, которая обладает свойством всеобщей (для данной этнической группы или национальности) распростра­ненности и называется взвешенными фоновыми знаниями. Именно взвешенные страноведческие фоновые знания имеют особое значе­ние в процессе преподавания иностранных языков, так как являются источником отбора и необходимой минимизации страноведческого материала для целей обучения. Наконец, авторы различают макро-фон, как совокупность страноведческих фоновых знаний данной языковой общности, и мини-фон — «объем фоновых знаний, кото­рый преподаватель моделирует в учебной аудитории для рецепции определенного художественного произведения» (с. 165). «Страно­ведческие фоновые знания, — заключают авторы, — исключительно важны для так называемой массовой коммуникации: писатель или журналист, пишущий для некоторой усредненной аудитории, интуи­тивно учитывает взвешенные страноведческие фоновые знания и апеллирует к ним» (с. 170).

* Верещагин Е. М. Костомаров В. Г. Язык и культура. М., 1973. С. 126. Далее при ссылке на это издание страницы указываются в тексте.

** См., например, Гюббенет И. В. К проблеме понимания литературно-худо­жественного текста. М., 1981. С. 78; Томахин Г. Д. Прагматический аспект лексиче­ского фона слова // Филологические науки, № 5, 1988. С. 82.

Предложенные определения и классификации фоновых знаний вполне убедительны. Однако им может соответствовать и иная тер­минология. Она связана с информатикой, в которой оперируют тер­мином тезаурус. Он означает набор данных о какой-либо области знаний, который позволяет правильно ориентироваться в ней. По­этому под тезаурусом можно понимать различные объемы знаний вообще. Он может быть глобальным, интернациональным, регио­нальным, национальным, групповым и индивидуальным. Глобаль­ный включает все знания, добытые и освоенные человеком в про­цессе его исторического развития. Это величайшая сокровищница мировой культуры. Региональные и национальные тезаурусы определяются исторически сложившимся объемом знаний, характерным для данной геосоциальной зоны или для данной нации. Групповые и индивидуальные занимают низшую ступень в этом делении. Их объ­емы ничтожно малы по сравнению с остальными. Во всех этих те­заурусах обнаруживается определенный объем знаний, который ос­воен во всех регионах и всеми развитыми нациями. Это и есть об­щечеловеческий (интернациональный) тезаурус. Какой-то частью его владеет каждый индивидуум.

В региональных и национальных тезаурусах есть известная доля сугубо национальных знаний, совладельцами которых не стали дру­гие национальные группы.

Культура — совокупность материальных и духовных ценностей, накопленных и накапливаемых определенной общностью людей, и те ценности одной национальной общности, которые вовсе отсут­ствуют у другой или существенно отличаются от них, составляют национальный социокультурный фонд, так или иначе находящий свое отражение в языке. Именно эту часть культуры и эту часть язы­ка следует изучать и в переводоведении в целях более полного и глубокого понимания оригинала и воспроизведения сведений об этих ценностях в переводе с помощью языка другой национальной культуры.

В разделах, посвященных лексическим проблемам, представля­ется более целесообразным пользоваться термином «фоновая ин­формация», который соотносится с сугубо национальным тезауру­сом и, конечно, с понятием фоновых знаний, но по сравнению с ним является более узким и соответствующим изучаемой теме.

Фоновая информация — это социокультурные сведения харак­терные лишь для определенной нации или национальности, освоен­ные массой их представителей и отраженные в языке данной нацио­нальной общности.

Принципиально важно, что это не просто знания, например, по­вадок животных, обитающих лишь в одной географической зоне, или музыкальных ритмов данной этнической группы, или рецептов приготовления национальных блюд, хотя все это в принципе тоже составляет часть фоновых знаний, важно, что это только те знания (сведения), которые отражены в национальном языке, в его словах и сочетаниях.

Содержание фоновой информации охватывает прежде всего спе­цифические факты истории и государственного устройства нацио­нальной общности, особенности ее географической среды, характерные предметы материальной культуры прошлого и настоящего, этнографические и фольклорные понятия и т. п. — т. е. Все то, что в теории перевода обычно именуют реалиями. Правда, терминологи­ческая неупорядоченность, характерная для многих разделов совре­менной филологии, коснулась и этого термина. Под реалиями пони­мают не только сами факты, явления и предметы, но также их назва­ния, слова и словосочетания.* И это не случайно, потому что знания фиксируются в понятиях, у которых одна форма существования — словесная.

* См.: Влахов С., Флорин С. Непереводимое в переводе. Реалии // Мастерство перевода. 1969., М., 1970. С. 432-456.

Большинство понятий являются общечеловеческими, хотя и во­площенными в различную вербальную форму. Однако те понятия, которые отражают реалии, носят национальный характер и материа­лизуются в так называемой безэквивалентной лексике* (термин не очень-то удачный, так как при переводе подобные слова находят те или иные эквиваленты).

* Верещагин Е. М. и Костомаров В. Г. определяют безэквивалентную лексику так: «Слова, служащие для выражения понятий, отсутствующих в иной культуре и в ином языке, слова, относящиеся к частным культурным элементам, т. е. к культурным эле­ментам, характерным только для культуры А и отсутствующим в культуре Б, а также слова, не имеющие перевода на другой язык одним словом, не имеют эквивалентов за пределами языка, к которому они принадлежат» (53).

Кроме обычных реалий, маркируемых безэквивалентной лекси­кой, фоновую информацию содержат в себе реалии особого вида, которые можно назвать ассоциативными. Эти реалии связаны с са­мыми различными национальными историко-культурными явлениями и весьма своеобразно воплощены в языке. Ассоциативные реалии не нашли своего отражения в специальных словах, в безэквивалентной лексике, а «закрепились» в словах самых обычных. Они находят свое материализованное выражение в компонентах значений слов, в оттен­ках слов, в эмоционально-экспрессивных обертонах, в внутренней словесной форме и т. п., обнаруживая информационные несовпаде­ния понятийно-сходных слов в сравниваемых языках. Таким обра­зом, оказывается, что словам солнце, луна, море, красный и т. п. со­путствуют в художественных текстах того или иного языка страно­ведческие фоновые знания, фоновая информация. Название романа панамского писателя Хоакина Беленьо "Luna verde"* переведено на русский язык дословно «Зеленая луна». У русского читателя такой образ вызывает лишь недоумение или ложные ассоциации. Для жи­теля Панамы или Чили — это символ надежды, доброе предзнаме­нование, образ наступающего утра, ибо для многих латиноамери­канцев зеленый цвет олицетворяет все молодое и прекрасное, сим­волизирует радость бытия, а понятие луны ассоциируется с духов­ным состоянием человека, его настроением, его судьбой (ср. упот­ребление слова луна во фразеологизмах estar de buena (mala) luna — быть в хорошем (плохом) настроении; darle (a alguien) la luna — он не в себе, на него нашло помрачение; quedarse a la luna (de Valencia) — остаться ни с чем, обмануться в своих надеждах; dejar a la luna (de Valencia) — оставить ни с чем, обмануть и др.).

* Беленьо Хоакин. Зеленая луна. Роман. / Пер. с исп. Ю. Погосова. М., 1965.

Множество самых распространенных существительных «окру­жены» в языке эмоциональным ореолом, «роем ассоциаций», по вы­ражению Ю. Тынянова. Е. М. Верещагин и В. Г. Костомаров такие слова называют коннотативными. Коннотации, т. е. сопутствующие словам стилистические, эмоциональные и смысловые оттенки, не существуют сами по себе, они обычно «группируются» в слове, имеющем свое вещественно-смысловое содержание, накладываются на одно из его значений. Например, в русском языке теоретически каждому существительному и прилагательному с помощью суффик­сов субъективной оценки могут быть приданы различные коннотации. Однако в любом случае следует особо подчеркнуть своеобразие многих коннотаций, в которых отражена специфика культуры той или иной этно-лингво-социальной общности, отражена фоновая ин­формация. Есть лексические единицы, словно бы целиком запол­ненные такой информацией. Это, как говорилось выше, названия присущих только определенным нациям и народам предметов мате­риальной культуры, фактов истории, государственных институтов, имена национальных и фольклорных героев, мифологических су­ществ и т. п. Но есть множество других слов, которые, называя са­мые обычные понятия, выражают вместе с тем смысловые и эмо­циональные «фоновые оттенки». Каждый язык — прежде всего на­циональное средство общения, и было бы странным, если бы в нем не отразились специфически национальные факты материальной и духовной культуры общества, которое он обслуживает.

Если с так называемой безэквивалентной лексикой переводчики, несмотря на, казалось бы, явную трудность (нет постоянных эквива­лентов!), научились работать довольно успешно и добиваться адек­ватного перевода текстов с такой лексикой, то слова второй группы, несмотря на видимую легкость перевода, создают чрезвычайные трудности не только при передаче их содержания на другие языки, но и при их восприятия (нелегко ведь уловить и осмыслить «рой ассоциаций»). И не так уж редко трудности эти оказываются непре­одолимыми.

Понятие фоновой информации тесно связано с более широким и многозначным понятием имплицитной или, проще, подразумевае­мой информацией. Исследователи включают в него и прагматиче­ские предусловия текста, и ситуацию речевого общения, и основан­ные на знании мира пресуппозиции, представляющие собой компо­ненты высказывания, которые делают его осмысленным, и имплика­ции, и подтекст, и так называемый вертикальный контекст и аллю­зии, символы, каламбуры, и прочее неявное, скрытое, добавочное содержание, преднамеренно заложенное автором в тексте.*

* См. поэтому поводу интересные исследования: Молчанова Г. Г. Импликативные ас­пекты семантики художественного текста. АДД. М., 1990; Машкова А. А. Литературная аллюзия как предмет филологической герменевтики. АКД М., 1989; Мамаева А. Г. Лингвистическая природа и стилистические функции аллюзии. АКД. М., 1977; Христенко И. С. Лингвостилистические особенности аллюзии как средства создания подтекста (на материале романа М. де Сервантеса «Дон Кихот» и произведении Б. Переса Гальдоса). АКД, М., 1993; Дейк Т. А. ван. Язык. Познание. Коммуникация. М., 1989; Гальперин И. Р. Текст как объект лингвостилистического исследования. М.,1981.

Этих сложные, порою противоречивые и разно трактуемые лин­гвистические и семантические понятия требуют отдельного иссле­дования. Для переводоведения важно осмыслить современные пред­ставления о фоновых знаниях и фоновой информации, подтексте и вертикальном контексте.

Подтекст как особая лингвистическая категория стал интенсивно изучаться с середины XX века, хотя представления о нем сформиро­валось на рубеже XIX—XX веков. Этот художественный прием на­зывали тогда «вторым диалогом». В традиционном понимании — это второй параллельный смысл устного или письменного высказы­вания, обусловленный языковой системой или целями и замыслом автора. Иначе говоря, подтекст — это имплицитный, скрытый смысл, который сосуществует с явно выраженным, эксплицитным смыслом в одном и том же высказывании и который должен быть понят рецептором.* Подтекст (он мог бы именоваться как аллюзивный текст или аллюзив) раскрывается с помощью содержащихся в тексте материальных языковых индикаторов. Именно они открыва­ют доступ к скрытой информации. Индикаторы могут относиться к разным языковым уровням:

а) слов и словосочетаний, когда по этим указателям рецептор до­гадывается о скрытом содержании, о смысле аллюзива;

б) предложения или части текста, когда выраженное сообщение вызывает у читателя или слушателя восприятие имплицитной ин­формации;

в) произведения в целом, когда весь текст ассоциируется со вто­ричным имплицитным смыслом или текстом.

* О сложности упоминаемых понятии. См. Мыркин В. Я. Текст, подтекст и контекст // Вопросы языкознания, № 2. М., 1976. С. 86—93.

Типы и виды подтекста весьма разнообразны. Подтекстовое со­держание может соотноситься со сферой языка, литературы, фолькло­ра, мифологии (это все филологический подтекст), с самой действи­тельностью, социальной средой (исторической и современной), с со­бытийными, бытовыми фактами и т. п. Классификации могут опи­раться на содержание подтекста, на его функции (познавательные, пародийные, сатирические, иронические, эзоповы, эмоционально-экспрессивные, характеристические, оценочные и др.), на способ об­разования, на типы индикаторов и т. п.

Подтекст, образуясь перенесением смысла первичного, «гори­зонтального» текста на иную речевую ситуацию, на иной участок действительности, является субъективной данностью в момент по­рождения речи и становится объективным фактором, когда адекват­но воспринимается рецептором. В связи с этим подтекст, как прави­ло, должен рассматриваться в семиотической системе «адресант — сообщение — адресат» (автор — текст — читатель).

Имплицитные сведения содержатся и в так называемом верти­кальном контексте, под которым понимается не явно выраженная историко-филологическая информация, содержащаяся в тексте. Обычными категориями вертикального контекста являются аллю­зии, символы, реалии, идиоматика, цитаты и т. п. Вертикальный кон­текст может заключать, во-первых, ту скрытую информацию, которая обусловлена самим языком и независимую от намерений отправителя текста. Подобное происходит со словами-реалиями, фразеологией и различной идиоматикой. Эти языковые единицы по природе своей связаны с тем, что мы называем фоновой информаци­ей. Они словно окружены фоновыми обертонами. И. В. Гюббеннет* описывает инвентарь речевых ситуаций, требующих социологической оценки. Он подтверждает тезис об объективном характере им­плицитной информации, зафиксированной в языке. Национальный компонент проявляется в наименованиях некоторых черт внешности, характера и поведения людей, их одежды, жилищ, предметов обихода, еды, окружающей природы, животных, средств передвижения, при­родных явлений, видов досуга, явлений общественной жизни, произ­ведений искусства и литературы и в других подобных названиях.

Наши рекомендации