Чемпионат четвёртый (1962) 8 страница

"...Во втором подходе Шемански уверенно толкнул 190 кг. Власова еще нет, и русские не заявляют о тяжести веса, выбранного для первой попытки. Чтобы выиграть время для Шемански (ему надо было отдыхать, это время давала попытка Губнера. К сожалению, рядом со мной не было Жаботинского, который вот так бы прикрыл меня.-Ю. В.), американцы вывели на помост Губнера. 192,5 кг Губнер одолеть не смог, но на это, кажется, никто и не рассчитывал. Вслед за ним Шемански взял 195 кг и безукоризненно вывел вес на вытянутые руки. Ликование в американском лагере, ликование на стадионе! Шемански набрал в общей сумме 537,5 кг, на 7,5 кг больше, чем Власов в 1961 году в Вене.

Все это не взволновало русских. Власов для первой попытки потребовал 200 кг. Взошел со своим тренером на помост, решительно подошел к штанге, мощно поднял ее, оторвал от себя, как пушинку. Это был другой Власов, не тот, которого мы видели в жиме и рывке. Нам казалось, что он отмел от себя все препятствия. 5 из 10 кг Власов отвоевал у Шемански. Однако он должен был набрать7,5 кг, так как тяжелее американца. 207,5 кг установлены на штанге, и Власов, так же как и при первой попытке, решительно поднялся на подиум..."

Я вышел на этот околорекордный вес в 207,5 кг, забыв себя. Пусть со мной что угодно, но вес будет моим. А с ним - все доказательства.

Я уже знал по опыту: при такой настроенности мышцы работают точно и в силу. Я взял вес на грудь и встал так, словно не болел и тренировался что надо. Но в последний миг, когда подсел для посыла штанги с груди, слабость поразила мышцы.

Внезапное бессилие! Понял: отправлю штангу наверх - не удержу.

К счастью, я только подсел, гриф еще не сорвался с груди. Иначе попытку засчитали бы как использованную - таковы правила.

Я оборвал движение, вернулся в стойку. Слабость не должна быть в мышцах.

Я не мог долго стоять - гриф душил. Несколько лишних секунд - и кислородное голодание, за ним - потеря сознания. Но я все же проникся решимостью - надо! Все чувства под контролем. Ни одно не отзовется малодушием в мышцах. Теперь можно! Мой мир, мои чувства!

Я подсел - и послал штангу наверх. Есть!..

И снова - венский "Атлетик".

"...Американцы вели себя дисциплинированно, хотя у них и была причина для протеста (американцы, Оскар Стейт и некоторые другие, усмотрели в том посыле с груди нарушение правил.- Ю. В.). Возможно, они не сделали это потому, что увидели: Власов, если будет нужно, уверенно возьмет 207,5 кг и в третьей попытке. (Точно, такие вещи доказывают только силой - справедливость силы.- Ю. В.).

Для последней, третьей попытки Власов потребовал 212,5 кг - толкнул вес, но его повело вправо, и в дополнительной попытке Власов не смог удержать 212,5 кг.

Юрий развел руки, пожал плечами, как будто хотел сказать ликующей публике: "Я охотно сделал бы для вас рекорд мира, но, к сожалению...""

207,5 кг и в самом деле оказались в те минуты доступными для меня, и зафиксировать их в повторной попытке не являлось задачей. Я рвался к убедительной победе - поэтому атаковал 212,5 кг. И если бы не досадная потеря равновесия, когда штанга уже надежно вышла наверх и я составил ноги, попытка попадала в зачет.

Лавиной на меня обрушилось облегчение. Все, не надо выворачиваться, все! Схватив чей-то халат, я начал размахивать им, как флагом. У меня дрожали руки, голова, ноги, тело. Я не мог унять дрожь.

Все, все кончено, все позади!

В последний раз я выдал свои чувства, когда вот так схватил халат. Никогда после я уже ничем не выдавал их, что бы со мной ни случалось.

После меня спрашивали: "Было жутковато?" - это перед решающей попыткой на 207,5 кг.

Да нет же, я не боялся и не переживал в обычном смысле. Я настолько был измучен, настолько отяжелел физически - будто не мое тело, а стопудовая тяжесть. И самое главное - нервы: ну будто это все не со мной происходит. Какое-то беспредельное омертвение.

Естественная реакция вконец заезженной нервной системы.

Я напрягал последнюю волю, те смутные волны ее, что едва могли сойти за возбуждение. Я должен был прорваться через изнуренность и безразличие, прорваться к нужной силе...

По существу, не тренировался май, июнь, июль - это уже провал. Даже при великолепном, нетронутом здоровье на восстановление после такого пропуска нужны полгода, а ведь я был еще разложен лихорадкой.

Я надеялся на свое превосходство в силе, но оно оказалось уничтоженным Шемански. Он не стоял на месте - и сумел сложить силу, которую я даже и предположить не смел за ним. Ведь старый атлет, избитый нагрузками, дважды прооперированный, да и физически вроде пожиже, а поднялся - исполином...

Я надеялся на свое превосходство в результатах - до сих пор оно было куда как внушительно. Пусть осяду - это неизбежно в такой скверной форме, вернее, жалком ее подобии, но все равно буду выше соперников, пусть незначительно, но выше. Я строил расчеты, не сомневаясь.

Надо было вычерпывать все из воли, иначе говоря, нервной системы, без этого я безнадежно проигрывал. А что вычерпывать, коли вся нервная энергия на донышке, и донышко не прикрывает? Я пуст - и силой, и волей. Все эти месяцы меня жгла одна нескончаемая лихорадка...

Справедливость силы...

Глава 151.

Большой спорт со временем начинает угнетать своей публичностью, как и некоторые другие профессии. Вся жизнь на виду - и немало людей стремится вмешаться в нее. И чаще всего уклониться невозможно: это все идет от чистого сердца; уклонение будет выглядеть как высокомерие, пренебрежительность. Постепенно все это повышенное внимание создает определенный психический стресс. Не только тебе, но и твоей семье жить становится нелегко.

Твое личное, дорогое уже доступно почти всем - это очень ранит, лишает многие отношения чистоты, нежности...

Порой казалось, я дышу отравленным воздухом.

Люди поучают, обижаются, навязываются, сплетничают, грубят, попрекают своей "любовью" - дни и ночи этот вал чужих людей.

Каждый требует внимания, а таких ведь тысячи - это уже не сложно, а больно, порой даже очень. Люди звонят, пишут, приходят, обращаются на улице...

Меня очень тяготила публичность моего положения - всего того, что люди с такой мечтательностью называют славой. Я мечтал сбросить все это с плеч, чтобы никто не имел прав на меня. Печально, но, к сожалению, слишком часто так: нас не любят - в нас нуждаются. И меня... используют, но мне никто не рад.

Глава 152.

Будапешт.

Несмотря на резкое столкновение в мнениях, я поддерживал с Оскаром Стейтом в будущем добрые отношения, Да, теперь публика ликовала. Меня ошеломила восторженность одного из репортеров. Оказывается, он, несмотря ни на что, ставил и ставил на меня. Предложения сыпались со всех сторон, и он не уклонялся. Он поступал наперекор фактам и мнениям знатоков. Репортеры уже передавали в свои агентства и газеты сенсационное известие о моем поражении, а он подписывал условия очередного пари... И теперь он высыпал передо мной в шезлонг целую охапку купюр - выигрыш в тысячи долларов... И говорил он каким-то путано-надтреснутым голосом, срываясь на крик. Он подарил мне серебряный католический крестик, сняв с себя...

И о другом, очень важном, что не дает покоя. Сталкиваясь всю жизнь с карательной силой, угрозой подавления именем государства, я много лет решал одну и ту же задачу: что же такое Родина? Я пришел к выводу: государство и Родина - это разное. Когда я впервые сформулировал эту мысль, она потрясла меня.

Государство и Родина - это разное...

Как же плохо я держался на ногах! Зыбка и неустойчива была вера в жизнь. Я после понял: меняю кожу. Я и представления не имел, каким может быть мир. Надломлен, загнан - катком прокатит через тебя, вернее, через то, что осталось от тебя. И все его милосердие!

Я был беззащитен и потому надорвался.

Там, в Будапеште, нервное расстройство давало о себе знать находами совершенно черного отчаяния, безнадежностью. Господи, хотелось разбить голову о стену - и забыть, навсегда все забыть!

Я старался все делать так, чтобы никто не догадался, как мне худо и что со мной. Впрочем, задушенность и какая-то безмерная усталость этому весьма способствовали. Со стороны я походил на весьма уравновешенного человека. Еще бы, я был поглощен борьбой в себе.

Нервная система буксовала, отказывала сносить все обилие новых напряжений.

Я был стиснут стенами. Настоящее удушье отчаянием и ужасами. Воздух застревал в груди. Уйти, лечь, не шевелиться, не видеть и не слышать. Будь все проклято!..

И все же я должен сложить все подходы, хотя это сверхнатуга на несколько часов. Я не смел быть другим, я должен был держать себя в руках, чтобы выворачиваться наизнанку в новых усилиях. Отступать некуда. Все решить и разрубить могла только борьба...

Ссылка Жаботинского на больную кисть...

Мое воспитание в спорте было несколько иным. Без запасных, без подстраховки - сразу в пекло самой злой борьбы - за звание самого сильного атлета в мире. На чемпионате мира в Варшаве я оказался перед грозным соперником - и никакого опыта международных встреч. Разве выступление в Лейпциге без соперников - это опыт?.. А тогда, там,- могучий Брэдфорд, зал, настроенный против меня, ухабы срывов, растерянность. А уклониться - и помышлять не смей.

Да если бы там у меня оказалась не в порядке кисть, все равно я должен был работать. Ведь работал я с восемью здоровенными нарывами и температурой за тридцать восемь градусов в Риме - все на грани сепсиса.

И здесь, в Будапеште, я тоже не смею отказываться. Смысл этой борьбы выше меня.

Я уже усвоил: жесткая борьба не всякому по плечу, даже очень не всякому. И я уже знаю, что такое предельное натяжение воли и мышц в схватках, равных по силе. Тут вместо души - камень, гвоздями дышишь... Поневоле сошлешься на кисть, спину, грипп...

Часы выступления...

Мне казалось, я с величайшим трудом переставляю ноги. Это не ноги, а чудовищные глыбы - их не оторвать, вбит в землю. И вместо век какие-то пудовые покрывала. Даже на ненависть к сопернику нет сил - только высчитываешь килограммы и свое тело: как выставить его под тяжестью, как провести тяжесть. Мутно, надрывно держать голову...

Почти все лето без тренировок и в лихорадке. Почему "почти все лето"? Да все лето без тренировки! Те редкие - это не работа...

И еще нервная болтанка без конца и начала. Словно чья-то гигантская рука втирает меня в землю...

Не мышцы - кисель, сам разжиженный, дряблый, всякая силовая выносливость потеряна. Какой тут тонус? Какой праздник сильных? С неприязнью, граничащей с ненавистью, посматриваю на репортеров, особенно на одного: трется тут...

Тяжко, медленно пропускаю через сознание все, что происходит вокруг. И одна забота: чтобы никто ни о чем не догадался. И не только потому, что примут за желание оправдаться, скрыться за болезнь перед могучим натиском соперника. Если бы только в этом... Но ведь как поймут, если хоть на волосок догадаются, что со мной?.. Ведь во веки веков всякая нервная болезнь вроде позорной болезни, вроде клейма! Кому какое дело, что это истощение нервной системы, что это временно, что это издержки эксперимента?..

И потом, все это имеет для меня огромный смысл - смысл жизни. Если я выиграю, значит, я абсолютно здоров, никогда ничего со мной уже не случится. Я должен повторить "финское" доказательство.

Таким образом, я решал для себя самую сложную задачу, она уже не имела ничего общего со спортивной. Тем, что выиграю, буду первым, докажу себе, что совершенно здоров, нет и не будет со мной ничего и нервы мои в совершенном порядке, только зверски истощены...

Я смотрел на мир затравленно и в то же время с надеждой-Все было подернуто пеленой отчаяния. Я пробивался через ее липкие прикосновения. Она отравляла безнадежностью, ужасом. Я все время уговаривал себя, убеждал, что это не так. Я был наполнен беззвучным стоном и, однако, пробивался вперед - только так я мог обрести себя и победу. Мне казалось, я топчу себя, наступаю на живое тело, лицо...

И сразу после зачетной попытки, сознания победы - усыхание черного человека во мне, на всем нарастание света, какое-то пробуждение людей. Не я, а они казапись мне неживыми, отодвинутыми на какую-то ватную неслышимость. А теперь настоящий проблеск света, нарастание света, и все голоса, звуки - в настоящую силу.

Все, я выбрался...

Глава 153.

Любовь к женщине... Что может сравниться с этим чувством? Оно дает осознание своей силы, всемогущества, бесконечной веры в себя.

Это любовь уберегает тебя от падения. Она поднимает тебя из ничтожества падения. Она не позволяет человеку быть жалким и грязным. Она делает тебя красивым.

Это любовь дает великое чувство отцовства.

Бесплодна, засушенно-черства жизнь без любви. Все чувства - недоразвитые стебли чувств, размытая тень настоящих чувств.

Я думаю, человек не пройдет и ничтожной части назначенного пути без любви к женщине. Он не выживет, отступит. В горестях, усталости, боли он предаст себя и свои цели. Это огненно-нежное чувство напоминает всем о таких "химерах", как честь, необходимость отказа от себя, презрение к себялюбию. Именно это чувство дает мужество увидеть себя в истинном свете... нередко достойным презрения. Благословенна любовь! Пусть каждый шаг осеняет страсть!

Ни возраст, ни увядание, ни все приметы старости не имеют власти над любовью

. Благословенны, благотворны, солнечно пронизаны все дни и часы любви к женщине - месяцы, годы, жизнь...

Любовь заколдовывает время, и оно, время, теряет власть над чувствами: любовь остается любовью, только это чувство с возрастом становится чище и нерасторжимей. И уже все в любимой женщине кажется великим даром.

Ты прав: что может быть важней

На свете женщины прекрасной...

Глава 154.

После победы Норба в двух первых упражнениях многие репортеры поспешили оповестить редакции о моей несостоятельности. На эпитеты в заголовках не скупились. Еще бы, я должен был начинать последнее упражнение с 200 кг, а в то время их могли поднять всего три человека, считая и меня.

Несправедливые отчеты о борьбе оскорбляли. Верно, человек удивительно защищен против жары, стужи, микробов, но беззащитен перед завистью, ограниченностью, жестокостью. Те газеты, те люди, которые писали самые проникновенные слова, теперь не стеснялись. Я, по их разумению, выдохся, навсегда выдохся, и вообще не атлет, а тряпка. Потому нечего стесняться. Но ведь большой спорт глубже зрелища. Это целая жизнь, это знания, поиск, право на ошибки. Нельзя, чтобы он сходил только за зрелище.

Чувство зла. Носить его невыносимо. Я не могу взять в толк не само чувство ненависти - оно может быть. Но природу постоянного зла, устройство этого чувства я не в состоянии понять.

Обиды. Они оставались, но это другие, от несправедливостей.

Да, на соревнованиях меня охватывала неприязнь. Это от неприятия соперника. Это в природе борьбы. И уже после третьего, и последнего, подхода в толчковом упражнении - им заканчивается соревнование - я оказывался пуст для этого чувства.

В большом спорте меня угнетала власть людей вообще - их право судить, вмешиваться. Я понимал неизбежность этого. Ты уже не есть ты. Ты для всех. И все же...

Будапешт. Тяжелая игра, даже, пожалуй, чересчур... Но я многому научился. Я не знал очень многого. Будь спорт лишь игрой в превосходство, в торжество самых выдрессированных мышц, давно бы забросил "железо". Недаром я испытывал эту потерю смысла после Рима и завис тогда в бездействии сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль. Считай, год надо восстанавливаться, только восстанавливаться, а соперники не ждут, уходят вперед...

Точно это передал Джек Лондон в повести "Первобытный зверь":

"- Вначале меня бокс не интересовал.

- Видите ли, это было для него слишком пустяковым делом,- прервал его Стьюбенер.

- Но потом,- продолжал Пэт,- когда пришлось состязаться с хорошими бойцами, настоящими и крупными боксерами, дело показалось мне более...

- Достойным вас? - подсказала она.

- Да, вы верно поняли,- более достойным меня. Я увидел, что дорожу своей победой... да, действительно дорожу. Но все же бокс поглощает меня целиком. Видите ли, каждый матч является задачей, которую я должен разрешить своим мозгом и мускулами, хотя до сих пор я ни разу не сомневался в исходе состязания..." (Лондон Д. Полн. собр. соч., М., 1928, т. 6. С. 68-69).

Все так, но я не мог позволить себе быть увлеченным одним спортом. Впрочем, и Пэт Глэндон шел к осознанию и других ценностей жизни...

Хоффман после соревнований сказал мне: "Вы были похожи на тигра, которого долго дразнили и выпустили из клетки".

В напряженной обстановке я действую, наверное, как и все: я могу колебаться, даже уклоняться от борьбы, но только до определенного предела, когда меня, 'что называется, не загонят в угол, то есть до определенной взве-денности чувств, потом я вдруг разом теряю к себе жалость и готов сделать с собой все, что угодно, но подчинить себе обстоятельства и настигнуть цель, решить ее. В такие мгновения, часы, дни для меня теряют значение боль, страх, последствия и вообще любые тяжести преодолений, к сожалению - и благоразумие. Холодная ярость ведет меня к цели. Только цель - больше для меня ничто не существует. И ни возраст, ни опыт не изменили этой особенности. Она такая, какой была в юности. Только в этой ярости я перестал терять себя. Зло и беспощадно пробиваюсь к цели, не утрачивая способности слышать и воспринимать мир вне себя.

Журналисты подхватили слова Хоффмана. Не знаю, на кого я был похож, но я едва не проиграл, это факт. Впервые после соревнований я чувствовал себя совершенно опустошенным. Более четырех часов испытания, казалось, вколотили меня в землю. Надо было их пережить. Ведь в мире нет другого спорта, где поединок ведется столько часов и один на один с соперником и с предельным напряжением... (Сейчас, с отменой жима и введением двоеборья, выступления и тренировки значительно упростились).

Глава 155.

Однако ж все эти испытания я вынес, окрепнув, хотя они, можно сказать, по-своему искалечили меня. И вынес не из одной восторженной любви к будущему, ради этого будущего - того будущего, в котором я смогу делать свое первородно-дорогое дело - писать. Я мостил путь к этому будущему годами учения, оплаченными годами тяжелых профессиональных тренировок.

Нет, я очень любил силу. Это была преданная, нежная страсть, насытиться которой я так и не сумел во всю жизнь. И сейчас, уже на пороге старости, я предан силе, как в юности, если не горячей. И свои нынешние тренировки (не боюсь быть дешево-выспренным) я пью с таким же наслаждением, как в те далекие годы, когда я жаждал великих свершений, женской любви и непобедимости силы, неустрашимости силы, гордости силы.

Всю жизнь я был очарован силой.

Я не щадил себя и расшифровывал ее письмена, расшифровывал...

Справедливость силы...

Глава 156.

Первые шесть мест среди атлетов тяжелого веса заняли: Ю. Власов (СССР) - 540 кг; Н. Шемански (США)-537,5; Г. Губнер (США)-497,5; К. Эчер (Венгрия) -482,5; М. Ибрагим (Египет) -477,5; И. Веселинов (Болгария) - 470 кг.

Победила команда СССР - 39 очков. На второе место вышла команда Венгрии - 26 очков, на третье - команда США - 26 очков.

В порядке весовых категорий чемпионами мира стали: И. Мияке (Япония), Е. Минаев (СССР), В. Каплунов (СССР), А. Курынов (СССР), Д. Вереш (Венгрия), Л. Мартин (Великобритания), Ю. Власов (СССР). Спустя три месяца к медалям чемпиона мира и Европы 1962 года прибавился приз "Комсомольской правды". Этот приз - фигура льва из красного дерева - мне присудили по результатам читательской анкеты как "советскому спортсмену, который проявил в соревнованиях максимальную волю к победе".

...А тогда мы с Наташей постарались поскорей остаться одни. Вернулись в номер. Заснуть ни я, ни она не могли. Снова и снова окатывали нас мгновения поединка. Восторга не было.

Мы мечтали о радости отказа от всего того, что называют славой. Нами владела спокойная уверенность в достоинстве освоения того, что мы считали своим назначением. И в то же время мы сознавали, что не готовы к будущему. Еще выиграть время, спортом выиграть. Необходимо выиграть... Так я считал и чувствовал....

И еще я знал: 600 кг, ради которых столько испытано, практически открыты. Дорога к ним в основном пройдена.

Теперь, после выступления, я мог пустить в себя все мысли, снять запрет с любых чувств. Мог и смел.

Как долго продлится болезнь переутомления? Эта липучка мешает шагнуть в настоящие тренировки, а мне надо спешить. Я должен взяться за тренировки тотчас. После того, что случилось, тотчас. Соперники вышли на мой вчерашний результат. Разница в нашей силе -всего два года. Они готовы на мой результат 1960 года - значит, в два года способны достать меня, если я буду стоять.

Эта гонка - не исключительность моей судьбы. Таков всеобщий закон спортивной игры.

Трудно все это было назвать радостью победы. Я держался на внушении, что моя борьба с предельным напряжением, преодоление сопротивления среды нужны всем как часть их борьбы, часть общего движения. Победы большого спорта дают энергию для любой другой борьбы.

На этом чемпионате я совершил большую глупость. В Москве дал согласие передавать спортивные отчеты по дням соревнований для газеты "Известия". Это безумие! В репортажах я обращался к тому, о чем старался избегать думать. Надо было расспрашивать участников борьбы за призовые места, писать отчет и передавать по телефону в Москву, а это всегда было очень поздно вечером - ведь соревнования кончались к полуночи, а то и позже...

Я засыпал чуть ли не на рассвете. Тренер считал это грубой ошибкой. Еще бы, такой груз к лихорадке! Уж воистину: бог долго ждет, да больно бьет!

В Вене мне это удавалось делать иначе. Я передавал на другой день или сразу писал обзорный материал.

Но тут, в Будапеште, я вдруг ощутил, что это такое - совмещение груза ожидания соревнования с заботами репортерства. Ведь ожидание поединка - это предельное сбережение силы, предельно возможное успокоение перед взрывом силой...

Глава 157.

Собственно, что страшного в поражении? Конечно, задевает самолюбие. И все же...

Но тогда я внезапно ощутил, что проигрыш способен стереть весь труд. Ничтожным предстает прошлое перед мощью новой победы.

И вот это (раньше понимал, оказывается, чисто умозрительно), в какой-то мере надломило меня. Я начал считать то время, которое остается до ухода. Время ухода - Олимпийские игры в Токио. И ни дня больше. Я рассчитывал вложить в это расстояние сумму в 600 кг. Слишком много пройдено, уже утрачено невозвратно, чтобы не довершить бросок. И потом, я не успеваю с ученичеством в литературе.

Везде и во всем следовало спешить. Уплотнить время. Свести к наивысшей краткости...

Будущее же силы вообще, ее неиспользованность в полной мере при уходе из спорта на Олимпийских играх в Токио теряли значение. Эта игра не имеет конца...

Я бы уничтожил напечатанное в те годы. Слабое утешение в словах Б. Шоу: "Невозможно написать хорошую книгу, пока не напишешь несколько плохих".

Я писал после тренировок, соревнований. Время буквально воровал у силы, учился писать в ущерб и за счет силы, настойчиво печатал ученические работы. Знал - времени на учение не будет. Пока я атлет, это время есть, сила обеспечивает это время. И я торопился. Отнюдь не из жадности к успеху. Знал наверняка: никто другой не понесет на своих плечах бремя ученичества, кроме моей же силы. Только она обеспечивала ученичество. Спорт отнимал энергию, но давал время. Спорт награждал по-своему очень интересной жизнью, однако суживал интересы. Все подминали под себя тренировки, тысячи тонн "железа" и нервная, напряженная жизнь поединками.

И всегда присутствовал тот день - последний день, когда сила станет ненужной. Точнее, я для большого спорта стану чужим. День, назначенный каждому. Этот последний день.

И я спешил. В спешке приближал тот день и, главное, очень много терял в силе. Но другого выхода не существовало...

Спорту мировых результатов нужен лишь самый сильный.

Это всегда утверждает последний день.

Я не мог отделаться от мечты писать. Правда, не представлял, что это такое в действительности...

Опился я тогда силой. В душе уже зрела обида на необходимость прислуживать ей, быть не таким, каким хотел; жить не так, как хочу. Большая игра отнимала у меия мечты, заставляла говорить то, что я не хотел. Штанга, диски, рекорды присвоили мое имя. Меня оскорбляло, что без них я значу ничтожно мало. Я становился придатком "железа". И до меня ему не было никакого дела...

Легко сказать: пиши, спеши писать! А какой ты после тренировки, ведь вся энергия вычерпана. Какой кофе тебя возродит - все это байки... Пишешь мертвой рукой. И только сознание, что надо, что это - единственная возможность, не позволяет послать все к черту и лечь, лежать...

Но кто, кто пройдет этот путь вместо меня?

Глава 158.

Разбираю архив. Почему с этим человеком не поговорил? А вот с этим? А это что за история - такой человек, такие события!.. И поздно, поздно! Нет большинства в живых. Или разделяют страны.

И раздумываю: что же это за самодовольство - столько пропустил, не принял в себя! А потом, все та же правда той жизни: слеп был от усталости и усталостью. Все это видел, всех видел, а сил недоставало...

И еще: детский большой спорт вызывает глубокое сожаление. Я знаю силу переживаний в турнирах высокого класса, тяжесть тренировок, ограничения жизни ради результата. Что она оставляет подростку от жизни, что требует от него? Разве способен подросток дать себе отчет? "Ведь он участвует в большой игре взрослых. В игре по законам и правилам взрослых...

Уже после Нового года я прочитал и этот отклик парижской газеты. Он обрадовал. Значит, тогда, в Париже, все сложилось не так скверно.

"В сентябре в Будапеште будет разыгрываться первенство мира и Европы 1962 года. Власов, без сомнения, получит еще две золотые медали и установит новые мировые рекорды.

Французская федерация тяжелой атлетики пригласила Юрия Власова приехать после чемпионата во Францию для выступления в Париже, Лионе, Лилле и Марселе. Был предложен даже день первого выступления - в пятницу 28 сентября в парижском Дворце спорта. Советская федерация отклонила это предложение...

После напряженной подготовки к состязаниям и после усилий, проявленных на чемпионате, мышцы и нервная система атлета требуют отдыха. Власов дал доказательства своей силы и неутомимости во время парижского и финских выступлений, но такие опыты не следует повторять.

Этого исключительного чемпиона нужно бережно вести и хранить для Олимпиады 1964 года в Токио.

И все же мы не теряем надежды снова увидеть Власова в Париже.

Председатель Французской федерации тяжелой атлетики Жан Дам, который сообщил нам о решении советской федерации, сказал:

- На первенстве мира в Будапеште я поговорю с советскими представителями. Если Власов сможет приехать в Париж во время зимнего сезона, наша федерация берется организовать спортивный праздник, но нам необходимо участие Власов? чтобы создать подлинно грандиозное зрелище. Париж и публика хочет увидеть советского чемпиона в полной форме. Своей силой и обхождением он очаровал парижан...

Так или иначе, Французская федерация празднует в 1964 году пятидесятилетие своего существования. По этому случаю она организует в Париже чемпионат Европы (этот чемпионат состоится в Москве.- Ю. В.). Таким образом, парижане увидят команду лучших советских штангистов с Юрием Власовым во главе.

По этому поводу Чарли Микаэлис - директор парижского Дворца спорта сообщил нам перед своим отъездом на Канарские острова:

- Мы думали открыть сезон 1962/63 года во Дворце спорта выступлением Власова. К сожалению, этот проект неосуществим. Все же надеемся, что сможем представить парижской публике русского атлета, который, несмотря на свое короткое выступление на помосте нашего театра, произвел на всех большое впечатление своей мощью и великолепной техникой.

В утешение Микаэлис сообщил, что в ноябре на сцене Дворца спорта выступит знаменитая труппа И. Моисеева..."

"...Такие опыты не следует повторять..." А меня уже манили новые "экстремные" тренировки. Я с вожделением прикидывал нагрузки и будущую силу. Я непременно добуду ее. Я дам ответ силой.

О самом предложении (выступать в новом парижском Дворце спорта) я узнал несколько позже, на Московском чемпионате мира по тяжелой атлетике в 1975 году... через тринадцать лет... Щелоковы определяли жизнь: что нам делать, куда ездить и ездить ли, что писать и славить и вообще все-все...

После чемпионата в Будапеште я, конечно, мог оставить спорт... и не мог. Уйти - значит пустить на ветер весь труд ради главного результата, доказательства интересных путей. Результат заложен в меня. Нужно лишь привести себя в порядок и еще кое-что подработать. Да и просто уйти после такого поединка - значит расписаться в трусости.

Уйти лишь после победы. Настоящей победы.

Я не был сломлен. Я знал, как в действительности обстояло дело.

Какие это были тренировки, характеризует история с моим товарищем. Он был моложе меня, одарен физически, честолюбив. Ему казалось, он ничем не слабее меня. Словом, он увязался за мной в тренировках. Окружающие подстегивали, это был, в общем, нездоровый азарт, своя маленькая гонка, притравливание меня результатами тренировочных весов. Мол, вот цена твоей силе: парень работает на твоих весах - ни одного пропуска.

Наши рекомендации