Письмо к немецкому другу

Дорогой друг, Вы просите

меня написать что-нибудь о Гете к столетней годов-
щине со дня его смерти, и я попробовал уяснить себе,
смогу ли удовлетворить Вашу просьбу. Давно не пере-
читывая Гете — интересно почему? — я вновь обратил-
ся к обширным томам его полного собрания сочине-
ний, однако вскоре понял, что одной доброй воли
здесь недостаточно и я не смогу выполнить Вашей
просьбы по целому ряду причин. Прежде всего, я не
гожусь на то, чтобы отмечать столетние юбилеи.
А Вы? Да и вообще найдется ли сегодня хоть один
европеец, склонный к подобным занятиям? Нас слиш-
ком тревожит наш 1932 год, чтобы уделять внимание
событиям далекого 1832-го. Впрочем, самое важное
даже не это. Важнее всего, что, хотя наша жизнь
в 1932-м стала от начала до конца проблематичной,
самое проблематичное в ней — ее связь с прошлым.
Люди еще не отдали себе в этом полного отчета,
поскольку и настоящее и будущее всегда полны для
них зримого драматизма. Вполне очевидно: и насто-
ящее и будущее не раз уже представали человеку

© Перевод А. Б. Матвеева, 1991 г.

ХОСЕ ОРТЕГА-И-ГАССЕТ

с большей остротой и напряженностью. То, что воз-
водит нашу сегодняшнюю ситуацию в ранг небывалой
сложности среда прочих исторических событии, связа-
но не столько с этими двумя временными измерени-
ями, сколько с другим. Пристальнее взглянув на свое
нынешнее положение, европеец неизбежно приходит
к выводу, что источник его отчаяния не настоящее и не
будущее, а прошлое.

Жизнь — акт, устремленный вперед. Мы живем из
будущего, ибо жизнь непреложно состоит в деянии,
в становлении жизни каждого самою собой. Называя
«действием» дело, мы искажаем смысл этой серьезной
и грозной реальности. «Действие» только начало дела,
момент, когда мы решаем, что делать, момент выбо-
ра. А значит, правильно сказано: Im Anfang war die
Tat1. Но жизнь не только начало. Начало — это уже
сейчас. А жизнь — длительность, живое присутствие
в каждом мгновении того, что настанет потом. Вот
почему она отягощена неизбежным императивом осу-
ществления. Мало просто действовать, другими слова-
ми, принять решение,— необходимо произвести заду-
манное, сделать его, добиться его исполнения. Это
требование действенного осуществления в мире, за
пределами нашей чистой субъективности, намерения
и находит выражение в «деле». Оно заставляет нас
искать средства, чтобы прожить, осуществить буду-
щее, и тогда мы открываем для себя прошлое — ар-
сенал инструментов, средств, предписаний, норм. Че-
ловек, сохранивший веру в прошлое, не боится будуще-
го: он твердо уверен, что найдет в прошлом тактику,
путь, метод, которые помогут удержаться в проблема-
тичном завтра. Будущее — горизонт проблем, про-
шлое — твердая почва методов, путей, которые, как
мы полагаем, у нас под ногами. Дорогой друг, пред-
ставьте себе ужасное положение человека, для кого
прошлое, иными словами, надежное, внезапно стало
проблематичным, обернулось бездонной пропастью.
Если раньше опасность, но его мнению, была впереди,
теперь он чувствует ее и за спиной и у себя под ногами.

Но разве не это мы переживаем сегодня? Мы мнили
себя наследниками прекрасного прошлого, на процен-
ты с которого надеялись прожить. И теперь, когда
прошлое давит на нас ощутимее, чем на наших пред-

В ПОИСКАХ ГЕТЕ

шественников, мы оглядываемся назад, протягивая ру-
ки к испытанному оружию; но, взяв его, с удивлением
видим, что это картонные мечи, негодные приемы,
театральный atrezzo2, который разбивается на куски
о суровую бронзу нашего будущего, наших проблем.
И внезапно мы ощущаем себя лишенными наследства,
не имеющими традиций, грубыми дикарями, только
что явившимися на свет и не знающими своих пред-
шественников. Римляне считали патрициями тех, кто
мог сделать завещание или оставить наследство. Оста-
льные были пролетариями — потомками, но не наслед-
никами. Наше наследство заключалось в методах, или
в классиках. Но нынешний европейский, или мировой
кризис — это крах всего классического. И вот нам ка-
жется, что традиционные пути уже не ведут к решению
наших проблем. Можно продолжать писать бесконеч-
ные книги о классиках. Самое простое, что можно
с чем-либо сделать,— написать об этом книгу. Гораздо
труднее жить этим. Можем ли мы сегодня жить наши-
ми классиками? Не страдает ли ныне Европа какой-то
странной духовной пролетаризацией?

Капитуляция Университета перед насущными чело-
веческими потребностями, тот чудовищный факт, что
в Европе Университет перестал быть pouvoir spirituel3,
только одно из следствий упомянутого кризиса: ведь
Университет — это классика.

Вне всяких сомнений, эти обстоятельства решите-
льно противоречат оптимистическому духу столетних
юбилеев. Справляя столетнюю годовщину, богатый
наследник радостно перебирает сокровища, завещан-
ные ему временем. Но печально и горько перебирать
потерявшее цену. И единственный вывод здесь — убеж-
дение в глубоких изъянах классика. Под беспощадным,
жестоким светом современной жизненной потребности
от фигуры классика остаются лишь голые фразы и пус-
тые претензии. Несколько месяцев назад мы справили
юбилеи двух титанов, Блаженного Августина и Геге-
ля,— плачевный результат налицо. Ни об одном из них
так и не удалось сказать ничего значительного.

Наше расположение духа совершенно несовмести-
мо с культом. В минуту опасности жизнь отряхает .
с себя все не имеющее отношения к делу; она сбрасыва-
ет лишний вес, превращаясь в чистый нерв, сухой

ХОСЕ ОРТЕГА-И-ГАССЕТ

мускул. Источник спасения Европы — в сжатии до чи-
стой сути.

Жизнь сама по себе и всегда — кораблекрушение.
Терпеть кораблекрушение не значит тонуть. Несчаст-
ный, чувствуя, с какой неумолимой силой затягивает его
бездна, яростно машет руками, стремясь удержаться на
плаву. Эти стремительные взмахи рук, которыми чело-
век отвечает на свое бедствие, и есть культура — плава-
тельное движение. Только в таком смысле культура
отвечает своему назначению — и человек спасается из
своей бездны4. Но десять веков непрерывного культур-
ного роста принесли среди немалых завоеваний один
существенный недостаток: человек привык считать себя
в безопасности, утратил чувство кораблекрушения, его
культура отяготилась паразитическим, лимфатическим
грузом. Вот почему должно происходить некое наруше-
ние традиций, обновляющее в человеке чувство шатко-
сти его положения, субстанцию его жизни. Необходимо,
чтобы все привычные средства спасения вышли из строя
и человек понял: ухватиться не за что. Лишь тогда руки
снова придут в движение, спасая его.

Сознание потерпевших крушение — правда жизни
и уже потому спасительно. Я верю только идущим ко
дну. Настала пора привлечь классиков к суду потер-
певших крушение — пусть они ответят на несколько
неотложных вопросов о подлинной жизни.

Каким явится Гете на этот суд? Ведь он — самый
проблематичный из классиков, поскольку он классик
второго порядка. Гете — классик, живущий, в свою оче-
редь, за счет других классиков, прототип духовного
наследника (в чем сам он отдавал себе полный отчет).
Одним словом, Гете — патриций среди классиков. Этот
человек жил на доходы от прошлого. Его творчество
сродни простому распоряжению унаследованными бо-
гатствами — вот почему и в жизни и в творчестве Гете
неизменно присутствует некая филистерская черта,
свойственная любому администратору. Мало того: ес-
ли все классики в конечном счете классики во имя
жизни, он стремится быть художником самой жизни,
классиком жизни. Поэтому он строже, чем кто-либо,
обязан отчитаться перед жизнью.

Как видите, вместо того, чтобы прислать Вам что-
нибудь к столетию Гёте, я вынужден просить Вас об

В ПОИСКАХ ГЕТЕ

этом сам. Операция, которой следовало бы подверг-
нуть Гете, слишком серьезна и основательна, чтобы ее
смог предпринять кто-либо, кроме немца. Возьмите на
себя труд ее осуществить. Германия задолжала нам
хорошую книгу о Гете. До сих пор наиболее удобочита-
емой была книга Зиммеля, хотя, как и все его сочине-
ния, она страдает неполнотой, поскольку этот острый
ум, своего рода философская белка, никогда не делал
из выбранного предмета проблемы, превращая его,
скорее, в помост для виртуозных упражнений своей
аналитической мысли. Кстати, указанный недостаток
присущ всем немецким книгам о Гете: автор пишет
работу, посвященную Гете, но не ставит проблемы Гете,
не ставит под сомнение его самого, не подводит своего
анализа под Гете. Только обратите внимание, как часто
употребляют писатели слова «гений», «титан» и прочие
бессмысленные вокабулы, к которым никто, кроме
немцев, давно уже не прибегает, и Вы поймете истин-
ную цену подобных пустых словоизвержений на темы
Гете. Не следуйте им, мой друг! Сделайте то, о чем
говорил Шиллер. Попытайтесь обойтись с Гете как
с «неприступной девственницей, которой нужно сде-
лать ребенка, чтобы опозорить ее перед всем светом».
Дайте нам Гете для потерпевших кораблекрушение!

Не думаю, чтобы Гете отказался явиться на суд
насущных потребностей жизни. Сам этот вызов — впо-
лне в духе Гете и вообще наилучший способ с ним
обойтись. Разве он не делал того же по отношению
к остальному, ко всему остальному? Hic Rhoduc, hic
salta. Здесь жизнь — здесь и танцуй. Кто хочет спасти
Гете, должен искать его здесь.

Однако я не вижу сейчас прока в исследовании
творчества Гете, если оно не ставит — и притом
в принципиально иной форме — проблемы его жизни.
Все написанные до сих пор биографии Гете грешат
излишней монументальностью. Как будто авторы
получили заказ изваять статую Гете для городской
площади или составить туристический путеводитель
по его миру. Задача в конечном счете была одна —
ходить вокруг Гете. Вот почему им так важно было
создать масштабную фигуру, с отчетливой внешней
формой, не затрудняющей глаз. Любая монумен-
тальная оптика отличается прежде всего четырьмя.

ХОСЕ ОРТЕГА-И-ГАССЕТ

недостатками: торжественным видением извне, кото-
рое отделено от предмета известным расстоянием и
лишено исходного динамизма. Подобный монумента-
лизм только сильнее бросается в глаза от тех бесчис-
ленных анекдотов и подробностей, которые сообщает
биограф: избранная макроскопическая, удаленная
перспектива не позволяет нам наблюдать сам момент
обретения формы, так что все собранные факты на-
чисто лишаются для нас самомалейшего значения.

Гете, которого прошу у Вас я, должен быть изоб-
ражен с использованием обратной оптики. Я хочу,
чтобы Вы показали нам Гете изнутри. Изнутри кого?
Самого Гете? Однако кто такой Гете? Поскольку я не
уверен, что Вы поняли меня правильно, постараюсь
уточнить свою мысль. Когда Вы недвусмысленно
спрашиваете себя «кто я?» — не «что я?», а именно «кто
тот «л», о котором я твержу каждый миг моего повсед-
невного существования?»,— то Вам неизбежно откры-
вается чудовищное противоречие, в которое постоянно
впадает философия, называя «я» самые странные вещи,
но никогда — то, что Вы называете «я» в Вашей обы-
денной жизни. Это «я», которое составляет Вас, не
заключается, мой друг, в Вашем теле, а равно и в Ва-
шем сознании. Конечно, Вы имеете дело с определен-
ным телом, душой, характером, точно так же как
и с наследством, оставленным родителями, землею,
где родились, обществом, в котором живете. Но так
же, как Вы — не Ваша печень, больная или здоровая,
так Вы и не Ваша память, хорошая она или плохая,
а также и не Ваша воля, сильная она или слабая, и не
Ваш ум, будь он острый или посредственный. «Я»,
которое составляет Вас, обретает все это — тело или
психику,— лишь когда само участвует в жизни. Вы —
тот, кто должен жить с ними и посредством их; Вы,
вероятно, всю жизнь будете яростно протестовать про-
тив того, что Вам дано, к примеру против отсутствия
воли, так же как протестуете против Вашего больного
желудка или холода в своей стране. Итак, душа насто-
лько же внеположна «я», которое составляет Вас, как
и пейзаж, окружающий Ваше тело. Если хотите, я даже
готов признать, что Ваша душа — самое близкое, с чем
Вы сталкиваетесь, но и она — не Вы. Надо освободить-
ся от традиционного представления, которое неизмен-

В ПОИСКАХ ГЕТЕ

но сводит реальность к какой-либо вещи — телесной
или психической. Вы — не вещь, а тот, кто вынужден
жить с вещами и среди них, и не любою из жизней —
одной определенной. Жизни вообще не бывает.
Жизнь — неизбежная необходимость осуществить
именно тот проект бытия, который и есть каждый из
нас. Этот проект, или «я», не идея, не план, задуман-
ный и произвольно избранный для себя человеком. Он
дан до всех идей, созданных человеческим умом, и до
всех решений, принятых человеческой волей. Более
того: как правило, мы имеем о нем лишь самое смут-
ное представление. И все-таки он — наше подлинное
бытие, судьба. Наша воля в силах осуществить или не
осуществить жизненный проект, который в конечном
счете есть мы, но она не в силах его исправить, пере-
иначить, обойти или заменить. Мы с неизбежностью —
тот программный персонаж, который призван осуще-
ствить самого себя. И окружающий мир и собственный
наш характер могут так или иначе облегчать или за-
труднять это самоосуществление. Жизнь, в самом пря-
мом смысле этого слова, драма, ибо она есть жестокая
борьба с вещами (включая и наш характер), борьба за
то, чтобы быть действительно тем, что содержится
в нашем проекте.

Отсюда — новая, принципиально отличная от ру-
тинной структура биографии. До сих пор биографу
удавалось достичь успеха лишь постольку, поскольку
он был психологом. Владея даром переселяться в чело-
века, он открывал в нем часовой механизм — характер
и душу субъекта. Не стану оспаривать ценности подоб-
ных наблюдении. Биография так же нуждается в пси-
хологии, как и в физиологии. Но все их значение не
выходит за рамки простой информации. Необходимо
отбросить ложную предпосылку, будто бы жизнь чело-
века протекает внутри него и, следовательно, может
быть сведена к чистой психологии. Наивные мечтания!
В таком случае не было бы ничего проще жизни, ибо
жить означало бы плавать в своей стихии. К несча-
стью, жизнь бесконечно далека от всего, что можно
признать субъективным фактом, поскольку она — са-
мая объективная из реальностей. Жизнь отличается
именно погруженностью «я» человека в то, что не есть
он сам, в чистого другого, то есть в свои обстоятельст-

ХОСЕ ОРТЕГА-И-ГАССЕТ

ва. Жить — значит выходить за пределы себя самого,
другими словами, осуществляться. Жизненная про-
грамма, которой неизбежно является каждый, воздей-
ствует на обстоятельства, согласуя их с собой. Подоб-
ное единство драматического динамизма между обо-
ими элементами — «я» и миром — и есть жизнь. Связь
между ними образует пространство, где находятся чело-
век, мир и... биограф. Это пространство и есть то
подлинное изнутри, откуда я прошу Вас увидеть Гете. Не
изнутри самого Гете, а изнутри его жизни, или его
драмы. Дело не в том, чтобы увидеть жизнь Гете глазами
Гете, в его субъективном видении, а в том, чтобы
вступить как биограф в магический круг данного суще-
ствования, стать наблюдателем замечательного
объективного события, которым была эта жизнь и чьей
всего лишь частью "был Гете.

. За исключением этого программного персонажа,
в мире нет ничего достойного называться «я» в точном
смысле этого слова. Ибо именно свойства этого пер-
сонажа однозначно предопределяют оценки, которые
получает в жизни все наше: тело, душа, характер и об-
стоятельства. Они наши, поскольку благоприятно или
нет относятся к призванному осуществить себя пер-
сонажу. Вот почему двое разных людей никогда не
могут находиться в одинаковом положении. Обсто-
ятельства по-разному отвечают особой тайной судьбе
каждого из них, «Я» — определенное и сугубо индиви-
дуальное, мое давление на мир, мир — столь же опре-
деленное и индивидуальное сопротивление мне.

Человек, другими словами, его душа, способности,
характер и тело,— сумма приспособлений, с помощью
которых он живет. Он как бы актер, долженствующий
сыграть персонаж, который есть его подлинное «я».
И здесь мы подходим к главной особенности челове-
ческой драмы: человек достаточно свободен по от-
ношению к своему «я», или судьбе. Он может отказать-
ся осуществить свое «я», изменить себе. При этом
жизнь лишается подлинности. Если не ограничиваться
привычным определением призвания, когда под ним
подразумевают лишь обобщенную форму професси-
ональной деятельности, общественный curriculum5,
а считать его цельной, сугубо индивидуальной про-
граммой существования, то лучше всего сказать, что

В ПОИСКАХ ГЕТЕ

наше «я» — это наше призвание. Мы можем быть бо-
лее или менее верны своему призванию, а наша
жизнь — более или менее подлинной.

Если определить таким образом структуру челове-
ческой жизни, можно прийти к выводу, что построение
биографии подразумевает решение двух основных воп-
росов, до сих пор не занимавших биографов. Пер-
вый — обнаружить жизненное призвание биографиру-
емого, которое, вероятно, было неразрешимой загад-
кой и для него самого. Так или иначе, всякая жизнь —
руины, по которым мы должны обнаружить, кем при-
зван был стать тот или иной человек. Подобно тому
как физики строят свои «модели», мы должны поста-
раться построить воображаемую жизнь человека, кон-
туры его счастливого существования, на которые по-
том можно было бы нанести зарубки, зачастую до-
вольно глубокие, сделанные его внешней судьбой.
Наша реальная жизнь — большая или меньшая, но
всегда существенная деформация нашей возможной
жизни. Поэтому, во-вторых, надо определить, в какой
степени человек остался верен собственной уникальной
судьбе, своей возможной жизни.

Самое интересное — борьба не с миром, не с вне-
шней судьбой, а с призванием. Как ведет себя человек
перед лицом своего неизбежного призвания? Посвяща-
ет ли он ему всего себя или довольствуется всевозмож-
ными суррогатами того, что могло бы стать его под-
линной жизнью? Вероятно, самый трагический удел —
всегда открытая человеку возможность подменить са-
мого себя, иными словами, фальсифицировать свою
жизнь. Существует ли вообще какая-то другая реаль-
ность, способная быть тем, что она не есть, отрицани-
ем самой себя, своим уничтожением?

Вы не находите, что стоит попытаться построить
жизнь Гете с этой, подлинно внутренней точки зрения?
Здесь биограф помещает себя внутрь той единственной
драмы, которой является каждая жизнь, погружается
в стихию подлинных движущих сил, радостных и пе-
чальных, составляющих истинную реальность челове-
ческого существования. У жизни, взятой с этой, глубо-
ко внутренней стороны, нет формы, как ее нет у всего,
что рассматривается изнутри себя самого. Форма —
всегда только внешний вид, в каком действительность

ХОСЕ ОРТЕГА-И-ГАССЕТ

предстает наблюдателю, который созерцает ее извне,
тем самым превращая в чистый объект. Если нечто —
объект, значит, оно лишь видимость для другого, а не
действительность для себя. Жизнь не может быть чис-
тым объектом, поскольку состоит именно в исполне-
нии, в действенном проживании, всегда неопределен-
ном и незаконченном. Жизнь не выносит взгляда из-
вне: глаз должен переместиться в нее, сделав саму
действительность своей точкой зрения.

Мы слегка утомились от статуи Гете. Войдите внутрь
его драмы, отбросьте холодную, бесплодную красоту его
изваяния. Наше тело, рассмотренное изнутри, абсолют-
но лишено того, что обыкновенно зовется формой и что
на самом деле является лишь формой внешней, макро-
скопической. Наше тело имеет только feinerer Bau6,
микроскопическую структуру тканей, обладая в конеч-
ном счете лишь чистым химическим динамизмом. Дай-
те нам Гете, терпящего кораблекрушение в своем су-
ществовании; Гете, ощущающего потерянность в нем,
ежесекундно не знающего, что с ним случится. Именно
таков Гете, чувствовавший себя «волшебной раковиной,
омываемой волнами чудесного моря».

Разве событие такого масштаба не стоит усилий?
Благодаря качеству произведений Гете мы знаем о нем
больше, чем о любом другом. Итак, мы — вернее, Вы
можете творить ex abundantia7.

Однако есть в числе прочего еще одна причина,
заставляющая предпринять такую попытку именно по
отношению к Гете. Он первым начал понимать, что
жизнь человека — борьба со своей тайной, личной судь-
бой, что она — проблема для самой себя, что ее суть не
в том, что уже стало (как субстанция у античного
философа и в конечном счете, хотя и выражено гораздо
тоньше, у немецкого философа-идеалиста), но в том,
что, собственно говоря, есть не вещь, а абсолютная
и проблематичная задача. Вот почему Гете постоянно
обращается к своей собственной жизни. Относить по-
добное настойчивое стремление целиком на счет его
эгоизма столь же неплодотворно, как пытаться при-
дать ему «художественное» истолкование — как будто
можно вообразить себе Гете, ваяющего собственную
статую. Искусство достойно самого глубокого уваже-
ния, но в целом рядом с глубокой серьезностью жизни

В ПОИСКАХ ГЕТЕ

оно легкомысленно и фривольно. И потому любая
ссылка на искусство жизни полностью безответствен-
на. Гете серьезно озабочен собственной жизнью как раз
потому, что жизнь — забота о самой себе*. Признав
этот факт, Гете становится первым из наших современ-
ников,—если угодно, первым романтиком. Ибо по ту
сторону любых историко-литературных определений
романтизм значит именно это, иными словами, до-
понятийное осознание того, что жизнь — не реаль-
ность, встречающая на пути определенное число про-
блем, а реальность, которая сама по себе всегда про-
блема.

Разумеется, Гете сбивает нас с толку, поскольку
его жизненная идея — биологическая, ботаническая.
О жизни, как и о прошлом, у него лишь самое внешнее
представление. Вот еще одно подтверждение тому, что
все человеческие идеи имеют лишь поверхностное зна-
чение для доинтеллектуальной, жизненной истины.
Представляя свою жизнь в образе растения, Гете тем не
менее ощущает ее, вернее, она для него существует как
драматическая забота о своем бытие.

* В своей замечательной книге «Бытие и время», опубликованной в 1927
году, Хайдеггер дает жизни сходное определение. Не берусь определить
степень родства между философией Хайдеггера и той, которая вдохновляет
мои сочинения, отчасти потому, что труд Хайдеггера еще не закончен, отчасти
потому, что и мои идеи не получили еще адекватного представления в печати.
Но считаю свои долгом заявить, что обязан этому автору очень немногим.
Едва ли найдется два или три важных понятия Хайдеггера, которые не
существовали бы ранее, иногда на тринадцать лет ранее, в моих книгах.
Например, идея жизни как тревоги, заботы, небезопасности и культуры как
безопасности и заботы о безопасности содержится в моем первом произведе-
нии, «Размышления о «Дон Кихоте», опубликованном в 1914 году (!),— глава
«Культура — безопасность» (с. 116— 117). Более того, уже там было положено
начало применению этих идей к истории философии и культуры — на примере
частного, но столь важного для темы события, каким был Платон. То же
можно сказать об освобождении от «субстанциализма», от любой «вещности»
в идее бытия, если предположить, что Хайдеггер пришел к такому же понима-
нию этой идеи. Следует отметить, что я излагаю ее уже давно в своих
публичных лекциях в том виде, как она сформулирована в предисловии к моей
первой книге (с. 42). Далее она была развита в моих различных изложениях
теории перспективизма (сегодня я предпочитаю этому термину другие, более
динамичные и менее интеллектуальные)8. Жизнь как столкновение «я» и его
обстоятельств, как «динамический диалог между индивидуумом и миром» —
такие положения получили развитие во многих местах моей книги. Структура
жизни как предвосхищение будущего — наиболее частный leitmotiv моих сочи-
нений, обусловленный, конечно, моментами весьма далекими от проблемы
жизни, к которой я применяю его, вдохновленный логикой Когена. Точно так

ХОСЕ ОРТЕГА-И-ГАССЕТ

На мой взгляд, подобный ботанизм Гете-мыслителя
во многом мешает признать плодотворность его идей
для решения насущных проблем современного человека.
В противном случае мы могли бы взять на вооружение
немало используемых им терминов. Когда, ища ответ
на вопрос, поставленный выше, на неотложный вопрос
«кто я?», он отвечал «энтелехия», то находил, возмож-
но, самое точное слово для того жизненного проекта,
того неотвратимого призвания, в котором заключается
наше подлинное «я»9. Каждый — тот, «кем он должен
быть», хотя это, вероятно, ему так и не удастся. Разве
можно выразить это одним словом, не прибегая к поня-
тию «энтелехия»? Но старинное слово привносит с со-
бой тысячелетнюю биологическую традицию, прида-
ющую ему нелепый смысл условного Зоон, чудесной
магической силы, правящей животным и растительным
миром. Гете лишает вопрос «кто я?» всей остроты, ставя
его в традиционной форме — «что я такое?».

Но под покровом официальных идей скрывается
Гете, неустанно постигающий тайну подлинного «я»,
которая остается позади нашей действительной жизни,

же — «поглощение обстоятельств как конкретная судьба человека» (с. 43) и те-
ория «нерушимой основы», которую затем я назвал «подлинное я». Даже
интерпретация истины как aletheia, в этимологическом смысле — «открытия,
разоблачения, снятия завесы»,— приводится на 80-й странице, с тем отягоща-
ющим обстоятельством, что в этой книге знание носит — столь актуальное! —
имя «света», «ясности» как императива и миссии, включенных в «источник
конституции человека». Я в первый и последний раз делаю это замечание,
поскольку зачастую весьма удивлен, когда даже очень близкие мне люди
имеют самое отдаленное представление о том, что я думал и писал. Находясь
в плену моих образов, они не замечают моих идей. Я очень многим обязан
немецкой философии" и надеюсь, что никто не станет преуменьшать моей
очевидной заслуги в обогащении испанского мышления интеллектуальными
сокровищами Германии. Но, быть может, я слишком преувеличил этот мо-
мент и слишком замаскировал свои собственные радикальные открытия.
Например: «Жить, безусловно, означает иметь дело с миром, обращаться
к миру, действовать в нем, заботиться о нем». Кто это написал? Хайдеггер
в 1927 году или же это было опубликовано под моим именем в газете «Ла
Насьон» в Буэнос-Айресе в декабре 1924 года, а затем было включено в седь-
мой том журнала «Эспектадор» («Спортивное происхождение государства»)?
Ибо самое печальное состоит в том, что эта формула не случайна, но лежит,
подчеркиваю, в основе того предположения, что философия единосущна чело-
веческой жизни, ибо последняя нуждается в том, чтобы выйти в «мир»,
который представлен на моих страницах не как сумма вещей, но как «гори-
зонт» (sic) целостности, превосходящий вещное и отличный от него. Быть
может, сказанное устыдит тех молодых людей, которые, не имея, впрочем,
злого умысла, этого не заметили. Если бы речь шла о злом умысле, я бы не

В ПОИСКАХ ГЕТЕ

как ее загадочный источник, как напряженная кисть
позади брошенного копья, и которая не умещается ни
в одну из внешних и космических категорий. Так, в «По-
эзии и правде»11 он пишет: «Все люди с хорошими
задатками на более высокой ступени развития замечают,
что призваны играть в мире двойную роль — реальную
и идеальную; в этом-то ощущении и следует искать
основы всех благородных поступков. Что дано нам для
исполнения первой, мы вскоре узнаем слишком хорошо,
вторая же редко до конца уясняется нам. Где бы ни искал
человек своего высшего назначения — на земле или на
небе, в настоящем или в будущем,— изнутри он все равно
подвержен вечному колебанию, а извне — вечно разруша-
ющему воздействию, покуда он раз и навсегда не решится
признать: правильно лишь то, что ему соответствует».
Это «л», или наш жизненный проект, то, «чем мы
должны стать», он называет здесь BestimmungI2. Но
это слово столь же двусмысленно, как и «судьба»
(Schicksal). Что такое наша судьба, внутренняя или
внешняя: то, чем мы должны были стать, или то, чем
заставляет нас стать наш характер или мир? Вот поче-
му Гете различает реальную (действительную) и иде-
альную (высшую) судьбу, которая, видимо, и является
подлинной. Другая судьба — результат деформации,
которую производит в нас мир со своим «вечно раз-

стал обращать внимания. Но самое неприятное то, что, имея благие намере-
ния, эти молодые люди многого не знали. Вот почему их благие намерения
становятся проблематичными. В сущности, все подобные замечания можно
свести к одному, которого я никогда не делал и которое ныне выскажу в самой
лаконичной форме. В 1923 году я опубликовал книгу, носящую несколько
торжественное название,— быть может, ныне, когда мое существование при-
ближается к зрелости, я бы предпочел не давать своему сочинению подобного
заглавия — «Тема нашего времени». В этой книге с не меньшей торжествен-
ностью сделано заявление, что тема нашего времени — задача привести чис-
тый разум к «разуму жизни». Нашелся ли хоть один человек, который бы
попытался — я не говорю сделать какие-то непосредственные выводы из этого
положения, но просто его осмыслить? Несмотря на мои протесты, все время
говорят о моем витализме; никто, однако, не взялся осмыслить одновременно,
как и предлагается в этой формуле, слова «разум» и «жизненный». Итак; никто
. не говорил о моем «радиовитализме». И даже теперь, когда я указал на это
обстоятельство, много ли людей поймут его, осмыслят «критику жизненного
разума», которая провозглашена в этой книге? Поскольку я молчал столько
лет, я буду продолжать молчать и дальше. Пусть это краткое замечание будет
единственным перерывом в моем молчании, поскольку преследует только
одну цель — наставить на путь истинный всех, кто не понял меня, хотя и хотел
понять10.

ХОСЕ ОРТЕГА-И-ГАССЕТ

рушающим воздействием», дезориентирующим нас
относительно подлинной судьбы.

Однако Гете здесь остается в плену у традиционной
идеи, не разделяющей «я», которым должен быть каж-
дый помимо собственной воли, и нормативное, нари-
цательное «я», «которым следует быть», индивидуаль-
ную и неизбежную судьбу с «этической» судьбой чело-
века. Последняя лишь определенное мироощущение,
с помощью которого человек стремится оправдать
свое существование в абстрактном смысле. Эта двой-
ственность, смешение понятий, на которое его толкает
традиция,— причина «вечного колебания», ewiges
Schwanken, ибо, как и все «интеллектуальное», наша
этическая судьба всегда будет ставиться под сомнение.
Он понимает, что изначальная этическая норма не
может быть сопоставлена с жизнью, ибо последняя
в конечном счете способна без нее обойтись. Он пред-
чувствует, что жизнь этична сама по себе, в более
радикальном смысле слова; что императив для челове-
ка — часть его собственной реальности. Человек, чья
энтелехия состоит в том, чтобы быть вором, должен
им быть, даже если его моральные устои противоречат
этому, подавляя неумолимую судьбу и приводя его
действительную жизнь в соответствие с нормами об-
щества. Ужасно, но это так: человек, долженствующий
быть вором, делает виртуозное усилие воли и избегает
судьбы вора, фальсифицируя тем самым свою жизнь *.
Таким образом, нельзя смешивать «следует быть»
морали, относящееся к интеллектуальной сфере,
с «должно быть» личного призвания, уходящим в са-
мые глубокие и первичные слои нашего бытия. Все
разумное и волевое вторично, ибо оно уже реакция на
наше радикальное бытие. Человеческий интеллект на-
правлен на решение лишь тех проблем, которые уже
поставила перед ним внутренняя судьба.

Поэтому в конце приведенной цитаты Гете исправ-
ляет двусмысленность: «...правильно лишь то, что ему
соответствует» («was ihm gemäß ist»). Императив ин-
теллектуальной и абстрактной этики замещен внутрен-
ним, конкретным, жизненным.

* Главный вопрос в том, действительно ли вор — форма подлинно чело-
веческого, то есть существует ли «прирожденный вор» в гораздо более ради-
кальном смысле, чем тот, который предлагает Ломброзо.

В ПОИСКАХ ГЕТЕ

Человек признает свое «я», свое исключительное
призвание, исходя всякий раз из удовольствия или
неудовольствия в каждой из ситуаций. Словно стрелка
чувствительного прибора, несчастье предупреждает,
когда его действительная жизнь воплощает его жиз-
ненную программу, его энтелехию, и когда она от-
клоняется от нее. Так, в 1829 году он говорит Эккер-
ману: «Помыслы и мечты человека всегда устремлены
к внешнему миру, его окружающему, и заботиться ему
надо о познании этого мира, о том, чтобы поставить
его себе на службу, поскольку это нужно для его целей.
Себя же он познает, лишь когда страдает или радуется,
и, следовательно, лишь через страдания и радость
открывает он самого себя, уясняет себе, что ему долж-
но искать и чего опасаться. Вообще же человек созда-
ние темное, он не знает, откуда происходит и куда
идет, мало знает о мире и еще меньше о себе самом».

Лишь через страдания и радость открывает он
самого себя. Кто же тот «сам», который познает себя
лишь a posteriori13 сталкиваясь с происходящим? Оче-
видно, это жизненный проект, который, когда человек
страдает, не совпадает с его действительной жизнью,
и тогда человек переживает распад, раздвоение — на
того, кем он должен был быть, и на того, кем он стал
в итоге. Это несовпадение прорывается скорбью, тос-
кой, гневом, плохим настроением, внутренней пусто-
той, и, наоборот, совпадение рождает чудесное ощуще-
ние счастья.

Как ни странно, никто не обратил внимания на
вопиющее противоречие между идеями мыслителя Ге-
те о мире (а это у Гете — наименее ценное), то есть
между его оптимизмом в духе Спинозы, его
Naturfrömmigkeit14, его ботаническим представлением
о жизни, по которому все в ней должно протекать
легко, без мучительных срывов, в согласии с благой
космической необходимостью,— и его собственной
жизнью, творчеством. Для растения, животного, звезды
жить — значит не испытывать ни малейшего сомнения
по поводу собственного бытия. Ни один из них не
должен каждый миг решать, чем он будет потом.
Поэтому их жизнь не драма, а... эволюция. Жизнь
человека — абсолютно противоположное: для него
жить означает всякое мгновение решать, что он будет

ХОСЕ ОРТЕГА-И-ГАССЕТ

делать в ближайшем будущем, для чего ему необ-
ходимо осознать план, проект своего бытия. Сущест-
вующее непонимание Гете поистине достигает здесь
своего апогея. Это был человек, который искал или
избегал себя,— то есть абсолютная противополож-
ность стремлению полностью осуществиться. Ведь по-
следнее не предполагает сомнений относительно того,
кто ты есть. Иными словами, как только в этом
вопросе достигнута ясность, человек готов осущест-
вить себя,— остается сосредоточиться на подробно-
стях исполнения.

Значительная часть творческого наследия Гете (его
Вертер, его Фауст, его Мейстер) — галерея скитальцев,
которые странствуют в мире, ища свою внутреннюю
судьбу или... избегая ее.

Наши рекомендации