Враги внутренние и внешние

9 апреля 1370 года эмиры признали Тимура сул­таном в Мавераннахре. Теперь он завоевал такой ранг, который имели когда-то эмир Кизаган, Абдаллах и, наконец, эмир Хусейн. От них он получил в наслед­ство также трудности, за преодоление которых он один нес теперь ответственность: защита от «бандитов» и охрана страны от набегов из Ирана; и в самой стране, очевидно, его положение было вряд ли более про­чным, чем положение его побежденного предшествен­ника. Только два месяца было дано Тимуру, чтобы в области Кет порадоваться своим успехам. Затем дей­ствительность дала о себе знать. Эмиру Хусейну не удалось привлечь на свою сторону всех важных кня­зей — почему Тимуру должно было удаться невоз­можное? Эмир Муса, у которого он однажды отнял одним дерзким ударом крепость Карши5, не явился предусмотрительно на княжеский съезд, на котором его враг принимал присягу на верность султанату. Со своими женами и прислугой он пробился в Шибар-ган к эмиру Апардидов Зинде Хазаму. Апардиды, которые до этого чувствовали себя притесняемыми Ка-заганом и его последователями, ни в коем случае не были друзьями Тимура. Зинде Хазам тоже не явил­ся на съезд, и когда Тимур через посланника призвал его прибыть, то получил только сдержанный ответ; потом стало известно еще кое-что похуже: Зинде Хазам сначала воспрепятствовал эмиру Тиленси из рода Арлат, родиной которого был Андхой, приехать в Самарканд для принесения присяги на верность, а потом убил его6.

Этот вызов Тимур не мог оставить без ответа, тем более, что Зинде Хазам просто посадил в тюрьму двух посланников, которые должны были серьезно усовес­тить его. Войско скоро переправилось через Оке и ок­ружило Шибарган. Зинде Хазам увидел тут только один выход: он попросил некоторых из посланных воевать против него эмиров походатайствовать за него перед Тимуром, чтобы ему была дарована жизнь. По требованию он выдал эмира Мусу и обещал незамед­лительно отправиться в Самарканд, где он хотел бро­ситься в ноги Тимуру. Тимур милостиво принял Мусу, утвердил даже его власть над наследственным мир­ным союзом, однако напрасно ждал прибытия совер­шенно подавленного Зинде Хазама. Но тот, вероят­но, не очень серьезно воспринимал султана Тимура и продолжал строить новые планы7. Среди тех, кто после завоевания Балха и в конце султаната Хусейна заверил Тимура в своей преданности, называются также двое из Термеза: Ханзаде Абу ль-Маали и его брат Ханзаде Али Акбар8. Они тоже, как Зинде Ха­зам, дали клятву верности не от чистого сердца. Ко­нец султаната Хусейна был для них знаком того, что власть эмиров, опирающаяся на кочевников, находи­лась в состоянии исчезновения; казалось, пришло время, когда оседлые снова получили слово. И как лучше можно было бы это обосновать, если не рели­гиозными аргументами в том виде, в каком их никог­да не могли бы приводить правители тюркско-мон-гольских кочевников? Ханзаде Абу ль-Маали, один из многих потомков Пророка, велел распустить слух, что предстоит скоро возвращение Двенадцатого има­ма Алида Мухаммеда аль-Махди, который исчез в 874 году в Самарре и вошел в сокровенное. Во сне ему, сайду из Термеза, явились Пророк и Али Аби Талиб и недвусмысленно разрешили агитировать за истин­ный ислам и привлекать всех без исключения в со­ратники. Одно из посланий из Термеза дошло до Зинде Хазама и укрепило его решение не идти в Самарканд, а со своими сторонниками и отрядами, которые спешили стать под знамена борца за Махди, предпринять разбойничьи набеги в Балх, а также се­вернее Окса вплоть до Каладжа9.

Так для любого стало очевидно, что Зинде Хазам и Алиды из Термеза несмотря на все клятвы, которые они как раз перед этим давали, пренебрегли Тимуром. В целях осторожности они освободили, правда, область севернее Окса и разрушили после себя временный мост, чтобы создать препятствия на пути возможных пре­следователей. Эмир Секу, доверенный Тимура, получил из Самарканда приказ зимой 1371 года стягивать войс­ка из Хотталаиа, Кундуза и Баглана и окружить Шибарган, так как Тимур сам не мог вести войну на юге. Он намеревался предотвратить опасность, кото­рая грозила ему из Моголистана и которую он на дан­ный момент оценивал как очень серьезную. На стороне эмира Хусейна он уже много раз — правда, не всегда успешно — воевал против Севера и момент начать тамвоевать теперь, казалось, был как раз благоприятным. Ильяс Ходжа, хан, уже после одного года царствова­ния был убит эмиром по имени Джамар-ад-дин; но так как там, как мы уже слышали, не хотели еще смирить­ся с фактическим господством «верноподданного», положение оставалось неясным и запутанным10. Поэ­тому Тимур осенью 1370 года выступил на север и про­двинулся в Ферганскую долину. Один из местных эмиров со своим «мирным объединением», которое охватывало три-четыре тысячи палаток, подчинился ему. Кроме того, Тимур завязал отношения с Кебеком-Тимуром, членом рода Чагатая, которого он знал еще раньше. Этого принца он назначил на севере ханом, потребовав от него, конечно, чтобы он служил ему про­водником в одном разбойничьем набеге на страну, ле­жащую по ту сторону Яксарта. Кебек-Тимуру при­шлось согласиться; но как только Тимур вернулся в Самарканд, Кебек и не думал больше о том, чтобы вести себя так, как, должно быть, ожидал от него его покровитель. Как хан Севера Кебек-Тимур видел: он оказался в таком положении, что должен при помощи угроз и обещаний собрать вокруг себя большое войс­ко, чтобы «стать, как Чингисхан, завоевателем мира»11. Тимур вообще-то не стремился достичь этого сво­ими мерами. Он приказал, чтобы «мирное объедине­ние» Джалаиров, которое, как мы помним, жило на территории вокруг Ходжента, преподнесло урок Ке­бек-Тимуру. Но Джалаиры рассорились друг с дру­гом; некоторые перешли к хану, но верными Тимуру эмирами были задержаны и казнены. Предводители войска, которым Тимур поручил поход, заключили мир на условиях компромисса и вскоре вернулись в Самарканд. Тимур, ненавидевший любую половинча­тость, строго упрекал их за эту уступчивость. Он сам стал во главе поиска и вторгся в Моголистан. Во время похода он разыскал одного знаменитого сай­да, и так как каждый знал о его близких связях с наследниками Пророка, враги сломя голову стали раз­бегаться. С богатой добычей Тимур вернулся домой, но, очевидно, не одержал решительной победы12.

Надежда назначить в Моголистане одного из зави­сящих от него ханов, чтобы таким образом исключить своего в то время самого могущественного противни­ка, отвлекла внимание Тимура от юга его империи. Его первый поход против «бандитов» относится к 1371 году13, второй, в котором Тимур хотел наверстать упущения своих эмиров, должно быть, состоялся го­дом позже. Между тем, весной 1372 года, в год кры­сы14, битва против Зинде Хазама была успешной. Крепость Шибарган сдалась. Зинде Хазам вручил свою судьбу эмиру Секу, своему давнему другу, ко­торый послал его в Самарканд.

Когда прибыл Зинде Хазам, все эмиры встрети­ли его проявлениями уважения и почтения, а эмир Секу сопровождал его вместе с эмирами и князьями на почетную церемонию целования ковра у ног вели­чественного правителя и оказал милость заступни­чеством за него, преступника. Язык прощения гос­подина счастливых обстоятельств удостоил его сле­дующей преисполненной любви речью: «Мы отдаем тебе твои грехи и сбережем твою кровь. Береги также свою жизнь и никогда не открывай свой мозг химерам, так как власть — это почетная одежда, которая наброшена на плечи из арсенала «Бог на­граждает своим милосердием, кого он хочет награ­дить» на тех, кто этого заслуживает; кто-нибудь, кто домогается власти, никогда не отхватит свою часть, несмотря на собственные усилия и стрем­ления. Почему каждая голова должна быть достой­на большой короны? Если твои дела не соответству­ют решению Бога, ты строишь воздушные замки!» — Когда Тимур украсил голову Зинде Хазама коро­ной безопасности для жизни, а уши его кольцом хо­рошего совета и оказал ему большую милость, он одарил его щедро золотыми полосами, арабскими ло­шадьми и большим количеством верблюдов, мулами и баранами без числа и повысил его ранг. Но Зинде Хазам застегнул пояс слуги и присоединился к ряду придворных 15.

Порабощение и заговор находятся вплотную друг к другу; первое —это предпосылка для удачного исхода второго. Тимур удерживал в своем окружении Зинде Хазама и его товарищей по союзу, Абу ль-Маали из Термеза, а также эмира Мусу, чтобы лучше следить за ними; они должны были участвовать во втором нападе­нии на «бандитов». Это давало им возможность замыс­лить устранение того Тимура, который, как перед этим Казаган и его клан, ограничил их независимость. Они доверились сыну Хизира Ясавура, а также шейху Абу л-Лайт ас-Самарканди и спланировали, как напасть на Тимура но время охоты и убить его. Под Зурнуком, недалеко от Ходжента 16, заговор был выдан Тимуру; он велел доставить ему заговорщиков и допросил их. Они все признались. Наказание было очень разное. Эмиру Мусе он простил — вероятно, он не мог превращать в своих врагов его сторонников. Ханзаде Абу ль-Маали он тоже не отважился что-то причинить; в конце кон­цов речь шла о потомке Пророка. И сын Хизира вы­шел из этого нетронутым; эмир Саиф-ад-дин замолвил за него доброе словечко; кроме того, было бы в высшей степени неумно оскорбить ясавурьян, помощью которых он уже часто пользовался и которые к тому же удер­живали область вокруг его столицы Самарканда. А что он должен был бы сделать с шейхом Абу л-Лайтом? Его защищал авторитет благочестивого ученого. Тимур ус­лал его в паломничество в Хиджаз. Но Зинде Хазама он велел заковать в кандалы и оставить умирать в кре­пости Самарканда, так как было «неразумно долго греть змею на груди»17.

ПРИЗНАКИ ПЕРЕМЕН

Взаимодействие носителей религиозных идей ислам­ского происхождения с эмирами, ревниво относящими­ся к своем выгоде, — признак постепенного изменения того строя, который навязали победы Чингисхана му­сульманскому Востоку, строя, в котором представите­ли его рода и те эмиры, которые владели мощными «мирными объединениями», имели решающее слово, в то время как порабощенное население, если оно выжи­вало, в лучшем случае могло служить согласным на все инструментом в руках новых правителей. Монголы вы­соко ценили потомков пророка Мухаммеда благодаря их мышлению, направленному строго на генеалогичес­кую легитимность, и так подрастал именно в этих по­томках слой, который пропагандировал исламские пред­сказания об окончательном повороте истории в лучшую сторону, о возвращении Махди — изгнанного Двенад­цатого имама шиитов, толковал страдания мусульман­ского народа как знак приближения момента исполне­ния и этим смог придать бодрости верующим, чтобы принять меры против несчастий, которые происходили с ними ежедневно при господстве произвола князей ко­чевников. За полтора столетия до этого, когда разрази­лась катастрофа над исламским миром, такой летопи­сец, как Ибн аль-Асир, не смог сделать ничего друго­го, как диагностировать конец ислама. И так как он был суннитом, нападение Чингисхана было для него чуть ли не краткосрочным вступлением сил, направленных про­тив Бога, перед окончательным поворотом к божьему царству; конечно, и но убеждению суннитов, это ког­да-то пришло бы, но в очень отдаленном будущем. Намного раньше все указывало на правильность суннит­ского опасения, что ислам, приносящее исцеление зна­ние о божественном шариате, исчезнет, причем в обоз­римое время нельзя рассчитывать на последнее вмеша­тельство создателя в развитие мира18. Не намекали на эти опасения .замечания ас-Субки (ум. 1370) о конце шафиизма* на исламском Востоке?

Иначе с шиизмом; нашествие монголов уничтожи­ло суннитский халифат, который шииты и так не счи­тали законным исламским учреждением. Можно было сотрудничать с Хулагу. Но это только часть дела, выдвинутая на первый план. Развал ненавидимого шиитами «государства лжи»19 должен был стать для них знаком надежды, должен был дать новую пищу ожиданиям, которые они уже так давно лелеяли. Сун­нитские правоведы стояли за старый строй, символом которого был халифат и в котором уверенность в це-лительстве была приобретена в следовании шариату, переданному Мухаммедом, интерпретированному его сподвижниками и примененному в четырех правовых школах. Эти суннитские правоведы передали ведущую роль в исламском обществе Востока шиитским сайдам, которые смогли указать верующим другой путь к вы­полнению их страстных желаний — борьбы за изгнан­ного Махди, появление которого приближалось.

Многообразны ссылки на эти перемены. Между те­ологами разгорелся спор о содержании понятия «вера», которое по учению большинства суннитских направле­ний следует понимать как «толкование истины» открове­ния; сомнительно только, может ли это «толкование истины» осуществляться словами или сердце тоже должно в этом участвовать. Ученый Низам-ад-дин Абд ар-Ра-хим ал-Хвафи (ум. 1337), тесно связанный с ранними Картидами в Герате, наоборот, полагал, что верующий только тот, кто безоговорочно (значит, также без акта «толкования истины», который должен быть совершен разумом) усваивает послание Бога20 — недвусмыслен­ный шаг в сторону от суннитской набожности шариата, которая сама, обладая кодексом законов, знает все жиз­ненные сферы обширных предписаний; о силе этого свода законов должен судить разум — шаг к «необу­ченному» принятию духовного руководства, как этого требовал шиизм. Если суннитские ученые смогли сохра­нить свой авторитет, то именно в этом «шиитском» тол­ковании сноси сущности, как мы видим из диалога Джамал-ад-дииа ал-Хорезми с обоими Чагатаидами21.

Уже на время правления ильхана Абу Сайда (ум. 1335) приходится взлет ордена Сафавидов родом из Ардабила. Его руководители, предположительно вна­чале сунниты, взяли теперь суннитское направление и даже утверждали, что происходят от Двенадцати има­мов шиизма. Призыв тогдашнего эмира Сафи-ад-дина дошел уже до Хорасана. Правящий в Нишапуре Ходжа Кутб-ад-дин Яхья (ум. 1339) мог сослаться на близ­кое знакомство с шейхом из Ардабила22, о котором известно, что представители всех народов «сделали порог того самого святого святой целью своего палом­ничества», особенно жестокие тюрки всегда подчиня­лись его наставлениям23. Эти слова написаны уже под впечатлением триумфа Сафавидов, но они указывают на роковые обстоятельства дела, которые объясняют взлет такого рода шиитски настроенных объединений ордена: святой, хвастающийся происхождением из семьи Пророка, был воплощением исламской веры, которая смогла привлечь к себе как оседлое население, так н тюркско-монгольских кочевников.

Именно это мы наблюдаем и в заговорах против Ти­мура: Зинде Хазам, эмир кочевников, и Абу л-Лаит, че­ловек из Самарканда, работают под знаменем возвра­тившегося Двенадцатого имама, которое разворачивает Абу ль-Маали, сайд из Термеза. И еще четче проявля­ется эта связь у династии так называемых Сарбадарьянов, самостоятельной политической формации, сущес­твовавшей приблизительно с 1340 года четыре десяти­летия в северо-восточной части Хорасана, в области, простиравшейся от Дамагана на западе до Туса на вос­токе, а на севере включая Мазендеран и Гуоган. В не­урядицах, от которых распалась династия ильханов после смерти Абу Сайда, некий Абд ар-Раззак, человек из местечка Бастин, завладел близлежащим городом Сабзаваром, после того как убил собирателя налогов, Войска, подчиняющиеся различным ильханским эмирам, не вмешивались; они были измотаны в братоубийствен­ных войнах. Режим Сарбадарьянов позволил скоро втя­нуть себя в борьбу претендентов и стал на сторону од­ного из лих, Тагай-Тимура. Его взаимодействие с Абд ар-Раззаком расширилось еще благодаря третьей силе: Газан Кури, шиитский шейх с многочисленными сторон­никами, рано возвысился до регента24. От формы прав­ления, обычной со времен монгольского вторжения в Иран, эта недолговечная династия отличалась участием одного руководителя, выходца из оседлых слоев Абд ар-Раззака, а также шиитской окраской, которая принесларежиму симпатию части населения, живущего в дерев­нях и городах. Выступление за Тагай-Тимура доказы­вает, конечно, что Сарбадарьяны не представляли дви­жение, сознательно борющееся против общественных ус­тоев времен ильханов25; когда они позже вели войну про­тив князей кочевников и Гаюн Курбана, то ни в коем случае не для того, чтобы сломить господство кочевни­ков, а чтобы только прогнать опасных соперников.

О том, что все-таки произошли изменения, которые подорвали кажущееся незыблемым господство князей кочевников и привели к новому распределению влас­ти, эмиры Маверапнахра во второй половине четыр­надцатого столетия догадывались. И не в последнюю очередь поэтому эмир Хусейн и Тимур так жестко действовали против жителей Самарканда, которые под собственную ответственность защищали город от «бан­дитов»26. Но уже тогда и потом снова после мятежа Зинде Хазама Тимур не просто попытался искоренить элементы, направленные против господства кочевников (какой, очевидно, была и устаревшая политика эмира Хусейна). Тимур, напротив, призвал много новых сил и попытался привязать их к себе, не слишком отказы­ваясь от унаследованных представлений, которые для пего были определяющими. Конечно, он всю жизнь прожил с убеждением, что «верноподданный» должен подчиняться предписаниям Чингисидов и не имеет права стремиться к власти и ведению войн; это пока­залось бы ему предосудительной заносчивостью. Но князю тюркско-монгольского происхождения, пожалуй, приличествовало пользоваться святыми и учеными, которые оказывал» такое сильное влияние на всех людей, «тюрков, как и иранцев». Поэтому он охотно принял барабан и знамя от Саида Берке 27.

Наши рекомендации