Ольга Дмитриевна Форш 1873-1961

Сумасшедший корабль - Роман (1930)

В доме этом елисаветинских времен и чуть ли не Бирона жили писа­тели, художники, музыканты. Впрочем, жили здесь и совслужащие, и портные, и рабочие, и бывшая прислуга... Так было и позже, а не только в пограничные с нэпом и первые нэповские годы.

Быт упростился до первозданности, и жизнь приобрела фантасти­ческие очертания. Обитателям уже казалось, что дом этот вовсе не дом, а куда-то несущийся корабль.

Чуть теплые печки-буржуйки, перегородки, делящие когда-то без­вкусно-роскошные залы на клетушки, — все свидетельствовало, что обычных будней уже нет, что отошли в прошлое принятые нормы взаимоотношений, изменилась привычная иерархия ценностей.

Однако как на краю вулкана пышно разрастаются виноградники, так цвели здесь люди своим лучшим цветом. Все были героями, твор­цами. Создавались новые формы общественности, целые школы, пи­сались книги. В быту из ломберного сукна рождались сапоги, из мебельных чехлов — блузы, сушеная морковь превращалась в чай, а вобла — в обед из двух блюд.

Итак, это было место, где на каждом шагу элементарное, расхо­жее соседствовало с элитарным. Утром, проходя мимо умывальников, человек мог быть остановлен окриком: «Эй, послушайте... Поговорим

[96]

о Логосе». Это кричал чистивший зубы Акович (А. Л. Волынский), удивительный эрудит, готовый полемизировать и с представителем старой интеллигенции, и с бывшей челядью, рассевшейся на кухне вокруг еще теплой плиты. Первые любили Аковича за сложность его внутреннего мира, вторые — за «простоту», доступность: «Хоть он и еврей, но, как апостолы, русский».

фейерверком мысли взрывался шумный и щедрый в растрате творческих сил Жуканец (В. Б. Шкловский), в чьей голове — хоро­шего объема — зародился «китайский метод» в литературоведении (формальный метод), абсолютизировавший «прием». И автору, и пи­сательнице Доливе, и «педагогу-бытовику» Сохатому (все трое — разные ипостаси О. Д. Форш) была близка жизненная установка Жуканца, занятого лепкой нового человека, хотя каждый видел этот путь по-своему. Автор стремился к посильному «взрыванию пограничных столбов времени». Долива была убеждена, что, если не обогащать че­ловека внутренне, он утечет сквозь пальцы, не состоится как органи­зованная личность и втайне будет зависеть от зверя в себе. Сохатый «преподавал творчество» начинающим писателям, считавшим, что, прочитав и «разобрав» десяток шедевров, одиннадцатый они напишут сами. Он предлагал работать, задавал упражнения вроде задания опи­сать памятник Петра пятью строчками, увидев его, скажем, глазами друга или подруги, живущей в Китае. Лишь один курсант уложился в этот объем: «...В Китае ... девочки не имею, а в загс... иду с Саней из Красного треугольника. Как памятник она отлично видала, то разма­зывать нечего...»

Сохатому, правда, обещано место где-то и чем-то заведующего. Панна Ванда, одна из сестер-владелиц кафе «Варшавянка», лишь под этот вексель отпускает «педагогу-бытовику» авансы в виде улыбок и туманных слов, рождающих смутные надежды. Но сестры в одноча­сье пропали, и автор встретил их годы спустя в Италии занятыми чем-то вроде известнейшей и древнейшей профессии.

Жуканец утешал друга: согласно его «схеме нового человека», ин­дивидуум будет вовсе лишен остатка личных начал и, свободный, вспыхнет всеми возможностями своего интеллекта. Он водил его на поэтический вечер Гаэтана, оказавшийся последним. «С ним кончи­лась любовь... Эта страница закрыта с ним навсегда». Поникший Со­хатый продолжал свои изыскания в сфере «быта и сказа», в одном из клубов Ленина читал русскую литературу за полфунта хлеба и одну конфету, летя на Сумасшедшем корабле в неизвестное будущее, иног­да радуясь счастью видеть и слышать его удивительную команду и пассажиров.

[97]

Инопланетный Гастролер (А. Белый) со своим «Романом итогов»; Микула, почти гениальный поэт из тех же истоков, что и Распутин; Еруслан (М. Горький), защищавший перед «нами» «их», а перед «ними» «нас» — это из «старых».

И поэтесса Элан (Н. П. Павлович), утверждавшая, что она «пос­ледняя снежная маска»; ученица Рериха художница Котихина; всеоб­щий любимец, импровизатор-конферансье и организатор разного рода розыгрышей, капустников Геня Чорн (Евг. Шварц) — из «новых». Юноша фавн, которого звали просто Вовой (Л. Лунц), чей могучий разбег остановила только ранняя смерть, не успевшая, прав­да, помешать ему выбросить стяг, под которым собралась удивительно даровитая молодежь: «брат алеут» (Вс. Иванов) — творец пряной и душистой прозы; Копильский (М. Слонимский), в комнате-пенале которого родился братский союз поэтов и писателей, веривших, что «искусство реально, как сама жизнь»; поэт, оказавшийся родоначаль­ником новой лиричности (Ник. Тихонов); женщина поэт (не поэтес­са, не сестра, а полноправный брат — 3. Полонская) — все они своим творчеством связали воедино две эпохи, не предавая искусство. Еруслан очень внимательно относился к этим молодым, ценил и под­держивал их. Ведь через него самого осуществлялась связь прошлой культуры с культурой грядущей. Он пришел как рабочий и интелли­гент, и встреча их в его лице произошла без взаимного истребления.

Сумасшедший корабль завершил свое плавание почти через два года после кронштадтских событий, сделав для русской литературы, может быть, больше, чем какое-нибудь специально созданное творчес­кое объединение писателей и поэтов.

И. Г. Животовский

Наши рекомендации