Карл Густав ЮНГ, Мишель ФУКО. теории инцеста, появляющейся в конце XIX века, мы имеем дело с щедрым вознаграждением родителям, которые те­перь чувствуют себя объектом безумного желания и в

теории инцеста, появляющейся в конце XIX века, мы имеем дело с щедрым вознаграждением родителям, которые те­перь чувствуют себя объектом безумного желания и в то же время открывают — благодаря той же самой теории, — что сами могут быть субъектами рационального знания о своих отношениях с детьми: чтобы выяснить, чего хочет ребенок, я уже не должен вести себя как подозрительный слуга, про­крадываясь ночью в спальню и срывая одеяло; я знаю, чего хочет ребенок благодаря научно подтвержденному знанию, ибо это медицинское знание. А следовательно, я — субъект знания и в то же время объект этого безумного желания. В такой ситуации понятно, почему родители, с появлением психоанализа в начале XX века, стали (вполне сознательно стали!) ревностными, неудержимыми и воодушевленными агентами новой волны медицинской нормализации семьи. Таким образом, я считаю, что вопрос о функционировании темы инцеста следует рассматривать в рамках вековой прак­тики борьбы с мастурбацией. Эта тема — один из эпизодов этой борьбы или, во всяком случае, ее разворот.

Вторая ремарка, которую я хотел бы сделать, заключа­ется вот в чем; то, о чем я только что говорил, разумеется, не относится к обществу в целом, ко всякому типу семьи. Крестовый поход против мастурбации (о чем я, кажется, говорил вам в начале прошлой лекции) имел своим пред­метом почти исключительно буржуазную семью. Однако в эпоху, когда эта кампания достигла своей кульминации, ря­дом с нею, но без прямой связи, набирала ход совсем другая кампания, обращенная к народной семье, а точнее, к семье складывавшегося городского пролетариата. Эта кампания, начавшаяся несколько позднее первой (первая началась око­ло 1760 г., вторая же — на рубеже веков, в самом начале XIX века, и приобрела размах в 1820-1840-е гг.) и нацеленная на городскую пролетарскую семью, сконцентрирована вокруг иных тем. Вот первая из этих тем. На сей раз уже нет ло­зунга, выдвигавшегося перед буржуазной семьей: «Будьте как можно ближе к телу ваших детей». Разумеется, нет и такого лозунга: «Избавьтесь от всех второстепенных до-

машних и родственников, которые преграждают, нарушают, расстраивают ваши отношения с детьми». Кампания заклю­чается просто-напросто вот в чем: «Женитесь, не наживайте внебрачных детей, чтобы затем их бросить». Эта кампания направлена против свободного сожительства, против вне­брачных связей, против внесемейного, или парасемейного, перетекания.

Я не буду предпринимать анализ этого феномена, кото­рый, без сомнения, был бы трудным и длительным, но лишь укажу некоторые гипотезы, которые разделяются сегодня большинством историков. До XVIII века в деревнях и город­ских общинах, даже бедных, законный брак был, как прави­ло, очень уважаемым. Число свободных сожительств и даже внебрачных детей было поразительно скромным. С чем это было связано? Несомненно, с церковным контролем, а так­же, возможно, с социальным и, в известной степени, судеб­ным контролем. Определенно, и более глубоко, это было связано с тем обстоятельством, что брак был сопряжен с це­лой системой имущественного обмена, даже у относительно бедных людей. И, во всяком случае, брак подразумевал под­держание или изменение социального статуса. Кроме того, над браком довлели формы общинной жизни в деревнях, приходах и т.д. Словом, брак не просто служил религиозной или юридической санкцией сексуальных отношений. В него оказывался вовлечен весь социальный персонаж целиком, со всеми своими связями.

Между тем очевидно, что по мере возникновения и ста­новления в начале XIX века городского пролетариата все эти основания брака, все эти связи, все эти нагрузки, кото­рые придавали браку прочность и необходимость, — все эти опоры брака становятся бесполезными. Вследствие это­го распространяется внебрачная сексуальность, связанная, возможно, не столько с откровенным бунтом против обя­занности вступать в брак, сколько с простым выяснением того, что этот брак с его системой обязанностей и всевоз­можными институциональными и материальными опорами становится безосновательным в рамках блуждающей по-

ФИЛОСОФСКИЙ БЕСТСЕЛЛЕР

пуляции, которая ждет или ищет работу и, во всяком слу­чае, имеет зыбкую, временную работу в случайном месте. Естественно, что в рабочей среде укореняется свободное сожительство (чему имеется ряд свидетельств — по крайней мере, в 1820-1840-е гг. возмущение этим встречается сплошь и рядом).

В этом хрупком, эпизодическом, временном характере брачных отношений буржуазия, очевидно, находила (в не­которых условиях и в некоторые моменты) ряд преиму­ществ: первым среди таковых была мобильность рабочего населения, мобильность рабочей силы. Но, с другой сторо­ны, очень скоро возникла необходимость в стабильности рабочего класса — как по экономическим причинам, так и по причинам, связанным с политическим ограждением и контролем, с нежелательностью миграций, волнений и т.д. В этот момент и началась, какими бы ни были ее действи­тельные причины, кампания в поддержку брака, которая получила стремительное развитие в 1820-1840-е гг.; кампа­ния, которая велась средствами обыкновенной пропаганды (выпуск книг и т.п.), с помощью экономических рычагов, путем создания обществ поддержки (которые помогали ис­ключительно тем, кто состоял в законном браке), с помощью таких механизмов, как «сберегательные кассы», с помощью жилищной политики и т.д. Но параллельно эта поддержка брака, эта кампания по укреплению брачных уз, сопровож­далась и отчасти корректировалась другой кампанией: в этом устойчивом пространстве, которое вы должны сфор­мировать с тем, чтобы стабильно жить внутри него, в этом социальном пространстве надо быть начеку. Не сливайтесь воедино, делите пространство, держите как можно большую дистанцию; пусть между вами будет поменьше контактов, пусть семейные отношения в этом четко определенном про­странстве придерживаются своих границ, соблюдают инди­видуальные, возрастные, половые различия. Таким образом, кампания выступает против общих спален, против общих постелей для родителей и детей, а также для детей «разно­го пола». В конечном счете идеальной является одиночная

Наши рекомендации