Глава IV. Этические учения эпохи упадка рабовладельческого общества. Этика скептицизма образует неразрывное целое с эпикурейской и стоической этикой, как и они, видит источник нравственности и счастья в самосознании индивида

СКЕПТИЦИЗМ

Этика скептицизма образует неразрывное целое с эпикурейской и
стоической этикой, как и они, видит источник нравственности и счастья в
самосознании индивида, а цель жизни - в независимости и
самотождественности индивида, в покое и невозмутимости духа. Более того,
это общее для всей послеаристотелевской античной философии настроение
получает в скептицизме не только новое обоснование, но и своеобразное
завершение. У Эпикура атараксия является следствием отклонения от мира, у
стоиков - результатом покорности неумолимой судьбе. И в том и в другом
случае счастье оказывается определенным способом отношения к внешней
действительности и в этом смысле зависит от нее.
Скептическая точка зрения имеет один существенный новый момент. Природа
в ее истинной сущности нам неведома, мы не можем сказать ни того, что в
ней царит всепроникающая необходимость, ни того, что необходимость
дополняется случайностью и свободой. И этот скептический взгляд на
различные доктрины, претендующие на истинное объяснение мира,
оборачивается благом, ибо показывает, что источник невозмутимости заключен
в самой силе разума.
Ищущие какую-нибудь вещь, говорит Секст Эмпирик, или утверждают, что
нашли ее, или отрицают возможность ее нахождения, или же упорствуют в ее
отыскании. Соответственно этому он подразделяет философские школы на
догматическую, утверждавшую, что истина найдена (киренаики, Эпикур,
стоики); академическую, полагавшую, что истину вообще нельзя воспринять
(последователи Клитомаха, Карнеада и другие академики), и скептическую,
которая еще ищет. Именно сам этот поиск, скептическое упорство,
недовольство разума приводят к этической цели.
Основателем скептицизма является Пиррон (IV - нач.
III в. до н. э.), от которого не осталось никаких сочинений и о котором
очень мало достоверных сведений. Его ученик Тимон (ок. 320 - 230 до н.
э.), известный отчасти сохранившимися до наших дней язвительными стихами
философского содержания, характеризует учителя как воплощение
скептического этического идеала, как человека, который сумел ...сбросить с
шеи ярмо пустомысленных мнений софистов и отрешиться от уз обмана и
всяческой веры... (35, 353)
Основным литературным представителем скептицизма является живший уже в
нашем летосчислении философ и врач Секст Эмпирик (2-я пол. II - нач. III
в.), труды которого содержат систематическое изложение скептической
философии, в том числе и этики. При всей оправданности сомнений по поводу
того, в какой мере сочинения Секста Эмпирика могут быть источником
скептического учения времен Пиррона (ведь их отделяют друг от друга почти
шесть столетий), следует заметить, что историк этики в этом отношении
находится в сравнительно благоприятном положении.
В отличие от логико-гносеологических проблем этическая основа
скептицизма, видимо, мало подверглась изменению.
И та черта, которую Тимон считает специфичной для этики Пиррона, а
именно свобода от воображения, остается также определяющей характеристикой
морального идеала, который обосновывается у Секста Эмпирика.
Суть философии скептицизма передают три сформулированных Тимоном
вопроса: какова природа вещей? как мы должны к ним относиться? какую мы
получаем выгоду из такого отношения? Ответ на эти вопросы кратко
резюмируется в трех словах: непознаваемость, воздержание, невозмутимость.
Исследуя природу вещей, скептицизм убеждается, что всякому положению
можно противопоставить другое, столь же основательное, как и первое.
Собственно говоря, все содержание скептицизма и сводится к тому, чтобы по
каждому вопросу формулировать противоположные, т. е. альтернативные,
борющиеся между собой и взаимно исключающие друг друга, тезисы и
доказывать, что они равносильны с точки зрения достоверности и
недостоверности. Поскольку это удается, то человеку следует признать
непознаваемость .мира как позитивную программу и воздерживаться от
суждений. ""Воздержание от суждения" есть такое состояние ума, при котором
мы ничего не отрицаем и ничего не утверждаем..." (64, 2, 209), оно тем
отличается, например, от состояния сомнения, неуверенности, обычного
незнания, что здесь отсутствует само стремление, само желание к
познавательной определенности. Если в состоянии сомнения ум не знает, что
выбирать, то в состоянии воздержания он знает, что не надо ничего
выбирать. Воздержание для скептика обладает достоверностью, его нельзя
считать вынужденным состоянием, на которое ум обрекается в силу своей
слабости, напротив, оно является позитивным выводом испытующего мир ума,
его высшим знанием. Если результатом сомнения или незнания является
смятение, растерянность, сожаление, неудовлетворенность и т. п., то
следствием воздержания является спокойствие, невозмутимость, полная
внутренняя удовлетворенность. Точнее говоря, состояние воздержания есть
одновременно состояние душевного покоя.
Традиционная для античной философии идея о зависимости счастья от
успехов познания является с точки зрения скептицизма заблуждением.
Во-первых, говорят скептики, философы не очень далеко продвинулись в
постижении истины и их мнения на этот счет сильно расходятся между собой.
Во-вторых, если бы даже и удалось найти истину, то это не только не
приблизило бы нас к счастью, но, напротив, удалило бы от него. Истина есть
нечто всеобщее, выходящее за рамки самопознающего индивида и подчиняющее
его себе. Индивид оказывается рабом по отношению к истине, он или сожалеет
о том, что не обладает ею, или боится лишиться ее. И в том и в другом
случае его душа находится в возбужденном состоянии. Познавательный
оптимизм оборачивается душевной смутой.
Иное дело - скептическая позиция. "Тот же, кто не имеет определенного
суждения о том, что хорошо или дурно по природе, как не бежит от него, так
и не гонится за ним напряженно, почему и остается невозмутимым. Стало
быть, то, что рассказывают о живописце Апеллесе, досталось и на долю
скептика, а именно: говорят, что он, рисуя лошадь и пожелав изобразить на
картине пену лошади, потерпел такую неудачу, что отказался от этого и
бросил в картину губку, которой обыкновенно снимал с кисти краски; и
губка, коснувшись лошади, воспроизвела [на картине] подобие пены. Так и
скептики надеялись достичь невозмутимости путем суждения о несоответствии
явления и мыслимого; не будучи в состоянии этого сделать, они
воздержались. За воздержанием же случайно последовала невозмутимость, как
тень за телом" (64, 2, 213).
Здесь существенно то, что связь между воздержанием от суждений как
гносеологической концепцией и невозмутимостью как моральным идеалом
является случайной, найденной сугубо эмпирически. Скептики, как известно,
были крайне осторожны в способе выражения и сознательно избегали таких
утверждений (типа "все ложно"), которые содержали бы свое собственное
отрицание. И в данном случае рассмотрение перехода от познавательного
скептицизма к состоянию душевного покоя в качестве необходимого,
теоретически обоснованного явно противоречило бы идее воздержания от
суждений. Однако не только логических ловушек боится скептицизм. Он
одновременно стремится избежать той пустоты, бессодержательности, на
которую неизбежно обрекается этика внутреннего самоудовлетворения. В самом
деле, о состоянии невозмутимости, душевного покоя ничего нельзя сказать,
кроме того, что оно равно самому себе. Оно лишено внутренних различий,
конкретного содержания. Когда же скептики выдвигают положение, что
невозмутимость является случайно обнаруженным и неожиданным следствием
воздержания от суждений, то они тем самым переносят акцент на воздержание
от суждений. Возвращаясь к сравнению Секста Эмпирика, можно заметить, что
тот, кто хочет сохранить свою тень, должен прежде всего и исключительно
думать о сохранении своего тела.
Собственное содержание скептической этики состоит в том, чтобы
релятивировать наши знания о благе, счастье, справедливости, добре и т.
д., лишить их какой-либо познавательной определенности. Мораль в этом
отношении ничем не отличается от других вещей, о ней также возможны
взаимоисключающие по содержанию, но равнозначные с точки зрения
достоверности суждения. Именно этого не понимала интеллектуалистически
ориентированная этика. Прежде всего скептики обрушиваются на традиционный
для античной этики познавательный оптимизм, на стремление найти
общезначимые, независимые от субъекта, неизменные понятия.
Такие понятия, как полагают они, являются фикцией. Если бы в самом деле
существовало благо по природе или зло по природе, т. е. истинное благо или
истинное зло, то они были бы благом и злом для всех, подобно тому как
огонь, будучи согревающим по природе, согревает всех. В действительности
же представления различных народов и различных людей о благе, зле и
безразличном весьма отличаются друг от друга. Кроме того, фактическое
благо разных индивидов различно: то, что полезно одному, вредно другому.
Содержание десятого тропа скептиков [Десять так называемых скептических
тропов - аргументов против возможности точного знания - были
сформулированы Энесидемом из Кноса (I в. до н. э.). См. 35, 357-360; см.
также 64, 2, 239-242.], более всего связанного с вопросами нравственности,
и состоит в том, чтобы противопоставить обычай обычаю, закон закону,
поведение поведению, догму догме, верование верованию, обычай закону,
поведение догме и т. д. Скептики показывают, что реальная нравственная
жизнь представляет собой многообразие фактов, взаимно отрицающих друг
друга.
Наконец, с точки зрения скептиков, нельзя считать случайностью, что
философы высказывали по данному вопросу весьма противоречивые положения.
Они были едины в том, что благо суть нечто полезное, а зло - вредное, но
это нельзя считать определением блага, подобно тому как ржание нельзя
считать определением лошади. Нужно знать, что есть благо, зло, безразличие
не в их акциденциях, а сами по себе, по сущности. По этому вопросу в
предшествующей философии царил полный разнобой. Диагноз скептиков точен:
отрицательные результаты философской этики обусловлены ошибочностью самой
исходной установки - стремлением понять мораль как абсолютную
надындивидуальную сущность. Следовательно, заключают они, знание о морали,
как и вообще любое знание, по существу невозможно.
Если бы оно и было возможным, то не являлось бы необходимым, так как
практическая деятельность связана с ощущениями. Само стремление к
положительному этическому знанию с точки зрения скептицизма надуманно,
ложно, более того, если бы такое знание было возможно и необходимо, оно
было бы лишним. Необходимость найти твердое, устойчивое содержание
этических понятий философы связывают с достижением счастья, спокойствия и
невозмутимости духа.
В действительности же все обстоит наоборот. Если кто-нибудь почитает
нечто за благо, то он находится в постоянной тревоге, стремясь или к
приобретению данного блага, или к его удержанию. "Не уловивши блага, он
будет сильно тревожиться от желания овладеть им, а достигнув его, никогда
не успокоится вследствие избытка радости или заботы о полученном" (64, 2,
26). То же самое можно сказать по поводу зла. Скептицизм приходит к
заключению, что "нельзя счастливо жить тому, кто предполагает
существование какихлибо благ или зол по природе" (64, 2, 27).
Скептики отрицают саму возможность существования науки жизни,
ориентирующей в вопросах добра и зла. Если допустить ее существование,
рассуждают они, то данная наука, т. е. разум, будет или отличаться от
изучаемых ею благ, или совпадать с ними. Допустим, что наука жизни и ее
предмет отличны друг от друга. Всякая наука познает реальные предметы, а
так как благо и зло не имеют реального статуса, то не может быть и никакой
науки о них. Если же, говорят далее скептики, наука жизни не отличается от
благ, наукой о которых она является, и разум сам по себе есть благо, то и
в этом случае получается некая бессмыслица. Ведь предполагается, что
предмет науки существует до самой науки. Поэтому "если разум есть наука о
самом себе, то он должен существовать раньше себя самого. Следовательно, и
в этом случае необходимо сказать, что не существует науки о жизни" (64, 2,

38).

Воздержание от этических суждений само по себе оборачивается благом для
личности. Люди страдают не только от испытываемых ими тягостных ощущений,
но также от сознания того, что это плохо. Что касается первичных
страданий, то они являются неизбежными, и здесь задача состоит в том,
чтобы, руководствуясь непосредственным опытом, прежде всего соблюдая
умеренность, каким-то образом смягчать отрицательные ощущения. Скептик в
этом отношении ничем не отличается от обычного необразованного человека.
Что же касается вторичных страданий, то они вполне могут быть преодолены.
Когда индивид считает нечто дурным (например, голод или какой-нибудь
гражданский закон) и это нечто выпадает на его долю, то он чувствует себя
подавленным, ущербным и глубоко страдает. Он страдает также и тогда, когда
обладает тем, что, с его точки зрения, является хорошим (материальное
благосостояние, здоровье и т. д.), ибо в этом случае он угнетен сознанием
возможной или неизбежной потери того, чем он владеет. Причина его
страданий в обоих случаях - это его мнение о том, что нечто является
дурным, а нечто - хорошим. От такого рода страданий полностью освобождает
скептическая позиция, согласно которой нет ничего ни дурного, ни хорошего.
"...Цель скептика - невозмутимость в вещах, подлежащих нашему мнению, и
умеренность в том, что мы вынужденно испытываем" (64, 2, 212). Именно
благодаря тому, что дух не дает себя увлечь сладкими иллюзиями мудрости,
выявляет проблематичность любых философски обосновываемых жизненных
идеалов, он находится в спокойном, ровном, блаженно-беззаботном состоянии.
Несомненная заслуга скептицизма состоит в том, что он раскрыл решающую
роль непосредственно-эмоциональных механизмов в нравственном поведении.
Мораль и в самом деле является формой, в которой индивид и общество
осознают свое социальное бытие, выражают свое действительное положение, и
в этом отношении она суть нечто совершенно иное, чем познание; мораль, как
и сама жизнь, принимается людьми не потому, что она истинна, рационально
обоснована; напротив, индивид и общество считают истинной, рационально
обоснованной ту мораль, которую они практикуют.
Среди индивидуально-психологических сил, управляющих нравственным
поведением, решающая роль принадлежит чувствам, результирующим
непосредственный опыт. Скептики исходят из того, что человек может в
практическом поведении обходиться без направляющей роли познающего разума,
и свою задачу видят в том, чтобы релятивировать и тем самым лишить
практической ценности этические выводы и суждения. Однако было бы
совершенно неверным считать, что скептики занимают антиинтеллектуалистскую
позицию в этике.
Античный скептицизм не тождествен агностицизму. Последний отрицает
возможность разумного познания объективного мира. Скептики же, напротив,
полагают, что разум всесилен и может для каждого положения найти
противоположение. Собственно говоря, все содержание скептической философии
состоит не в обсуждении вопроса о возможности познания, а в конкретных
поисках противоположений во всех сферах знания. Скептицизм борется против
оформившегося, застывшего, самодовлеющего интеллектуализма; он утверждает
вечный поиск, вечное недовольство разума. Он отмежевывается и от тех,
которые говорят, что нельзя найти истину, и от тех, которые утверждают,
что нашли ее. Скептики называют себя ищущими, они за непрерывный поиск.
Они утверждают интеллектуализм более высокого свойства - подвижный,
беспокойный, отрицающий самого себя.
Этот диалектический интеллектуализм скептиков применительно к этике
обернулся дискредитацией разума как репрессивной инстанции в индивиде,
средства его самообуздания.
Задача этического разума состоит в том, чтобы постоянно опровергать
самого себя, не давая застыть никакому определению, и тем самым
эмансипировать реального индивида от своего сковывающего влияния,
обеспечить ему полную свободу действий. Это не отбрасывание этического
интеллектуализма, а борьба с ним на его же собственной почве, преодоление
интеллектуализма интеллектуальными же средствами, т. е. придание ему новой
формы. Скептическая этика исходит из убеждения, что разум имеет
нравственно регулирующее значение только как самоотрицающий разум. Более
того, согласно скептикам, человек тогда и счастлив, когда разум находится
в постоянном поиске и беспрерывно разрушает свои собственные построения,
когда он по каждому вопросу может выставить противоположные суждения.
Античная этика в лице Семи мудрецов начинает с того, что выдвигает
разум в качестве гарантии нравственного образа действий и выставляет в
качестве идеала личность, обуздывающую, укрощающую свои склонности. Она в
лице скептиков завершается тем, что полностью дискредитирует моральную
роль разума и в качестве идеала выдвигает индивида, абсолютно свободного
от сковывающего воздействия мнений, воображения. Тогда, когда этика стояла
на точке зрения полисной морали, обосновывала примат общественного
интереса над индивидуальным, она сводила добродетель к разумности. Тогда
же, когда этика счастье понимает как свободу от оков регламентирующего
разума, она рассматривает индивида изолированным от общества. Античная
этика как бы мечется между двумя крайностями: обоснованием общественного
статуса морали за счет нивелирования реального индивида или утверждением
конкретного индивида за счет отрицания социальной сути морали. В той мере,
в какой она исходит из идеи нравственной самоценности индивида, его права
на блаженство (а это было особенно свойственно и составляло сильную
сторону послеаристотелевской этики), в ней неизбежно развиваются
асоциальные мотивы. Мораль понимается не как форма общественной связи
между людьми, а как выражение независимости индивида от природы и
общества, как свидетельство его абсолютности, самотождественности.
Объективно это означало, что моральная суверенность личности невозможна
при наличных социальных условиях в классово антагонистическом обществе.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ АНТИЧНОСТЬ

Наши рекомендации