Сознательное и подсознательное

Он был одновременно бизнесмен и политик, причем преуспевая и в одном, и в другом. Он сказал с улыбкой, что бизнес‑политика — отличная комбинация. Но он не был лишен и более серьезных интересов, хотя проявлялись они довольно странным суеверным образом. Когда у него оказывалось свободное время, он принимался читать священные книги и многократно повторял некоторые слова, которые, как он считал, действовали умиротворяющим образом и восстанавливали душевный мир. Он был в годах, обладал большим состоянием, однако не отличался щедрость ни руки, ни сердца. Нетрудно было уловить, что он был человеком хитрым и расчетливым; вместе с тем у него была тяга к чему‑то такому, что выходило за пределы обычных успехов. Жизнь едва коснулась его, так как он старательно оберегал себя от всякого риска; он сделал себя неуязвимым физически и психологически. Психологически он отказался видеть себя таким, каков он есть, это ему хорошо удавалось; но постепенно это стало на нем сказываться. Когда он не был настороже, он имел вид человек, которого преследуют. У него было прочное финансовое положение, по крайней мере, до тех пор, пока существовало нынешнее правительство и не грянула революция. Его влекло также к надежному вложению средств в так называемый духовный мир, вот почему он играл идеями, ошибочно принимая их за нечто духовное, реальное. Он ничего не любил, кроме своих многочисленных владений; к ним он был привязан, как ребенок к матери; ничего другого у него не было. Постепенно ему становилось ясно, что он принадлежит к весьма мрачному типу людей. От этого он также старался ускользнуть, насколько мог, но жизнь сама оказывала на него давление.

Когда проблему нельзя решить сознательно, разве подсознательное не выступает вперед, разве оно не старается помочь ее разрешению? Что такое сознательное и что такое подсознательное? Существует ли определенная линия, где кончается одно и начинается другое? Имеется ли граница, за пределы которой сознательное не может выйти? Ограничивает ли оно себя своими собственными пределами? Является ли подсознательное чем‑то отличным от сознательного? Отличаются ли они друг от друга? Когда сознательное оказывается бессильным, не начинает ли тогда действовать подсознательное?

Что же это такое — то, что мы называем сознательным? Для того чтобы понять его структуру, мы должны наблюдать весь процесс сознательного подхода к проблеме. Большинство из нас стремится найти ответ на проблему; мы заняты поисками решения, а не самой проблемой. Мы жаждем вывести заключение; мы ищем пути, уводящие за пределы проблемы. Мы стараемся уйти от проблемы с помощью ответа, решения. Мы не склонны исследовать саму проблему, но хотим найти удовлетворяющий нас ответ. Мы заняты только тем, чтобы отыскать решение, которое удовлетворило бы нас. Нередко мы находим удовлетворяющий нас ответ и тогда считаем, что разрешили проблему. На самом же деле мы лишь прикрываем проблему выводом, удовлетворяющим нас ответом; но под тяжестью вывода, который временно сглаживает проблему, она по‑прежнему существует. Поиски ответа — это бегство от самой проблемы. Когда удовлетворительного ответа не получается, сознающий, т.е. верхний ум, отходит в сторону, и вот тогда так называемый подсознательный, более глубокий ум выступает вперед и находит ответ.

Сознающий ум всегда ищет пути вне самой проблемы, а путь, который выводит за ее пределы, и есть удовлетворяющий нас вывод. Но не создан ли сам сознающий ум из выводов, позитивных или негативных, и в состоянии ли он искать что‑либо другое? Не является ли верхний ум только складом выводов, хранилищем опыта, отпечатком прошлого? Сознающий ум, без сомнения, создан прошлым; он опирается на прошлое, так как память — это фабрика выводов; и вот с этими выводами ум подходит к проблеме. Он не способен взглянуть на проблему иначе, как через сеть выводов; он не в состоянии изучить и безмолвно осознать саму проблему. Он знает только выводы, приятные или неприятные. Он может лишь приобрести последующие выводы, новые идеи, дальнейшие утверждения. Любой вывод — это фиксирование, поэтому сознающий ум неизбежно стремится именно к выводам.

Когда сознающий ум не может найти удовлетворительного вывода, он бросает поиски и приходит в состояние равновесия; вот тогда в верхний ум, который перестал тревожиться, подсознательный ум просовывает свой ответ. Отличается ли подсознательный ум, который лежит более глубоко, по своему генезису от сознающего ума? Не создано ли подсознательное из выводов и воспоминаний расового, группового и социального характера? Без сомнения, подсознательный ум также является результатом прошлого, результатом времени. Только он глубоко погружен под поверхностным слоем и пребывает там в ожидании момента, когда к нему обратятся — тогда он выбрасывает наружу свои собственные скрытые от наблюдающего выводы. Если они оказываются удовлетворительными, верхний ум их принимает, если же нет, то верхний ум начинает повсюду метаться в надежде каким‑то чудом найти ответ. Не найдя ответа, он в глубоком разочаровании отказывается от дальнейших поисков разрешения проблемы. Это разъедающим образом действует на ум, вызывая болезни и даже потерю рассудка.

Верхний ум и ум, лежащий более глубоко, похожи друг на друга; оба созданы из выводов, воспоминаний и являются результатом прошлого. Они могут дать ответ, сделать вывод, но не способны разрешить проблему. Разрешение проблемы возможно лишь тогда, когда и один, и другой ум, как верхний, так и лежащий более глубоко, сделались безмолвными, когда они не проецируют позитивных или негативных выводов. Свобода от проблемы существует только тогда, когда весь ум целиком совершенно безмолвен, и осознает проблему без выбора; ибо лишь тогда отсутствует тот, кто создал проблему.

ВЫЗОВ И ОТВЕТ

Река в отдельных местах широко разлилась на несколько миль. Радостно было видеть такое изобилие воды. К северу тянулись зеленые холмы, посвежевшие после гроз. Прекрасен был огромный изгиб реки с белыми парусниками. Широкие треугольные паруса красиво выделялись при раннем утреннем свете; казалось, они выходят прямо из воды. Дневной шум еще не начался, и песня лодочника с той стороны реки плыла через воды. В этот ранний час как будто одна эта песня наполняла землю, а все другие звуки умолкли; даже свистки поезда стали мягче и не терзали слух.

Постепенно началась шумная жизнь деревни: громкие ссоры у источника воды, блеяние коз, мычание коров, скрип тяжелых повозок, пронзительное карканье ворон, плач и смех детей. Родился новый день. Солнце осветило пальмовые деревья. На стене сидели обезьяны; их длинные хвосты почти касались земли. Это были крупные обезьяны, но очень робкие. Когда вы их звали, они соскакивали на землю и убегали к большому дереву, стоявшему в поле. У них были черные мордочки и ручки, смышленый вид, но они не были так сообразительны и озорливы, как небольшие обезьяны.

«Почему мысль так навязчива? Она такая беспокойная, так раздражающе настойчива. Несмотря ни на что она всегда деятельна, вроде этих обезьян, а деятельность ее так утомительна. Вы не можете убежать от нее, она безжалостно преследует вас. Вы стараетесь ее подавить, а, спустя несколько секунд, она показывается снова. Она никогда не бывает спокойной, никогда не утихает; она всегда к чему‑то стремится, всегда анализирует, всегда мучает себя. Происходит ли это во сне или в бодрствующем состоянии, мысль пребывает в непрестанном движении, у нее как будто нет ни мира, ни покоя».

— Может ли мысль когда‑либо находиться в покое? Она может думать о мире и стараться быть безмятежной, заставляя себя оставаться спокойной. Но может ли мысль сама по себе пребывать и тишине? Не является ли мысль по своей природе лишенной покоя? Разве мысль не является непрерывным ответом на непрестанные толчки извне? Вызовы жизни не могут прекратиться, так как каждое движение жизни есть вызов. Отсутствие осознания вызова — это разложение и смерть. Вызов и ответ — это форма проявления жизни. Ответ может быть адекватным и неадекватным. Именно в силу неадекватности ответа на вызов появляется мысль с ее неугомонностью. Вызов требует действия, а не слов. Словесное выражение — это мысль. Слова, символы тормозят действие, идея же — это слово, память — также слово. Без символа, без слов памяти не существует. Память — это слово, мысль. А разве мысль может быть истинным ответом на вызов? Разве вызов — это идея? Вызов всегда новый, свежий; но может ли мысль, идея всегда быть новой? Когда мысль встречает вызов, всегда новый, не является ли ее ответ результатом старого, прошлого?

Когда новое встречается со старым — такая встреча не может быть полной, и эту неполноту отражает мысль с ее неустанным стремлением к полноте. Но может ли мысль, идея когда‑либо обладать полнотой? Мысль, идея — это ответ памяти; память же никогда не обладает полнотой. Опыт появляется как ответ на вызов жизни. Этот ответ обусловлен прошлым, памятью; такой ответ лишь укрепляет обусловленность. Опыт не приносит освобождения, он усиливает веру, память; и вот эта‑то память отвечает на вызов. Итак, опыт есть то, что обусловливает ответ.

«Но какое же место занимает мысль?»

— Вы имеете в виду, какое место мысль занимает в действии? Выполняет ли идея какую‑либо функцию в действии? Идея становится фактором в действии с целью видоизменить его, направить, придать ему форму; но идея — не действие. Идея, верование — это защита от действия; она выполняет функцию контролера, видоизменяя и формируя действие. Идея есть образец для действия.

«Возможно ли действие без образца?»

— Нет, невозможно, если вы стремитесь получить результат. Действие с заранее поставленной целью — вообще не есть действие, но приспособление к верованию, к идее. Если вы ищете приспособления, согласования, тогда присутствует мысль, идея. Функции мысли — создавать образец для так называемого действия, и тем самым губить истинное действие. Большинство из нас занято тем, чтобы убивать действие, и в этом помогают нам идея, верование, догма. Истинному действию присуща незащищенность, открытость перед неведомым; но мысль, верование, которые являются известным, представляют эффективный барьер против неизвестного. Мысль никогда не может проникнуть в неведомое. Она должна прекратиться, чтобы проявилось неведомое. Действие, исходящее от неведомого, находится вне поля действия мысли; и мысль; сознавая это, сознательно или подсознательно цепляется за известное. Известное всегда отвечает на известное, на вызов; но из этого неадекватного ответа возникает конфликт, путаница и печаль. Когда известное, т.е. идея, прекращается, возможно действие, которое неизмеримо.

СТРЕМЛЕНИЕ К ОБЛАДАНИЮ

Он пришел со своей женой, так как, по его словам, дело касалось их общей проблемы. Она была миниатюрная, живая, с блестящими глазами, но имела несколько смущенный вид. Это были простые, приветливые люди. Он хорошо говорил по‑английски, она с трудом понимала английскую речь и могла лишь задавать несложные вопросы. В трудные минуты она поворачивалась к мужу, и он давал ей пояснения на родном языке. Он сказал, что они женаты более 25 лет, имеют нескольких детей; но проблема касается их личных конфликтов, а не детей. Он рассказал, что имеет небольшое дело, которое дает скромный доход, и продолжал говорить о том, как трудно в настоящее время жить без конфликтов, особенно если вы женаты. Он добавил, что не хочет жаловаться, но что это действительно так. Он предоставил семье все, что требовалось от мужа; по крайней мере, ему так казалось. Это не всегда было легко.

Для них трудно было сразу перейти к основному вопросу, и некоторое время они говорили о разных вещах: о воспитании детей, замужестве дочерей, больших расходах на религиозные обряды, о недавней смерти одного из членов семьи и т.д. Они чувствовали себя свободно и не торопились; ведь так легко и радостно высказываться в присутствии того, кто готов выслушать и может понять, о чем идет речь.

Кто захочет слушать о тревогах другого? У нас так много собственных проблем, что едва ли хватит времени на проблемы других. Для того чтобы побудить другого человека выслушать вас, вы должны оплатить это деньгами или молитвами, или принадлежностью к тому или иному верованию. Исповедник выслушает нас, это его обязанность, но в этом нет длительного облегчения. Мы жаждем облегчить душу свободно, естественно, без того, чтобы впоследствии об этом сожалеть. Очищающее действие исповеди зависит не от того, кто выслушивает, но от того, кто жаждет раскрыть свое сердце. Важно раскрыть свое сердце, и оно найдет кого‑либо, пусть даже нищего, кому могло бы излить себя. Внутренняя беседа с самим собой никогда не может раскрыть сердца; она замкнута в себе, наводит уныние и совершенно бесполезна. Быть раскрытым означает прислушиваться не только к самому себе, но к любому влиянию, к каждому движению вокруг вас. Возможно, что удастся, а может быть, и не удастся сделать что‑либо существенное в связи с тем, что вы услышали, но факт раскрытия сердца воздействует сам по себе. Подобное выслушивание очищает ваше собственное сердце, освобождая его от нагромождений ума. Если выслушивать с помощью ума, то получится простая болтовня; в этом нет никакого облегчения ни для вас, ни для вашего собеседника, а одно лишь продление страдания. Это совершенно нелепо.

Не спеша, они подходили к основному вопросу.

«Мы пришли поговорить по поводу нашей проблемы. Мы страдаем ревностью — не я, а жена. Хотя раньше она не была такой ревнивой, как теперь, но эта черта ревности была всегда. Не думаю, чтобы когда‑либо я давал ей повод быть ревнивой, но она постоянно находит для этого основание».

— Думаете ли вы, что существует действительное основание для ревности, что для этого имеется причина? И исчезнет ли ревность, если вы будете знать причину? Не заметили ли вы, что и тогда, когда вам известна причина, ревность все равно не проходит? Не будем доискиваться причин, но постараемся понять именно ревность. Вы говорите, что достаточно любого повода, чтобы начать ревновать, потому‑то и следует понять ревность, а не то, чем она вызывается.

«Ревность появилась у меня давно. Я не знала хорошо своего мужа, когда мы поженились, и вы понимаете, как это получилось; ревность вползала постепенно, как дым в кухне».

— Ревность — это один из путей, чтобы удержать мужчину или женщину, не правда ли? Чем более мы ревнивы, тем больше наше чувство обладания. Обладание делает нас счастливыми. Когда мы считаем что‑либо, пусть даже собаку, своей исключительной собственностью, то это дает нам чувство уюта и тепла. Когда мы пользуемся исключительностью в нашем обладании, то это создает уверенность и надежность в нас самих. Владение чем‑либо рождает в нас чувство собственного достоинства, а это как раз и есть то, что нас притягивает. Сознание, что мы владеем не карандашом или домом, а человеческим существом, вызывает в нас чувство силы и особой удовлетворенности. Причина ревности — не другое лицо, а чувство собственного достоинства, осознание важности своей личности.

«Но я совсем не чувствую себя важной, я — никто; мой муж — вот все, что я имею. Даже дети мои не идут в счет».

— У всех нас есть только одно, к чему мы привязываемся, но в разных случаях оно имеет различные формы. Вы привязаны к своему мужу, другие — к своим детям, третьи — к какому‑нибудь верованию, но общий характер этого стремления — один и тот же. Без объекта, к которому мы привязываемся, мы ощущаем себя безнадежно потерянными, не так ли? Мы боимся почувствовать себя одинокими, а этот страх и есть ревность, ненависть, боль. Не существует большой разницы между ревностью и ненавистью.

«Но мы любим друг друга».

— Как же тогда вы можете быть ревнивой? На самом деле мы не любим, а это и есть причина зла. Вы используете своего мужа, — так же как он использует вас, — чтобы быть счастливой, иметь спутника, чтобы не чувствовать себя одинокой. Вам не обязательно владеть многим, но, во всяком случае, у вас есть тот, с кем вы живете. Эту взаимную потребность и взаимное использование мы называем любовью.

«Но ведь это ужасно!»

— Здесь нет ничего ужасного, просто мы никогда этого не замечаем. Мы только говорим, что это ужасно, даем этому определенное название, но весьма скоро перестаем его замечать. И это как раз то, что вы делаете.

«Я понимаю, но не хочу этого. Я хочу, чтобы все продолжалось так, как было. Пусть это означает, что я ревнива; все равно ничего другого в жизни я не могу иметь».

— Значит, если бы вы обладали чем‑то другим, вы не ревновали бы вашего мужа, не правда ли? Но тогда вы были бы привязаны к этому другому так же, как вы сейчас привязаны к вашему мужу, поэтому вы снова были бы ревнивой. Вы готовы найти какую‑то замену вашему мужу, но вы совсем не стремитесь быть свободной от ревности. Все мы действуем подобным образом: прежде чем оказаться от одного, мы хотим быть вполне уверены в другом. Когда вы будете полностью свободной от подобной уверенности, лишь тогда для ревности не останется места. Ревность существует там, где имеется уверенность, где вы чувствуете, что чем‑то обладаете. Это чувство уверенности есть замкнутость в себе; владеть — означает быть ревнивым. Обладание питает чувство ненависти. Мы поистине ненавидим то, чем обладаем. Это совершенно очевидно на примере ревности. Там, где существует обладание, никогда не может быть любви.

«Я начинаю разбираться, в чем дело. Я никогда по‑настоящему не любила мужа, ведь так? Теперь я начинаю это понимать».

И она заплакала.

САМОЛЮБИЕ

Она пришла с тремя друзьями. Они были серьезны, держались с разумным достоинством, присущим хорошо образованным людям. Один из них обладал способностью мгновенно схватывать то, о чем шла речь. Другой отличался живостью, но был несколько нетерпелив; третий был полон рвения, хотя оно не покоилось на твердом основании. Все трое составляли дружную группу и принимали живое участие в проблеме своей подруги. Никто из них не предлагал своих советов или соображений. Все хотели помочь ей выбрать такое решение, какое она сама считала правильным, но совсем не потому, что того требовала традиция, общественное мнение или личные склонности. Вся трудность состояла в том, чтобы найти правильный путь действий. Сама она не обладала искренностью, не ощущала в себе спокойствия и твердости. Но обстоятельства требовали немедленных действий. Надо было принимать решение, и она не могла более откладывать. Вопрос шел об освобождении от сложившихся семейных взаимоотношений. Она желала быть совершенно свободной, и повторила это несколько раз.

В комнате водворилась тишина, нервное волнение улеглось; все готовы были углубиться в проблему, не стремясь к тому, чтобы непременно получить какой‑то результат или найти правильный путь действий. Правильные действия должны появиться естественно в полной мере, как только будет раскрыта проблема. Важно раскрыть содержание проблемы, а не получить конечный результат, так как любой ответ явится лишь новым выводом, новым суждением, мудрым советом, но все это никоим образом не разрешит проблемы.

Необходимо понять саму проблему, а не заниматься поисками ответа или решением вопроса, как поступить с ней. Важен правильный подход к проблеме, так как в ней самой содержится правильное действие.

Воды реки играли, а солнце проложило на них дорожку света. Белый парусник прошел через нее, но не потревожил танца. Это был танец чистой радости. На деревьях сидело множество птиц; они перебранивались, чистили клювом перья, поднимались с места, чтобы тотчас же вернуться обратно. Несколько обезьян обрывали молодые листочки и жевали их; тонкие ветви сгибались в дугу под их тяжестью, но обезьяны сидели, как ни в чем не бывало и без всякого страха. С какой легкостью они перескакивали с ветки на ветку; их прыжки напоминали полет, а момент отрыва и посадки сливались в одно движение. Они подолгу сидели, опустив хвост, обрывали листья и не обращали никакого внимания на людей, проходивших внизу. С приближением сумерек попугаи сотнями стали возвращаться и усаживаться на ночь среди толстых листьев. Можно было видеть, как они подлетали и исчезали в листве. Показался молодой месяц. Где‑то вдали свистел паровоз, проходя через длинный мост на изгибе реки. Эта река была священной, и люди приходили издалека, чтобы окунуться в нее и смыть свои грехи. Каждая река прекрасна и священна; красота этой реки раскрывалась в ее широких изгибах и песчаных отмелях среди глубоких стремнин; прекрасны были и безмолвные белые парусники, которые целый день ходили вверх и вниз по реке.

«Я хочу быть свободной от отношения совершенно особого рода», — сказала она.

— Что вы подразумеваете под вашим желанием быть свободной? Когда вы говорите «Я хочу быть свободной», вы подразумеваете, что вы не свободны. В каком смысле вы не свободны?

«Я свободна физически; я свободна приходить, уходить, потому что физически я не являюсь больше женой. Но я хочу быть полностью свободной; я не хочу иметь что‑либо общее с данным конкретным лицом».

— Какого рода отношения сохраняются у вас с этим человеком, если физически вы уже свободны? Связаны ли вы с ним каким‑либо другим образом?

«Не знаю, но он вызывает у меня огромное чувство возмущения. Я не хочу иметь с ним ничего общего».

— Вы хотите быть свободной и тем не менее негодовать на него? Тогда вы от него не свободны. Почему у вас негодование против него?

«Я недавно обнаружила, каков он на самом деле: его ничтожность, полное отсутствие любви, его махровый эгоизм. Я не могу выразить, какой ужас я вскрыла в нем. Подумать только, что я ревновала его, сделала из него кумира, подчинялась ему! Теперь я увидела, как он глуп и хитер, в то время как я воображала, что он идеальный муж, любящий и нежный; и это вызывает во мне глубокое возмущение. Одна мысль, что я должна поддерживать с ним какую‑то связь, вызывает во мне чувство отвращения. Я хочу быть совершенно свободной от него».

— Вы можете быть свободней физически, но пока в вас живет негодование против него, вы не свободны. Если вы его ненавидите, вы связаны с ним; если вы стыдитесь его, вы продолжаете находиться в состоянии порабощения. Чувствуете ли вы негодование против него или против себя? Он — таков, каков он есть, поэтому какой имеет смысл негодовать на него? Действительно ли на него направлено ваше возмущение? Или, обнаружив то, что есть, вы почувствовали стыд за то, что связали себя с ним? Без сомнения, вы полны негодования не против него; вы негодуете на свои суждения, на свои собственные действия. Вам стыдно за себя. Но вы не хотите это осознать, поэтому вы осуждаете его за то, каков он есть. Когда вы осознаете, что ваше негодование против него есть бегство от созданного вами романтического обоготворения, тогда он выпадет из вашего поля зрения. Тогда вы будете стыдиться не его, а себя за то, что вы связали себя с ним; вы будете негодовать на себя, а не на него.

«Да, это так».

— Если вы по‑настоящему поймете это, если вы переживете это как факт, то будете свободны от него. Он не будет больше объектом ваших враждебных чувств. Ненависть, так же как и любовь, связывает.

«Но как мне освободиться от своего собственного стыда, от своей собственной глупости? Я отчетливо вижу, что он есть то, что он есть, и что его нельзя за это осуждать. Но как мне освободиться от этого стыда, от этого возмущения, которое постепенно накапливалось во мне и достигло высшей точки в данный момент? Как мне стереть прошлое?»

— Ваше желание стереть прошлое имеет большее значение, чем знание того, как стереть это прошлое. Мотив, с которым вы подходите к проблеме, важнее, чем знание того, что надо делать в связи с этим. Почему вы хотите вычеркнуть из памяти прошлое?

«Мне ненавистно воспоминание обо всех прошедших годах. Оно оставило горький след. Разве это недостаточно серьезное основание?»

— Не совсем, не так ли? Почему вы хотите стереть воспоминание об этом прошлом? Конечно, не потому, что оно оставило чувство горечи. Даже если бы вы были в состоянии каким‑то образом вычеркнуть это прошлое, вы снова могли бы быть пойманы в сеть действий, которые вызвали бы в вас чувство стыда. Простое вычеркивание тягостных воспоминаний не разрешит проблему, не правда ли?

«Я думаю, что да. Но в чем же тогда состоит сама проблема? Есть ли необходимость ее усложнять? Она и без того достаточно сложна, по крайней мере, для меня. Зачем же добавлять еще новые трудности?»

— Прибавляем мы новые трудности или, наоборот, стараемся понять то, что есть, и освободиться от него? Запаситесь, пожалуйста, небольшим терпением. В чем причина, которая толкает вас к тому, чтобы стереть прошлое? Может быть, это прошлое и настоящее носит неприятный характер, но почему вы хотите вытеснить его? У вас имеется определенная идея или образ самой себя, а ваше воспоминание противоречит этому образу; поэтому вы стремитесь отделаться от него. Внутри вас таится высокое представление о своей личности, не так ли?

«Конечно, так или иначе...»

— Все мы ставим себя на тот или иной уровень и постоянно падаем с этих высот. Вот этих‑то падений мы и стыдимся. То, что мы поставили себя на пьедестал, — это и есть причина нашего стыда, нашего падения. Именно это возвеличение своей личности необходимо понять, а не падение. Если отсутствует пьедестал, на который вы можете себя ставить, разве тогда возможно падение? Почему вы поставили себя на пьедестал, именуемый самолюбием, чувством собственного достоинства, идеалом и т.д.? Если вы сможете понять это, то не будет стыда перед прошлым, оно совершенно исчезнет. Вы будете такой, какая вы есть, без пьедестала. Если не будет пьедестала, если не будет тех высот, которые дают вам возможность смотреть вниз или вверх, тогда вы будете тем, от чего вы постоянно убегали. Именно желание уйти от того, что есть , от того, что вы есть, именно это желание несет с собой смятение и антагонизм, стыд и возмущение. Вас никто не обязывает говорить мне или кому‑либо другому, какова вы в действительности, но осознайте то, какова вы есть, приятно это или неприятно; живите с этим без того, чтобы это оправдывать или этому сопротивляться. Живите с этим, не называя имени; потому что сам термин — это уже осуждение или отождествление. Живите с этим без страха, так как страх препятствует общению, а без общения вы не можете с этим жить. Быть в общении — значит любить. Без любви вы не можете стереть прошлое; с любовью прошлого не существует. Любите, и время перестанет существовать.

СТРАХ

Она проделала длинный путь, проехав почти половину земного шара. У нее был настороженный взгляд и сдержанный подход к людям. Она раскрывала себя лишь настолько, чтобы иметь возможность немедленно замкнуться при первой же попытке взглянуть на нее более пристально. Она не отличалась робостью, но отнюдь не была расположена выставлять перед другими свое внутреннее состояние. Тем не менее она жаждала поговорить о самой себе и своих проблемах; специально для этого она преодолела огромное расстояние. Она говорила неуверенно, путалась в словах, не чувствовала себя свободно, но в то же время настойчиво хотела о себе высказаться. Она прочитала много книг по психологии и, хотя никогда не пыталась исследовать какую‑либо проблему, могла анализировать себя; по ее словам, с детства она привыкла подвергать анализу собственные мысли и чувства.

— Почему вы так настойчиво стремитесь анализировать себя?

«Не знаю, но я всегда это делаю с тех пор, как себя помню».

— Является ли анализ способом защиты от самой себя, от эмоциональных взрывов, и последующих сожалений?

«Я вполне уверена, что именно с этой целью я и анализирую и постоянно ставлю себе вопросы. Не хочу оказаться пойманной в сеть неприятностей, чисто личных или связанных с другими. Это было бы слишком тяжело, и я предпочитаю быть вне этого. Мне ясно теперь, что самоанализ — это средство защиты, способ избежать неприятностей как в обществе, так и в семье».

— Удавалось ли вам избегать сетей?

«Я не совсем в этом уверена. В одних случаях были успехи, в других нет. Говоря об этом, я вижу, что происходит странная вещь, когда не видела все это прежде так ясно».

— Почему вы так упорно себя защищаете и от чего? Вы говорите: от неприятностей, готовых обрушиться на вас; но, собственно говоря, что это за неприятности, против которых вы должны защищаться? Если это действительно неприятности, и вы ясно видите, что это так, то вы не должны оберегать себя от них. Люди защищаются только тогда, когда полны страха, а не понимания. Итак, чего же вы боитесь?

«Я совсем не думаю, что чего‑то боюсь; просто я не хочу ввязываться в повседневные трудности. У меня есть специальность, благодаря которой я могу существовать, но я хочу быть свободной от других трудностей, и мне кажется, что я обрела эту свободу».

— Если у вас нет страха, тогда почему вы противитесь трудностям? Мы сопротивляемся чему‑либо только тогда, когда не знаем, как с этим обращаться. Когда вы знаете, как устроен и работает автомобиль, вы чувствуете себя с ним свободно; если что‑либо происходит не так, вы всегда можете это исправить. Мы оказываем сопротивление тому, чего не понимаем. Мы сопротивляемся смятению, злу, несчастью только тогда, когда не знаем их структуру, когда не умеем все это связать вместе. Вы сопротивляетесь смятению, так как не осознаете его структуру, его происхождение. Почему вы этого не осознаете?

«Но я никогда об этом не думала в таком разрезе».

— Когда вы установите непосредственную связь со структурой смятения, вы сможете осознать работу его механизма. Лишь тогда, когда между двумя лицами существует общение, они понимают друг друга; если они друг другу сопротивляются, понимания не существует. Общение или взаимоотношения возможны только тогда, когда нет страха.

«Я понимаю, что вы хотите сказать».

— Тогда чего же вы боитесь?

«А что вы понимаете под страхом?»

— Страх может существовать только в отношении к чему‑либо; он не может существовать сам по себе, оторванный от всего. Нет такой вещи, как абстрактный страх; есть страх перед известным или неизвестным, страх перед тем, что человек сделал, или что он может сделать; страх перед прошлым или будущим. Отношение между тем, что человек есть, и тем, чем он желает быть, порождает страх. Страх возникает тогда, когда то, что вы есть, вы истолковываете в терминах вознаграждения и наказания. Страх приходит вместе с ответственностью и желанием от нее освободиться. Существует страх, рожденный контрастом между страданием и удовольствием. Страх существует в конфликте противоположностей. Поклонение успеху влечет за собой страх неудачи. Страх — это процесс ума в борьбе становления. В становлении добра существует страх зла; в становлении полноты — страх опустошенности; в становлении великим существует страх оказаться ничтожным. Сравнение — это не понимание; оно вызвано страхом перед неизвестным по отношению к известному. Страх — это неуверенность в искании надежности.

Усилие становления есть начало страха, страха бытия или не бытия. Ум, этот экстракт опыта, всегда страшится безымянного, вызова. Ум, который есть имя, слово, память, может функционировать лишь в поле известного; а неизвестное — вызов от момента к моменту — встречает сопротивление или переводится умом в термины известного. Вот это сопротивление или перевод вызова и есть страх, так как ум не имеет никакого отношения к неизвестному. Известное не может быть в общении с неизвестным; известное должно прекратиться, чтобы проявилось неизвестное.

Ум — это тот, кто создает страх; и когда он этот страх анализирует, чтобы выяснить его причину и освободиться от страха, он только лишь еще больше себя изолирует и тем увеличивает страх. Когда вы производите анализ, сопротивляясь смятению, вы увеличиваете силу сопротивления; а сопротивление смятению лишь усиливает страх перед ним, который препятствует свободе. В общении, в единстве существует свобода, но не страх.

«КАК МНЕ ЛЮБИТЬ?»

Мы находились высоко на склоне горы и смотрели вниз на долину и серебряную ленту широкого потока, ярко сверкавшую на солнце. Солнечные лучи в отдельных местах пробивались через густую листву, и воздух был напоен ароматом цветов. Было прекрасное утро, роса тяжелыми каплями еще лежала на земле. Вдоль долины дул благоухающий ветерок, принося с собой отдаленный шум человеческой деятельности, звон колоколов и звуки рожка. Из долины прямо вверх поднимался столб дыма, и ветер был недостаточно сильным, чтобы его рассеять. Это было восхитительное зрелище: столб дыма поднимался с самого дна долины и стремился достичь небес, подобно древней сосне. Большая черная белка, которая долгое время ворчала на нас, наконец, угомонилась, спустилась по дереву вниз, чтобы все разузнать, и затем, несколько удовлетворив свое любопытство, сделала несколько скачков и исчезла. Появилось крохотное облачко, но небо оставалось чистым, нежным, бледно‑голубым. Он ничего этого не видел, был поглощен своей неотложной проблемой. Его ум был поглощен проблемами, которые двигались и постоянно пребывали вокруг него. Это был богатый человек. Он был худощав, но крепкого сложения, имел непринужденный вид, роковую улыбку. Он теперь глядел как бы сквозь долину, и оживающая красота не трогала его; лицо его не становилось мягче и черты были такими же жесткими и решительными. Он продолжал свои искания, но не денег, а того, что он называл Богом. Он постоянно говорил о любви и Боге. Он искал повсюду, был у многих учителей. По мере того, как шли годы, искание его становилось все более ревностным. Несколько раз он приезжал сюда для бесед по этому же вопросу, однако посещения его постоянно имели характер обдуманного расчета; он всегда взвешивал, сколько требуется денег, чтобы найти Бога, сколько надо потратить на ту или иную поездку. Он знал, что для него невозможно взять с собой то, что он имел; но нельзя ли захватить с собой что‑нибудь другое, такую монету, которая имела бы цену там, куда он собирался поехать. По природе он был жесткий человек, который никогда не делал широкого жеста и у которого ни сердце, ни рука не были щедрыми. Он постоянно был в нерешительности, как бы не передать чуточку больше того, что следовало. Он был уверен, что каждый, исключая его самого, достоин своей участи. Но в это утро он был здесь для того, чтобы снова открыться, так как над его жизнью, благополучной в других отношениях, нависала угроза и это сильно его тревожило.

«Я начинаю себя понимать, — сказал он. — Все эти годы я скрыто противодействовал и сопротивлялся вам. Вы выступаете против богатых, вы плохо о нас говорите, и я сердился на вас; но не имел мужества вам ответить, так как я не могу идти против вас. Я делал другие попытки, но не могу поднять руки на вас. А что вы хотите, чтобы я делал? Я желал бы, ей‑богу, никогда вас не слышать и не приближаться к вам. Теперь я не сплю ночами, у меня всегда был такой хороший сон. Появились мучительные сновидения, а до этого я вообще никогда не видел снов. Я боюсь вас, втайне проклинаю вас, но не могу уйти. Что мне делать? У меня нет друзей, как вы указывали, а теперь я не в состоянии купить их, что я обычно делал раньше, — слишком далеко я зашел в раскрытии самого себя. Может быть, я могу быть вашим другом. Вы предложили мне свою помощь, и вот я здесь; что мне делать?»

— Раскрыть себя не так легко; а раскрыли ли вы себя? Распахнули ли вы уже дверцы шкафа, который так тщательно замкнули и в который запрятали все то, что неудобно выставлять напоказ? Имеется ли у вас желание раскрыть его и посмотреть, что в нем находится?

«Да, но как мне это сделать?»

— Действительно ли вы этого хотите или только играете этим желанием? Если вы хоть немного приоткроете этот шкаф, вы не сможете его закрыть. Дверца навсегда останется открытой, а содержимое шкафа день и ночь будет сыпаться наружу. Можно попытаться убежать, как это обычно делается, но оно будет там ожидая и следя. Действительно ли вы хотите это открыть?

«Ну, кон

Наши рекомендации