Комментарии к двенадцатой и тринадцатой главам

К сожалению, мы не знаем содержания сновидений автора. Нам рассказывают лишь об их возвышенной красоте, яркости, напря­женности и сопутствующем повышении физиологической активно­сти, особенно половой. Как уже говорилось, оживленность вообра­жения характерна для белой фазы, для активизации анимы. Любо­пытно наблюдать, насколько процесс у автора отличается от того, что происходит при психоанализе с людьми на Западе. Для нас не­достаточно иметь прекрасные сновидения — они должны быть за­писаны, проанализированы, интегрированы. А Гопи Кришне хвата­ет того, что он их видит, чувствует, переживает. Тут мы приходим к одному из путей, на котором «эго» и сознание могут быть разделе­ны. Поскольку в ходе анализа сновидение прорабатывается, чтобы быть интегрированным, мы расширяем «эго» и отождествляем его расширение с расширением сознания. Наш автор пошел иным пу­тем: он позволил своему «эго» ускользнуть в мир сновидений и на­блюдал за тем, что происходит, доверясь (как это обычно происхо­дит в белой положительной фазе анимы) процессу трансформации. Вместо того чтобы позволить своему «эго» интегрировать иной сия­ющий мир, он позволил иному миру интегрировать его. Его подход к великому осознанию — полная противоположность западному под­ходу. Мы работаем с ним очень активно, а Гопи Кришна спал, но в нужное время и нужным образом. Сравните его сон со сном св. Бер-нара, «живым и бдительным сном, проясняющим внутренние чувст­ва».

Очевидно, существует гораздо более глубокая взаимная связь между сновидениями и сексуальным возбуждением, чем мы при­выкли считать. Фрейд первый увидел связь между миром снов и сексуальностью. Свое прозрение он заключил в тесные рамки меха­нистической системы, чем почти полностью уничтожил его цен­ность. Но, дав ему, возможность расправить крылья, мы можем рас­суждать о наблюдениях нашего автора.

Принимая вместе с Юнгом и Гопи Кришной то, что Кундалини есть инстинкт индивидуации, следует полагать, что этот инстинкт обладает сильным сексуальным компонентом, если не эротической основой. Также принимая вместе с Юнгом и Гопи Кришной то, чтосны играют в этом процессе основную роль (предваряя уровень осознания), можно предположить, что все, что происходит во сне, будет подвержено влиянию сексуальности, а также отражаться на ней. Фрейд, конечно, об этом говорил, но не увидел здесь целена­правленного процесса индивидуации. Но что еще хуже, он свел сно­видение до рамок сексуальности, тогда как Гопи Кришна считает, что сексуальность служит сновидению. Последние исследовании в области сна обнаружили синхронность эрекций и сновидений. Обычно в период сна со сновидениями происходит эрекция, а в пе­риод сна без сновидений она спадает. Экспериментаторы делают вывод, что за оба вида деятельности отвечает один и тот же биоло­гический механизм. Мы бы назвали этот механизм «психоидным уровнем», Гопи Кришна называет его «Кундалини». Фантазии и сексуальное возбуждение могут быть двумя сторонами одного и то­го же процесса. Фрейдистский психоанализ сводит фантазию к ее сексуальным корням, так что сексуальность может служить лишь своей окончательной экстравертной биологической цели. В Кунда­лини-Йоге сексуальность преобразуется, чтобы служить своим инт-ровертным биологическим целям. Юнгианский психоанализ, можно сказать, занимает промежуточное положение: с одной стороны сек­суальность проявляется главным образом в действии, с другой же — преимущественно в образах. Но во всех случаях сексуальная на­полненность подсознания безоговорочно признается.

Прямая связь между яичками и мозгом, осуществляемая через позвоночник, — аксиома индийской, китайской, арабской и древне­греческой медицины. Мы не располагаем никакими научными дан­ными, подтверждающими эту связь. Но вместо того, чтобы отмести данную идею как суеверие, мы можем истолковать ее как психоло­гическую истину: между двумя продуктивными органами мужчины существует явная взаимосвязь, а позвоночный столб, поддержива­ющий его в вертикальном положении, символизирует собой связь между двумя противоположными полюсами его силы.

Сексуальное единство между головой и гениталиями, психоло­гически выраженное нашим автором, в алхимии рассматривается как соединение противоположных начал — мужского и женского (Король и Королева, Солнце и Луна, красное и белое и т.д.). Нередко употребляется метафора о кровосмесительной связи брата и сест­ры. В психологическом аспекте это единение означает союз с самим собой — самооплодотворение, самосотворение. Интенсивная про­лонгированная интроверсия либидо, самоотверженная любовь, кото­рой человек щедро одаривает собственную психическую жизнь, ра­достное признание всех биологических желаний и сексуального воз­буждения, как естественного психического процесса, представление о том, что твои гениталии освящены Богом, — все это подразумева­ет единство темени и семени. Момент внутреннего соединения, судя по всему, можно сравнить с оргазмом (см. четырнадцатую главу). Из этого появляется божественное дитя — второе рождение нового че­ловека.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что наш автор воспри­нимал себя как «растущего ребенка». И эти переживания мы опять-таки находим не в сновидениях о рождении и младенчестве (как это часто бывает при анализе), а во внутренних органических ощущениях. Он наивно (в лучшем смысле этого слова) проходит че­рез архетипические переживания — просто и естественно.

Как упоминает автор, в трактатах по Кундалини-Йоге, Хатха-Йоге, а также китайской Йоге описываются чакры — центры, распложенные в теле, каждый из которых имеет свой цвет, номер, имя соответствующего божества, органа и системы, а также множе­ство иных сложных характеристик. Гопи Кришна не ощутил в себе присутствия этих центров и потому объясняет, как человек, может принять светящиеся круги за чакры, или лотосы, реальность кото­рых он не признает. Он вновь вспоминает о страдании, однако орга­нические ощущения, переживаемые им, соответствуют психологи­ческой реальности этих систем Йоги и изменениям, происходящим в центрах при пробуждении Кундалини.

Встает вопрос: действительно ли все это происходило в его те­ле, клетках, органах? Или все это происходило в йогическом теле? Бхарати пишет: «Физическое и йогическое тело относятся к двум разным логическим уровням». Система чакр не имеет никакого от­ношения к физическому пространству. И все же психика настаива­ет на этом языке тела и этих телесных переживаниях, так что логи­чески невозможное становится не только возможным психологиче­ски, но и является психологической истиной. Но для Гопи Кришны этот вопрос не встает. Он переживает все это физически — его тело объято пламенем, его органы страдают, его привычки питания изменяются. Прана объединяет два этих уровня, которые являются единым целым, но разделены нашей психикой на два логических мира. Физиологи могут исследовать изменения в физическом теле во время Самадхи и прослеживать изменения, происходящие в нем в результате изменений в йогическом теле. Но психологов больше интересуют данные, содержащиеся в описаниях своего состояния Гопи Кришной: его физическое тело являлось материальным субст­ратом для проекций нематериальных событий, которые здесь, в те­ле, воспринимались чувствами как «реальность».

Безусловно, должно быть какое-то материальное место для психических изменений: произведение искусства, алхимические материалы, физическое тело. В западной традиции мы далеко про­двинулись в изучении физического тела, но пребываем в сравните­льном неведении относительно тела воображения. Мы не знаем, ка­кое влияние оказывает тело воображения на нашу физиологию, не только на психосоматические симптомы, но и на все болезни и их лечение. Рассказ нашего автора наглядно демонстрирует, как тесно связаны между собой оба этих «логических уровня».

Его книга не повторяет традиционных трактатов о прохожде­нии через чакры, и это делает ее особенно ценной. Алхимики тоже жаловались на то, что книги слишком туманны и бесполезны: все равно никто не знает, как сделать философский камень, и каждый должен работать самостоятельно. Так же и в психоанализе — не су­ществует двух идентичных процессов. Они продуцируют различные паттерны, символы, мотивы и эмоциональные переживания, и поэ­тому каждый случай уникален. И отношения, складывающиеся между аналитиком и субъектом анализа, тоже имеют неповтори­мый характер — это всегда творческий процесс. Каждый должен идти собственным путем, поскольку архетип индивидуации всегда один, но его проявления разнообразны.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Мне повезло с моими друзьями и близкими, благодаря любви и. преданности которых мне все же удалось пройти этот нелегкий путь- Обе мои сестры, их мужья, отец и братья моей жены, а также мои, хотя немногочисленные, но иск­ренние друзья, окружили меня любовью и заботой. Моя мать умер­ла за полтора года до происшествия, но все же та любовь, с которой она воспитывала меня в детстве, равно как и беспримерная предан­ность моей жены, помогли мне выжить. Для меня они были двумя ангелами-хранителями, перед которыми я на всю жизнь останусь в долгу. Мне посчастливилось иметь мать, чья сердечная доброта, благородство характера, чувство долга и нравственная чистота за­служивают лишь высшей похвалы и чья любовь отразилась на всей моей жизни.

Оглядываясь назад, я могу с твердостью заявить, что если бы не крепкая конституция, унаследованная от родителей, и опреде­ленные черты характера, воспитанные ими, мне бы ни за что не удалось пройти через это суровое испытание. И хотя на протяже­нии многих лет моей изменившейся жизни я не мог свободно вздох­нуть, как подобает уверенному в себе человеку, я сумел приспосо­биться к новым условиям отчасти благодаря тому, что в результате воспитания, полученного в детстве, я умел сохранить спокойствие и не испытывал страха перед смертью в самых серьезных ситуациях. Они часто возникали из-за пренебрежения к правилам поведения, которые мне следовало неукоснительно соблюдать, поскольку каж­дая ошибка сопровождалась мучительными ощущениями в теле.

Будучи самым обыкновенным человеком, занимающим весьма скромное общественное положение, я никогда не мнил себя кем-то иным и сейчас, когда со мной произошла эта метаморфоза, продол­жаю считать себя все тем же человеком, С другой стороны, моя пол­ная беззащитность перед силой, проявившейся во мне, уничтожила даже те ничтожные остатки гордости, которыми я когда-то обладал. Я продолжал заниматься всеми делами точно так же, как и прежде. Единственное, что напоминало мне о пережитом, это необходимость соблюдать строгую диету и придерживаться особого режима с це­лью уменьшить сопротивление работе мощной энергии, проснув­шейся во мне.

Внешне моя жизнь протекала совершенно обыкновенно, и я не позволял никому, кроме жены, даже мельком заглянуть в мою тай­ну. Каждый год я переезжал со своим офисом в Джамму зимой и в Кашмир летом, чтобы избежать лютого холода и изнуряющей жа­ры, способных оказать разрушительное воздействие на сверхчувст­вительные ткани моего перестраивающегося организма. Постепенно мое тело достаточно окрепло, чтобы легко переносить трудности пу­ти, продолжительные посты, невзгоды и перенапряжение.

Я стал почти тем же человеком, которым был прежде, но более смиренным в результате пережитого, с менее выраженным «эго» и с гораздо большей верой в Незримого Судию над человеческими су­дьбами. Единственное, в чем я был уверен, так это в неизменно рас­ширяющемся поле сознания и увеличении яркости восприятия объ­ектов как наружных, так и внутренних. Все это укрепляло меня в мысли о том, что, несмотря на внешнее сходство со всеми остальны­ми, внутри я отличался от них, живя в особом сияющем мире.

Упоминая малейшие детали, я руководствуюсь тем, что не дол­жен упустить ни одного факта. Трансформация личности чревата риском и требует очень внимательного отношения к каждой из фаз. Хотя все то, о чем я говорю, было известно еще несколько столетий назад, эти знания нуждаются в систематизации, чтобы помочь вра­чам вырвать многих людей из когтей безумия.

По прошествии приблизительно трех лет после пережитого эпизода я почувствовал потребность в более обстоятельной и пита­тельной диете, чем та, к которой я приучил себя со времени про­буждения Кундалини. Желание было более сильным зимой, когда я находился в Джамму, чем летом, которое я проводил в Кашмире. Накануне Второй мировой войны цены на продукты возросли непо­мерно. Не понимая причин возникновения этой потребности, я ре­шил удерживать свои аппетиты в рамках, так как считал недопус­тимыми дополнительные траты в столь тяжелое для всех время. Несмотря на скромные ресурсы, наша диета была достаточно питательной и сбалансированной. Она включала в себя и животную пи­щу, против которой кашмирские брамины не имели никаких возра­жений. Но возникшая потребность имела под собой веские причины, и мне пришлось жестоко расплатиться за свое решение подавлять желания.

Вскоре после нашего обычного переезда в Джамму в ноябре 1943 г. я получил приглашение от своих родственников из Мултана погостить у них несколько дней. Я хотел повидаться с кузенами, ко­торых я давно не видел, и принял решение отправиться туда на Рождество. В этом году, чувствуя себя как никогда здоровым и крепким, я решил оставить жену в Сринагаре и одному отправиться в Джамму, где меня ждал ее брат, муниципальный инженер. Он снимал дом в пригороде Джамму, в мое распоряжение предоставля­лась комната, где я чувствовал себя как дома. Я был рад этой пере­мене обстановки и никоим образом не предполагал, что мое пре­красное настроение вскоре поглотит новое страшное испытание.

Я радовался восстановившемуся здоровью, а избыточная энер­гия требовала выхода. С начала ноября я начал каждое утро выпол­нять легкие физические упражнения, после чего принимал холод­ную ванну и удалялся в свою комнату отдохнуть перед началом ра­бочего дня. Не знаю, как это произошло, но через несколько недель желание делать упражнения исчезло, и я ощутил сильную потреб­ность возобновить медитации. Я был готов поддаться импульсу и вновь испытать судьбу, чувствуя уверенность, что при нынешнем физическом состоянии и отличном самочувствии мне, возможно, удастся достигнуть прекрасных результатов без плачевных послед­ствий, как это было в прошлый раз. Каким же я был глупцом, что не послушался голоса разума и вновь открылся для страшных ударов, раны от которых я до сих пор ношу в своем сердце.

Несмотря все разумные доводы, которые я сам себе приводил, несмотря на свежие воспоминания о страданиях, которые мне при­шлось перенести, несмотря ни на что, я восстановил медитации. Я начинал рано утром, на заре и просиживал, забыв обо всем, охва­ченный видением внутреннего света, пока солнце не поднималось высоко в небе, указывая на то, что пришло время отправляться на службу. Я стал практиковать медитацию в начале декабря и в до­полнение к расширению личности и восхитительного внутреннего света, увиденного мной в первый день пробуждения, ко мне пришло ощущение такой внутренней силы, для описания которого мне не хватает слов. Оно длилось весь день и присутствовало в сновидени­ях, а утром я вновь восполнял его во время медитации.

Пораженный результатами, я приступал к медитации как мож­но раньше, чтобы подольше побыть в этом невероятно прекрасном мире, в отрыве от тяжелой и горькой действительности, окружаю­щей меня. Это было поистине чудесное переживание, и я чувство­вал, как волосы на голове буквально поднимались дыбом, когда пе­редо мной открывался новый, особенно прекрасный аспект экстати­ческого видения. В такие минуты мне казалось, что незримый по­знающий элемент моего «я», оставляя спокойную гавань плоти, от­давался на волю могучих волн сияющего сознания, влекущих его навстречу столь невероятному в своем великолепии миру, что ничто на земле не могло с ним сравниться. В этом мире не существовало никаких ограничений, и я терялся в удивительном нематериальном пространстве, столь возвышенном и непостижимом в своем вели­чии, что человеческое начало, остающееся во мне при любом взлете, трепетало в благоговейном ужасе от представшего перед моим внутренним взором видения. Меня переполняла радость от осозна­ния своего достижения. Не было никаких сомнений в том, что я стал счастливым обладателем пробужденной Кундалини. Лишь теперь я смог постичь причину того, почему в древности успех в этом начи­нании считался высочайшим достижением, ради которого можно было идти на любые жертвы, высшей наградой, обретаемой в конце пути. Вот почему йоги, достигшие высот в практике, всегда пользо­вались таким уважением в Индии, и адепты, умершие давным-дав­но, по сей день почитаются превыше великих правителей. Мне по­истине достался великий дар судьбы.

Но, увы, мое счастье было таким недолгим! Через пару недель я стал замечать, что возбуждение, вызванное в мозгу этим невероят­ным переживанием, было столь сильным, что я почти потерял сон и поднимался с постели задолго до часа, отведенного для медитации, чтобы вновь как можно скорее испытать это блаженство. Впечатле­ния последних трех дней, завершающих период моих посещений иного мира, закрытого для обычного человека, навсегда отпечата­лись в моей памяти. Прежде чем полностью потеряться в созерца­нии безграничной сияющей пустоты сознания, я испытывал блаженное ощущение, разливающееся по всем нервам, начиная от кончиков пальцев и других частей туловища и заканчивая позвоноч­ным столбом, где оно, сконцентрировавшись и усилившись, направ­лялось к мозгу и вливалось в него экстатическим потоком. Не в со­стоянии придумать ничего лучшего, я называю это «нектаром», так же как его называли и древние мудрецы. Все авторитетные источ­ники по Кундалини-Йоге сходятся в том, что поток нектара, ороша­ющий расположенный в мозгу Седьмой Центр, в момент слияния Шакти и Шивы (сверхсознательного принципа воплощенного «я»), попадая в этот Центр или в один из низших центров позвоночного столба, вызывает ни с чем не сравнимое чувство блаженства, много­кратно превышающее по своей интенсивности все известные телес­ные ощущения, в том числе и оргазм.

Последнюю ночь этого уникального переживания я провел без сна. Мой мозг был взбудоражен, и я испытывал радость и подъем, будучи не в состоянии поверить выпавшей на мою долю удаче. Я поднялся с постели в обычное время и, порадовав свой внутренний взор картинами невероятной красоты и величия (которые уже ста­ли моей реальностью), поспешил на базар, чтобы сделать кое-какие покупки. Я возвратился домой в час пополудни в непривычном для меня состоянии, чувствуя упадок сил. Это удивило меня, но я при­писал свое чувство слабости тому, что отправился в город, не позав­тракав. На следующий день, двадцать пятого декабря, я должен был сесть на поезд, направляющийся в Мултан, чтобы посетить сво­их родственников. До самого вечера я провозился, готовясь к путе­шествию, а затем лег, как обычно, рано в постель. Только сейчас, лежа в постели, я осознал, что допустил роковую ошибку. Моя голо­ва кружилась, в ушах стоял неприятный шум, а на месте обычного прекрасного свечения, заполнявшего мой внутренний взор, подни­мался столб красного пламени, выбрасывающий во все стороны длинные, раздвоенные языки. Трясясь от ужаса, я наблюдал это жуткое зрелище. Слишком поздно я понял, что произошло. Я черес­чур много практиковал медитацию и подвел свою и без того напря­женную нервную систему к опасной черте.

Думаю, не стоит перечислять все детали страданий, которым я подвергался на протяжении трех месяцев. Достаточно сказать, что утром, после бессонной ночи я почувствовал, что не способен пред­принять путешествие в Мултан. Отказавшись от медитаций, я вновь стал уделять пристальное внимание своей диете. Через несколько дней я ощутил незначительное облегчение, но бессонница не отступала, и я слабел с каждым днем.

Обеспокоенный моим состоянием шурин решил написать пись­мо моей жене и пригласить ее в Джамму. Это происходило в середи­не января, и извилистые горные дороги, ведущие из Сринагара в Джамму, были покрыты снегом, что делало путешествие крайне сложным и даже опасным. Учитывая все эти обстоятельства, а так­же надеясь, что тревожные симптомы скоро пройдут, я отсоветовал ему писать моей жене.

Однако однажды утром, не найдя в себе сил подняться с посте­ли, я внял увещеваниям шурина и согласился отправить телеграм­му жене. Она тут же приехала, невероятно встревоженная, в сопро­вождении своего отца и нашего младшего сына. Дни и ночи напро­лет она просиживала у изголовья моей кровати, пытаясь изо всех сил хоть как-то облегчить мою агонию, глубину которой она не мог­ла постичь, но признаки которой ясно читались на моем лице. Мой тесть, чья родительская любовь ко мне заставила его совершить столь трудное в его возрасте путешествие из Сринагара в Джамму, был вне себя от горя, видя мое плачевное состояние, но, удерживае­мый мистическим ужасом, который чувствовали все окружающие, не решался высказывать какие-либо предположения или давать со­веты.

Не на шутку встревоженные, они в тайне от меня решили обра­титься за советом к опытным садху и факирам. Но все они, пытаясь помочь мне, лишь могли расписаться в собственном бессилии. Один из них, прославленный святой, убеленный сединами старец, к кото­рому при вести о его прибытии в Джамму стекались многотысячные толпы людей, выслушав мой рассказ, лишь покачал головой и зая­вил, что в жизни не слышал ничего подобного. В конце своего визи­та он посоветовал мне обратиться за помощью к учителю, пореко­мендовавшему мне эту практику.

Отчаявшись чем-либо помочь мне, мои близкие решили отпра­виться к кашмирскому садху, который остановился в те дни в Лахо­ре, и упросить его приехать ко мне в Джамму. Он провел в нашем доме несколько дней, внимательно изучая мое состояние. Я очень отощал и обессилел. Ноги и руки высохли, как палки, ребра торчали из под кожи, а глаза горели так, что моя жена вздрагивала каждый раз, когда ее взгляд падал на мое лицо. Я голодал на протяжении месяца, с трудом заставляя себя съедать немного варёного риса и выпивать по чашке молока два или три раза в день. Мои истерзан­ные нервы не могли регулировать работу кишечника, и я чувство­вал ужас при самой мысли о еде, зная, что любой прием пищи мо­жет повлечь за собой крайне неприятные последствия. Однако, со­знавая, что полный отказ от еды означает неминуемую смерть, я заставлял себя съедать хоть немного пищи, несмотря на спазмы в желудке и позывы к рвоте.

Будучи не в состоянии определить причину моей болезни, уче­ный садху, отнеся мое отвращение к еде к капризу, попросил меня поесть в его присутствии и распорядился, чтобы мне дали полную порцию — столько же пищи, сколько я съедал прежде. По его на­стоянию я через силу съел несколько больше, чем обычно, запив все водой. Как только я покончил с трапезой, невыносимая боль, прон­зив живот и область крестцового сплетения, заставила меня упасть навзничь. Все мое тело извивалось от адских мук, а в моем взгляде садху мог явственно прочесть упрек за свой неуместный совет. Кра­ски его лица сменила мертвенная бледность, и он поспешно покинул комнату. Ночью его поразила странная болезнь, которая не давала ему ни на минуту закрыть глаза, и рано утром он оставил наш дом, решив, что причина его недомогания крылась в силе, овладевшей мной.

Вскоре острый приступ миновал без заметных последствий, од­нако он явственно дал понять мне и моей жене, что ни один человек не в силах помочь мне. Через несколько дней после этого эпизода ко мне в комнату вошел мой маленький сын, держа в своих ручонках тарелку с едой. Был полдень, и я к тому времени уже съел свою обычную порцию — несколько чайных ложек отварного риса. Ма­лыш уселся перед моей кроватью и принялся за еду, с удовольстви­ем облизывая губы после каждой ложки, как это всегда делают де­ти, если им нравится пища. Я наблюдал за ним и впервые за долгое время не почувствовал отвращения при виде пищи. Более того, во мне зашевелилось нечто напоминающее чувство голода. Вместо обычной горечи во рту я ощутил вкус пищи. Мне показалось, что я смог бы слегка перекусить, но опасаясь последствий нарушения ди­еты, я не стал попросить жену принести мне дополнительную по­рцию. Через несколько минут это чувство исчезло, и я вновь воз­вратился в прежнее болезненное состояние.

Изумленный случившимся, я стал напряженно думать над при­чиной этой, казалось бы, пустяковой (но впоследствии оказавшейся очень важной) перемены в моем состоянии. Могло ли такое быть, спрашивал я себя, что интервалы между приемом пищи были слишком длинными с учетом моего нынешнего состояния? На сле­дующий день я стал уделять еде самое пристальное внимание — съедал несколько ложечек риса и запивал его небольшим количест­вом молока каждые три часа. Делал я это против своего желания, и каждый раз мое сердце сжимал страх. Но л упорствовал в соблюде­нии этого режима, несмотря на отсутствие заметных результатов. Прошло несколько дней, и мое психическое состояние явно ухудши­лось — конечности совершали неуправляемые конвульсивные дви­жения, что сопровождалось жгучей болью, распространяющейся вдоль нервных путей. Мне казалось, что я иду ко дну, а воля к жиз­ни почти полностью исчезла. Мое тело словно плыло по течению, го­товое безропотно принять то, что уготовано ему судьбой.

Через несколько дней я к своему ужасу обнаружил, что время от времени начинаю бредить. У меня хватило здравого смысла по­нять: если мое состояние будет продолжать ухудшаться, я обречен. Я напрягал все свои мыслительные способности, надеясь найти ре­шение, но задача казалась невыполнимой. Наконец, отчаявшись найти выход, я приготовился принять смерть, прежде чем безумие полностью охватит меня. Парализованный ужасом, я почти утратил способность рационально мыслить, так же как и волю сопротивля­ться этому ужасному импульсу. Тем вечером, прежде чем отправи­ться в постель, я обессиленными руками обнял свою жену, долго глядел на ее изможденное лицо и со слезами на глазах попрощался с ней, думая о неминуемой и уже близящейся разлуке. Подозвав к себе обоих сыновей, я также прижал их к груди и мысленно перепо­ручил заботу о них Богу. С болью в сердце я подумал о том, что так и не смогу бросить последний взгляд на любимую дочь, оставшуюся в Сринагаре. Мысленно также препоручив ее Богу и, увидев ее сво­им внутреннем взором, упал на кровать, не в силах сдерживать ры­даний, теснившихся в моей груди.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя после того, как я (мне тогда так казалось) сказал последнее «прощай» своей жене и детям и приготовиться к встрече с неизбежным. Затем я серьезно задумался о своей болезни. Было наивностью думать, что болезнь, принявшая такое течение, может благополучно пройти. Смерти, безусловно, будет предшествовать период буйного помеша­тельства, которого я хотел любой ценой избежать. Думая об этом, я перебирал в уме всевозможные способы покончить счеты с жизнью и никак не мог остановиться на самом простом и безболезненном. Я взвешивал все возможности, время от времени начиная бредить и беспрестанно переворачиваясь с боку на бок, не в состоянии выбра­ться из объятий бессонницы. Прошло несколько часов, а мой истер­занный мозг так и не смог принять окончательного решения. Не знаю, как это случилось, но к рассвету впервые за долгое время я забылся сном и увидел себя сидящим за столом напротив тарелки с отварным рисом и мясом — типичным кашмирским блюдом, кото­рое всегда так нравилось мне.

Я тут же проснулся. Свечение, присутствовавшее в сновидении, некоторое время стояло перед моим взором и наяву. Неожиданная мысль пронзила мой почти помрачившийся ум. Я подозвал жену и попросил ее приносить мне пищу каждые два часа, добавляя к обычному рациону несколько унций хорошо проваренного мяса. Следуя моим инструкциям, жена тут же приступила к приготовле­нию пищи и приносила мне ее в указанное время с точностью до минуты. Я ел механически, мои руки дрожали, поднося еду ко рту, — явное свидетельство того, что я все еще пребывал в бреду. В этот день мне было особенно трудно разжевывать и проглатывать еду, но все же я умудрялся это делать, запивая твердую пищу больши­ми глотками молока. Покончив с последней порцией в девять часов вечера, я почувствовал некоторое облегчение. Напряжение спало, и я продолжал ощущать лишь крайнюю усталость, сменившуюся глу­бокой сонливостью. С радостным чувством, от которого слезы на­вернулись на глаза, я вдруг ощутил, что на меня накатила волна благословенного сна. Я крепко проспал до утра, как обычно, окутан­ный покровом света.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Так неожиданно под влиянием сияющего потока мои пищеварительные способности значительно возрос­ли, причем без всяких нежелательных последствий. Начался оче­редной период нового опыта, к которому подтолкнуло необычное функционирование моего организма. Трудно было поверить, что пи­щеварительные органы могут настолько активизировать свою дея­тельность, превратив меня из человека, всегда питавшегося очень умеренно, в настоящего обжору. Мой желудок, стимулируемый дея­тельностью внутреннего огня, начал поглощать огромное количество пищи, которая как будто сгорала, не вызывая при этом у меня ни­какого отвращения. Я читал и слышал о йогах, которые настолько научились контролировать работу органов пищеварения, что могли поглощать пищу в невероятных объемах в целях ее преобразования в светоносную энергию, однако я не испытывал особого доверия к этим историям. Но сейчас то, во что я никогда не верил, я мог на­блюдать в самом себе, еще раз поражаясь силам и возможностям, скрытым в нашем теле.

Я был не столько встревожен силой своего аппетита, сколько поражен способностями моего желудка. По самым скромным под­счетам я поглощал пищи примерно в четыре раза больше, чем до начала всех этих событий, а на протяжении первой недели это ко­личество в шесть раз превышало нормальное. Пища исчезала в же­лудке, как будто испарялась — без сомнения, ее с жадностью выса­сывали голодные клетки моего тела. Независимо от времени суток, у меня могло возникать внезапное желание есть, при этом я не чув­ствовал вкус пищи. Это желание временами переходило в чувство тошноты и отвращения к любой еде. Мой опыт научил меня, что та­кие симптомы являются признаком отравленных нервов и нежела­тельным последствием, возникающим в первое время после про­буждения Кундалини. Я не знаю против этого иного противоядия, кроме правильного питания, несмотря на отвращение, — состав пищи определяется привычками и состоянием организма.Единственное, о чем следует позаботиться: пища должна легко переваривать­ся, быть полностью натуральной и принимать ее надо в приемлемом количестве, с регулярными интервалами между едой, как правило, не более трех часов. Доступность питательной для желудка диеты принципиально важна, поскольку таким образом дает возможность нервной системе избавиться от нечистот.

В настоящее время мы ничего не знаем о природе той тонкой органической субстанции в теле, которая служить питанием для пе­ревозбужденных нервов и постоянно поддерживает течение нер­вной и мыслительной энергии. На первых стадиях пробуждения Кундалини, пока вся система тела не приспособится к течению по­тока этой энергии, единственным способом сохранить свою жизнь и душевное здоровье является диета, правильная по количеству пи­щи, сочетанию продуктов и соблюдению интервалов между едой. Все учение о Кундалини основано прежде всего на предположении, что человек способен пробудить спящую в теле силу с целью полу­чить свободу от власти чувств над воплощенным духом, дать ему возможность сбросить оковы и достичь небесного состояния. Идея о возможности пробуждения такой силы, если взглянуть на нее с точ­ки зрения современного знания, может означать возникновение и развитие нового типа витальности, новой жизненной энергии, кото­рая позволяет совершить такое преобразование нервной системы, которое невозможно без длительной биологической эволюции.

И на начальной стадии, и позднее обильное питание (в соответ­ствии с аппетитом и конституцией тела) воспринимается как жерт­воприношение внутренней силе, при этом отвращение к пище явля­ется обычным признаком внезапного пробуждения Кундалини. Спонтанное высвобождение этой силы и ее стремительное движе­ние через нервную систему приводит к острым расстройствам в си­стеме питания и выделения. Именно поэтому в такой критический момент столь важно присутствие учителя, поскольку ученика ино­гда необходимо кормить принудительно, чтобы сохранить ему жизнь.Полностью обессиленный непонятными внутренними собы­тиями, он часто утрачивает контроль над собой и не обладает доста­точной силой воли для того, чтобы заставить себя есть, несмотря на тошноту и внутренний хаос. Чтобы предотвратить в таких условиях непредсказуемое поведение органов питания и выделения, последо­ватель Хатха-Йоги посвящает много лет приобретению способности опустошать желудок и прямую кишку по своему желанию, чтобы подготовиться к тем опасностям, которые раньше или позже воз­никнут. Кроме этого, не существует иного смысла (разве что деше­вая демонстрация гимнастических способностей) в этой тщательно разработанной и чрезвычайно трудной системе физического конт­роля над телом, которую все представители этой формы Йоги счи­тают важным условием посвящения в финальную эзотерическую практику. Поэтому тот, кто хочет стать последователем этого на­правления Йоги, должен достичь совершенства во всех предварите­льных упражнениях и методах контроля над телом, прежде чем начнется высший, но в то же время и опасный процесс пробужде­ния змеи.

В начале апреля 1944 г. мы отправились в Сринагар. Благодаря усилиям моей жены и ее отца мы запаслись всем необходимым для двухдневного путешествия в горах, и я смог добраться до Сринагара без происшествий, несмотря на свое ослабленное состояние. Там, окруженный родственниками и друзьями, а также заботой жены и дочери, я быстро поправился и через несколько месяцев уже мог вернуться к выполнению своих обязанностей на работе. На протя­жении года я полностью восстановил силы и мог переносить напря­жение и утомительную деятельность, но так и не смог преодолеть склонность моего организма к расстройствам пищеварения, возни­кающим из-за нерегулярности питания или необычного его состава. Я вернулся к своей прежней привычке есть два раза в день, выпи­вая чашку молока с кусочком хлеба утром и вечером. К концу года мой аппетит пришел в норму, количество еды также стало умерен­ным, и она обязательно включала небольшой кусочек мяса.

Яркость восприятия внешних объектов, которые казались свер­кающими (так же, как и внутренних образов и сновидений), за время наиболее тяжелого периода моего последнего расстройства настолько усилилась, что каждый раз, когда я смотрел на прекрас­ный солнечный пейзаж, мне казалось, что небесный рай опустился на землю, озаренный танцующими бликами света, похожими на капли расплавленного серебра. Эта удивительная субъективная способность моего сознания, позволяющая воспринимать весь мир прозрачным, сверкающим и пронизанным силой, не изменялась не покидала меня, благодаря чему мне и сегодня все вещи кажутся Пронизанными невыразимым сиянием.

В последующие годы я не замечал в себе никаких внешних из­менений. Все происходившее было где-то внутри, за пределами мо­его знания и восприятия. Поскольку я не мог отметить в себе ника­ких других изменений, кроме того безбрежного моря сияния, в кото­ром жил, я решил отказаться от попыток снова вызывать сверхъес­тественную силу, сурово предупрежденный последним пугающим эпизодом, и полностью погрузился в повседневные дела и заботы, пытаясь вести нормальную жизнь.

В 1946 г. вместе с несколькими друзьями и коллегами я начал активно участвовать в движении за экономические реформы, за­трагивающие все основные социальные функции нашего общества. Я остро осознавал то бре<

Наши рекомендации