Часть третья. пиратский корабль 3 страница

Увы, бретонец все израсходовал на отстрел дичи, в пути, и теперь у него была лишь горстка пороха.

Анжелика зарядила мушкет и положила его рядом с собой.

Стояла удушливая жара, и тяжкое состояние, которое она создавала, нисколько не смягчалось ночным бризом.

Как обычно, Анжелика расположилась под деревом неподалеку от своего подопечного. Странная сонливость сразу же овладела ею, и вскоре ей стало трудно заставлять себя не закрывать глаза.

Последнее, что запечатлелось у нее в памяти, была выходящая из-за облака луна, чей золотистый луч высветил темные силуэты разбросанных островов и молчаливую гладь бухты.

«Это моя луна, — смутно пронеслось в уме Анжелики, — та самая, которая делает меня влюбчивой»… И действительно, Анжелика знала, что в ночи, когда луна набирает полноту, как парус на горизонте, она становится более доступной.

Вскоре ее охватил глубокий сон, но было и тревожное видение: на фоне ледяного розового неба ее окружала толпа людей с неразличимыми лицами, похожими на черные круги.

Внезапно она вздрогнула наяву. Это был не сон, глаза ее были открыты. ЕЕ ОКРУЖАЛА ТОЛПА ЛЮДЕЙ. Их тяжелые темные тени медленно передвигались вокруг нее, а небо было розовым: над бухтой Каско занималась заря.

Анжелика полупривстала. Ей показалось, что тело ее налито свинцом. Машинально она провела рукой по лицу.

В нескольких шагах от себя она увидела Жана. Привязанный к дереву, он был вне себя от ярости.

Затем она узнала Аристида Бомаршана, который, опираясь на двух незнакомых ей матросов, жадно высасывал содержимое только что откупоренной бутылки с ромом.

— Ну, что ж, красавица, — сказал он с усмешкой, — теперь наша очередь распорядиться вами… Раздался чей-то голос:

— Молчи, старый хрыч, порядочный джентльмен с большой дороги не должен оскорблять побежденного врага… Тем более, если это прекрасная дама.

Анжелика подняла глаза на говорившего. Он оказался молодым человеком с авантажной наружностью, хорошо одетым, с манерами и улыбкой бывшего придворного пажа.

— Кто вы? — спросила она каким-то бесцветным волосом.

Он снял широкополую шляпу, украшенную красным пером, и галантно поклонился.

— Мое имя Франсуа де Барсампюи. Повторно поклонившись и прижав руку к сердцу, он сказал:

— Я помощник капитана Золотая Борода.

Глава 9

И тут Анжелика увидела корабль, стоявший на якоре у самого мыса.

Он выглядел очень нарядно, хотя и был выстроен в укороченных пропорциях старинных моделей, с башнями на носу и на корме, яркая окраска которых сверкала в лучах восходящего солнца.

Это была скорее большая ладья, чем корабль… В мягком плеске волн к берегу отчалила лодка… Раздался голос Гиацинта:

— Ну, как суп из черепахи? Правда, неплохо усыпляет, если подсыпать небольшую добавку?.. Я нашел ее в ваших флаконах…

В одно мгновение сон с Анжелики сняло как рукой. Ей стало ясно все. Гибко разогнув поясницу, она мгновенно вскочила на ноги, стремительно бросилась на Бомаршана, схватила его за плечи и начала трясти, как сливовое дерево.

— Негодяй! Я зашила вам распоротое брюхо, а вы продали меня Золотой Бороде.

Четыре пирата с трудом вырвали Аристида из ее рук. От полученной встряски он стал бледным, как восковая свеча, и покрылся испариной.

— Сейчас все вывалится! — простонал он, обхватив руками живот.

— Желаю вам, чтоб так и было, — свирепо бросила Анжелика.

— Держите же ее покрепче, — умолял Аристид, — вы же видели, что она сделала со мной?.. Женщина, которая так обходится с бедным больным, не заслуживает снисхождения.

— Кретин! — крикнула ему Анжелика.

Затем со словами «Руки прочь!», она властно отстранила державших ее матросов, и, порывисто дыша, яростно обрушилась на раненого пирата, который являл собой весьма жалкую картину: исхудавшее тело, сжатое в комочек под лохмотьями, которые мешком спадали с него.

— Гнусная ничтожная макака, — с презрением говорила ему Анжелика. — Самое отвратительное существо, которое я когда-либо встречала. С удовольствием бы плюнула на вас…

— Заберите у нее нож, — умолял Аристид.

— Пусть только кто-либо осмелится приблизиться ко мне, — сказала Анжелика, чуть отступив и держа руку на рукоятке кинжала.

Ошеломленные пираты смотрели на нее, как на какое-то привидение с развеянными по ветру искрящимися волосами и светло-зелеными глазами, в которых отражалось свечение моря.

— Мадам, — вежливо произнес де Барсампюи, — вы должны отдать мне это оружие.

— Попробуйте взять его сами!

— Будьте осторожны! — воскликнул Аристид, — она умеет пользоваться этим кинжалом. Именно им она распотрошила меня.

— А нас она забросала ульями, — вспомнил Гиацинт, осторожно державшийся поодаль. — До сих пор головы у нас гудят, как пустые тыквы.

При этих словах все посмотрели в его сторону и Дружно расхохотались.

— А я говорю, она очень опасна! — возмутился Гиацинт. — Эта женщина — колдунья, и вы прекрасно знаете это. На побережье и раньше поговаривали об этом.

Все расхохотались пуще прежнего.

Анжелика догадывалась, что в большинстве своем экипаж корабля не испытывал ни малейшего уважения к пиратам и дезертирам, которые так подло выдали ее.

Сделав вид, что ее больше не интересуют эти презренные людишки, она повернулась к помощнику капитана, который был французом и, конечно, дворянином.

— Как же им удалось осуществить свое предательство? — спросила она непринужденно. — Этот негодяй тяжело ранен, да и другие чувствуют себя не намного лучше, причем мы не спускали с них глаз. Как же им удалось сообщить вам, что я здесь?..

— Это сделал Мартинес, — ответил молодой человек. — Мы заметили его, когда он высаживался на одном из островов залива, где мы остановились подлатать корабль, и он нам все рассказал.

Мартинес?.. Тот самый пятый разбойник, которого взяли с собой Кантор и англичане с намерением избавиться от этой обузы перед выходом из бухты Каско. Хитрецу же было проще простого уговорить их высадить его как раз на том острове, где, как он знал, отдыхали и чинились французские корсары.

Сообщив Золотой Бороде, что графиня де Пейрак находится всего лишь в нескольких милях от его корабля, Мартинес мог быть уверен в хорошем приеме.

Вся эта интрига и предательство, жертвой которых она теперь стала, были делом рук «гнусного макаки», гномика, которого она все это время всячески старалась вырвать из когтей смерти.

Нежелательное появление Жана не остановило их, потому что он был один.

Получив предупредительный сигнал о приближении корсаров, бунтовщики подсыпали им в суп сонный порошок.

…Анжелика огляделась вокруг себя. Где были старуха-индианка, Адемар и четверо англичан, уцелевших от бойни? Недавний шум на берегу позволял предположить, что и их доставили пленниками на борт.

А Пиксарет? Анжелика взглянула в сторону леса, надеясь увидеть его там. Однако, лес стоял, как глухая неподвижная стена, не сулившая надежды. Перед ней простиралось море, подернутое легкой дымкой лилового тумана на горизонте, а ближе открывался вход в бухту Макуа, где в розовом ореоле зари, которая постепенно бледнела, покачивался на волнах разноцветный корабль.

Вновь обретя хладнокровие, Анжелика лихорадочно прикидывала, удастся ли ей извлечь выгоду из встречи с французскими корсарами. Одна половина карибских флибустьеров находилась под французским, а вторая под английским влиянием. Англичане могли, конечно, вообще оставить ее в покое, но зато со своими соотечественниками она могла — хоть и в плену — все же разговаривать на родном языке.

Ладно, капитан Золотая Борода хочет войны и попытается использовать ее захват против Жоффрея де Пейрака! Все так, но ему придется выслушать все, что она ему скажет, и он еще пожалеет о своем разбойном поступке.

Кем бы ни оказался этот человек, она заставит его считаться с собой.

Золотая Борода! Похоже, что он взял себе это имя, чтобы его боялись. Когда-то думали, что одежда создает человека, и что если одеть устрашающий наряд, то можно обратить в бегство любого врага… Умом, наверное, не блещет. Правда, может быть, он вежливее и обходительнее многих других его соотечественников.

Анжелика отметила про себя необычную чистоту и аккуратность одежды матросов, что также могло говорить в пользу возможности договориться с их господином. Разумеется, все они были одеты очень броско и ярко, как и большинство матросов, которые, освободившись от всех привязанностей и часто имея полные карманы золота, любят жить на широкую ногу и не могут устоять против соблазна разукраситься павлиньими перьями. В каждом вольном мужчине дремлет мальчишка, мечтающий о славе. В то же время в поведении матросов не ощущалось никакой распущенности. Анжелика начинала понимать, почему этот экипаж отверг и оставил на пустынном берегу пятерку негодяев, которых она пожалела.

Зафиксировав все это в уме буквально за несколько секунд, Анжелика почувствовала, что сердце ее обрело свой нормальный ритм. Теперь она могла наметить четкий план действий.

— Где находится ваш капитан Золотая Борода?

— Вот он плывет сюда, мадам.

Глава 10

Франсуа де Барсампюи показывал на лодку, которая на веслах шла от корабля к берегу.

На носу стоял настоящий гигант. Против света он смотрелся, как огромный темный силуэт с неразличимыми чертами лица, видимо, окаймленного бородой. Голова его, как у викинга, заросла густой шевелюрой, которая в подсветке солнечных лучей казалась окруженной пылающим ореолом. Был он одет в камзол с широкими, расшитыми золотом отворотами на рукавах, широкая портупея была увешана оружием. Кавалерийские ботфорты, доходившие ему до середины бедер, тесно облегали его мощные ноги, похожие на две колонны. Именно таким исполином предстал он перед Анжеликой на искрящемся фоне голубой бухты.

За несколько саженей от берега он надел на голову широкополую шляпу, украшенную желто-зелеными перьями попугая.

Анжелику кольнуло опасливое сомнение. Не окажется ли капитан менее цивилизованным, чем его экипаж?.. Пользуясь тем, что все взгляды были обращены к подходившей лодке, она незаметно приблизилась к привязанному к дереву Жану.

— Будь готов, — прошептала она. — Сейчас я разрежу веревку. Когда Золотая Борода ступит на берег, все бросятся ему навстречу, а ты беги в сторону леса… Беги во всю мочь!.. Передай графу, чтобы за меня он особенно не волновался, а я попытаюсь задержать здесь корсаров, пока не подоспеет подмога…

Она говорила, как индианка, почти не шевеля губами, не спуская глаз с приближающейся лодки.

Золотая Борода был грозным предводителем, который, видимо, пользовался большим влиянием у своих подчиненных. Это было видно по тому, как внимательно они следили за его приближением, давая советы, куда грести.

За мгновение до того, как он переступил через борт в воду и тяжелым шагом направился к берегу, Анжелика одним движением ножа перерезала веревку и освободила Жана.

В полной тишине, которую нарушал лишь пронзительный крик чаек, пират шел к берегу.

Отвлекая внимание от Жана, Анжелика смело двинулась вперед.

…Жан уже мчался во весь опор, перепрыгивая через кусты, ямы и расщелины, проскальзывая между стволами сосен, карабкаясь по скалам и постепенно поднимаясь все выше и выше. Попадая в заросли, он ориентировался на свет со стороны моря и, наконец, добрался до противоположного берега бухты.

Убедившись в отсутствии погони и чуть отдышавшись, он подошел к краю обрывистой скалы и внимательно огляделся вокруг.

С места, где он оказался, были хорошо видны бухта, корабль на якоре, собравшиеся на берегу люди.

Глаза его искали мадам де Пейрак. Не видя ее, он ухватился за корень чахлого дерева на самом краю утеса, и подался вперед.

И тут он увидел.., увидел…

Челюсть его отвисла, глаза полезли на лоб, и матрос Жан, который успел многое повидать в своей нелегкой жизни, вдруг ощутил, как все внутри его словно оборвалось и полетело вниз.

Он увидел откинутое вверх преображенное женское лицо.

Это была она. Она, жена графа де Пейрака!

В плотном кольце оцепеневших мужчин, которые были ошеломлены почти как Жан на своей скале. Золотая Борода и Анжелика, не сводя глаз друг с друга, неистово обнимались и целовались, как вновь обретшие друг друга влюбленные… КАК ВНОВЬ ОБРЕТШИЕ ДРУГ ДРУГА ВЛЮБЛЕННЫЕ!

Глава 11

— Колен! — сказала Анжелика.

В каюте на корабле, куда он ее привел, царил полумрак. Через открытые окна кормовой башни было видно свечение бухты и зыбкое отражение маленького острова.

Корабль стоял на якоре.

Как бы оцепенев от дневной жары, он мечтательно покачивался на тихих волнах, которые ласково плескались вокруг. Казалось, что «Сердце Марии» покинули все его обитатели, оставив на борту только эти два существа, внезапно воссоединенные по воле судьбы.

— Колен! Колен! — как во сне повторяла она.

…Теперь она молча смотрела на него, полуоткрыв губы. Она все еще переживала то сильнейшее потрясение от неожиданности, испуга и острого счастья, которые она испытала, когда вдруг ей показалось, что в шагающем по гальке гиганте она узнает, угадывает… О, этот разворот плеч, этот взгляд… А неописуемое волнение и пригвоздившее его к месту оцепенение, когда он заметил ее, и она ринулась ему навстречу! Колен! Колен! Ах, дорогой друг мой, друг из пустыни!

Высокая статная фигура человека по имени Золотая Борода заполняла все узкое пространство каюты.

Стоя прямо перед ней, он молчал как немой.

Было очень жарко. Отстегнув портупею, он положил ее на стул и снял камзол. К портупее были прицеплены три пистолета и топорик. Когда он прижал ее к себе, весь этот арсенал даже причинил ей боль, а затем губы их слились в поцелуе, и она начала сожалеть, что, поддавшись спонтанному порыву, сама бросилась к нему в объятия.

В тяжелом полумраке светлыми пятнами проступали белый воротник его расстегнутой на могучем торсе рубахи и закатанные на мощных руках рукава. Последний раз она видела его в Суете note 4, испанском городе на земле сарацинов.

С тех пор прошло четыре, нет, пять лет. И вот сейчас они в Америке.

Анжелика возвращалась к реальной действительности, к трезвой оценке фактов. Сегодня утром, когда занималась тревожная заря, она ждала появления грозного пирата, врага… Но Золотой Бородой оказался Колен, ее соратник, ее друг.., ее бывший любовник. Какая страшная, ошеломляющая неожиданность!

И, в то же время, это была действительность, чуть сумасшедшая, но вполне реальная. Разве не для того они созданы, все авантюристы, все моряки нашего мира, чтобы вдруг встретиться в любой точке земного шара, всюду, куда море несет корабли?

Совершенно непредсказуемый случай снова свел ее с человеком, вместе с которым она убежала из Микнеса, а потом из Барбарии… Но все это было по ту сторону земного шара, и за прошедшее время оба они прожили две неведомые друг другу жизни.

В молчании каждый из них сравнивал свои впечатления с тем, что было много лет тому назад. Было много схожего, но еще больше чего-то чужого… Казалось, что прошедшие годы постепенно наполняют узкое пространство каюты какой-то тяжелой, чуть вязкой водой, и эта вода начинала отдалять их друг от друга. Время как бы обретало реальную, ощутимую форму.

Подперев подбородок руками, Анжелика попыталась улыбнуться, чтобы остановить новый прилив неясного возбуждения, которое вдруг снова обожгло ее щеки и вызвало блеск в глазах.

— Так, значит, это ты, — сказала она и тут же поправилась, — значит это вы, мой дорогой друг Колен. Именно вы оказались тем самым корсаром Золотая Борода, о котором я столько наслышана?.. Я бы солгала, сказав, что ожидала этого… У меня и в помине не было мысли о том…

Она прервалась, глядя, как он садится к столу напротив нее. Скрестив руки на груди, чуть подавшись вперед и втянув голову в плечи, он теперь смотрел на нее задумчивыми немигающими светло-голубыми глазами.

Она не знала, как реагировать на этот внимательный взгляд, понимая, что он искал в ее лице, узнавал во всех его чертах и находил почти неизменившимся родной, близкий, любимый облик, который явился ей самой в обветренном лице этого человека с его широким лбом, пересеченным тремя глубокими морщинами, похожими на шрамы, вихрастой головой нормандца и светлой бородой. Но какая это, должно быть, иллюзия! Сколько преступлений было совершено этим человеком за прошедшие годы?

И хотя какой-то страх вновь овладел ею, она признавалась себе, что он нравится ей теперь именно таким, каким он стал, и понимала, что и он смотрел на нее и видел ее именно такой, какой она была сейчас, с обращенным к нему лицом, с перламутровыми отблесками на волосах. Это было лицо женщины, которая не стеснялась своей привлекательности, которая была горда своей зрелостью и свободным умом и ощущала в себе какую-то королевскую стать, большее совершенство в линиях, большую гармонию в осанке, в тонком очертании носа, бровей, губ, большую мягкость, но и загадочность в океанской синеве взгляда, и все это было почти идеальным образом цельной натуры, которая околдовывала своими чарами всех мужчин, иногда до безумия, как Пон-Бриана.

Глава 12

Наконец корсар произнес:

— Это невероятно! Вы еще прекраснее, чем были тогда и какой вы запечатлелись в моей памяти. Бог свидетель: ваш образ не покидал меня все эти годы.

Выразительным движением головы Анжелика отвергла это признание.

— Нет никакого чуда в том, что сегодня я выгляжу более красивой, чем та несчастная женщина, какой я была тогда… Впрочем, вы видите, у меня поседели волосы.

Он кивнул.

— Я помню.., они начали седеть на дорогах пустыни.., слишком много горя… Слишком много перенесенных страданий… Бедная малышка! Бедное храброе дитя…

Она вновь узнавала его голос и его чуть крестьянский выговор, басовые нотки той немного отеческой интонации, которая когда-то так трогала ее. Теперь она хотела во что бы то ни стало не поддаться новому волнению, но не находила нужных слов.

Когда она грациозным, но немного страдальческим жестом отвела со лба светлую прядь волос, глубокий вздох вырвался из его груди.

Анжелике очень хотелось придать их встрече больше легкости, хотелось говорить, шутить. Но пристальный взгляд Колена Патюреля полностью сковывал, парализовывал ее.

Он всегда был серьезен и редко смеялся. Сегодня он выглядел еще серьезнее… Впрочем, она знала, что за его суровой невозмутимостью могла скрываться не только печаль, но и хитрость.

— Итак, вам известно, что я жена графа де Пейрака? — сказала она, чтобы прервать молчание.

— Разумеется, знаю.., именно поэтому я и появился здесь. Мне надо захватить вас, чтобы свести кое-какие счеты с правителем Голдсборо.

Его суровое лицо вдруг озарилось улыбкой, став добрым и открытым.

— Я бы солгал, — передразнил он ее, — если бы сказал, что ожидал встретить под этой фамилией именно вас. Но это оказались вы, вы — мечта моих дней и ночей на протяжении стольких лет!

Анжелику охватывала все большая растерянность. Дни, проведенные ею на крайней точке этого полуострова, продуваемого всеми ветрами, все эти дни бесплодного ожидания настолько подорвали твердость ее духа, что она чувствовала себя беззащитной перед новым испытанием… «Непреодолимым испытанием» — уже подсказывало ей предчувствие.

— Но ведь вы — Золотая Борода! — воскликнула она, как бы обороняясь от самой себя. — Вы более не Колен Патюрель… Вы стали преступником.

— Да нет же, нет, откуда вы это взяли? — удивленно, но миролюбиво возразил он. — Я корсар от имени короля и имею на сей счет должным образом заверенную и подписанную грамоту.

— Правда ли, что при взятии Портобелло вы выставили вперед монахов в качестве прикрытия от огня?

— Это особая история! Они были подосланы губернатором с расчетом склонить нас своими молитвами к сделке, но измена всегда измена, даже когда она облачена в сутану. Наша задача была разгромить испанцев, и мы их разгромили. Испанцы — люди совсем иного племени, чем мы, северяне. Они никогда не станут такими, как мы. В их жилах течет слишком много мавританской крови… Это еще не все… Я ненавижу их жестокость, прикрываемую именем Христовым. В тот самый день, когда мы проучили монахов, на холмах было разложено десять костров, на которых были сожжены сотни индейцев из числа тех, кто отказался работать на добыче золота или перейти в католическую веру. И сделано это было по приказу благочестивых слуг Господних…

Более жестокие, чем мавры, более хищные, чем христиане, — вот кто такие испанцы. Это страшная смесь — смесь алчности и фанатизма… Нет, я не жалею, что в битве за Портобелло мы выставили впереди себя монахов в качестве прикрытия. Правда, должен сказать вам, как на духу, мой дружок, что я уже не тот добрый христианин, каким был раньше…

Выйдя из Сеута на паруснике «Бонавантюр», я сначала направился в Ост-Индию. Там я отбил у пиратов дочь Великого Могола, захваченную ими в плен, и стал обладателем больших богатств, которые мне пожаловал в знак признательности этот выдающийся азиатский властелин. Затем, вдоль островов Тихого океана я доплыл до Перу и через Новую Гренаду добрался до Антильских островов. В Панаме вместе со знаменитым английским капитаном Морганом воевал с испанцами, затем вместе с ним отправился на Ямайку, где он был губернатором. Благодаря дару Великого Могола и новым трофеям мне удалось снарядить свой собственный корабль для каперских экспедиций. Это было в прошлом году. Да, должен признать, что после Марокко я перестал быть добрым христианином. Теперь я мог молиться только Святой Деве Марии, потому что она женщина. Она помогала мне мечтать о вас. Я знаю, что это не очень хорошо, но я чувствовал, что сердце Святой Девы снисходительно к бедным мужчинам, что она понимает все и особенно хорошо эти вещи. Поэтому, став хозяином корабля, я назвал его «Сердце Марии».

Он медленно стянул с рук перчатки и протянул к ней обе ладони.

— Вот смотрите, вы узнаете эти следы гвоздей? С тех пор они всегда со мной… — сказал он.

Отведя взгляд от его лица, она узнала посиневшие шрамы от казни на кресте. Это случилось в Микнесе, когда в один прекрасный день султан Мулей Исмаил приказал распять его на дереве у въезда в город, на краю леса Порт Нев. Он не погиб только потому, что не было такой силы, которая могла бы справиться с Коленом Патюрелем, Королем рабов.

— Было время, когда среди морской братии мне дали прозвище Распятый, — продолжал он свой рассказ. — Тогда я объявил, что убью всякого, кто назовет меня так. Я понимал, что недостоин этого святого имени. Но преступником я не был. Я был просто человеком моря, которому, благодаря сражениям.., и трофеям, удалось стать самому себе господином… Я сам завоевал себе свободу. Только нам дано понять, что это — больше, чем жизнь.

Говорил он долго, и сердце Анжелики начинало успокаиваться, и за это она была ему признательна. Жара теперь казалась ей не такой гнетущей.

— Самому себе господином… — повторил он. — После двенадцати лет рабства и долгих лет подневольной службы под началом капитанов, которые не стоили и веревки, чтобы их повесить, только это может вернуть радость в сердце человека.

Его руки приблизились к рукам Анжелики, но он не схватил их, а лишь накрыл своими ладонями.

— Ты помнишь? — спросил он. — Ты помнишь Микнес?

Она отрицательно покачала головой и высвободила руки, прижав их к груди жестом неприятия.

— Нет, почти ничего не помню и не хочу вспоминать. Теперь все по-другому. Здесь мы находимся на другой земле. Колен и я, жена графа де Пейрака…

— Да, да, я знаю, — сказал он с легкой улыбкой, — вы мне это уже говорили.

Но она прекрасно видела, что эти слова ничего для него не означали, и что в его глазах она всегда будет той одинокой гонимой рабыней, которую он тогда взял под свою защиту и совершил с ней побег, той, которую он пронес на спине через пустыню, как родное дитя, и там же, на каменистой земле рифа овладел ею, познав несказанное наслаждение.

Внезапно ее пронзило воспоминание о ребенке Колена, которого она носила под сердцем, и она ощутила такую же нетерпимую боль, как и тогда…

Веки ее опустились, голова невольно полуоткинулась назад, и она вновь увидела себя, пленницу короля, в карете, бешено мчащейся по дорогам Франции, и вдруг страшный удар, резкая боль, отпавший плод в хлещущей крови… Ее преследовал все тот же недоуменный вопрос: каким образом, всеми покинутая, смогла она тогда выскользнуть из тисков королевского остракизма и начать свою вторую жизнь. Это казалось невероятным…

Человек, сидевший напротив, видел на потрясенном женском лице отсвет пережитых страданий и горя, о которых не было поведано никому и никогда. Тех тайных страданий, которые женщины хранят про себя, зная, что мужчины не способны понять…

В свете солнца золотисто-розовое лицо Анжелики с продолговатой тенью ресниц на щеках, прекрасное в своей неземной красоте, возвращало его к чудесному воспоминанию о женщине, засыпавшей в его объятиях, женщине, которая, казалось, не переживет экстаза любви.

Привстав, он в неудержимом порыве наклонился к ней:

— Что с тобой, мой ягненочек? Ты заболела?

— «Нет, ничего, — тихо ответила она.

Глуховатый голос Колена, как бы вернувшись из прошлого, снова заполнил все ее существо, но на этот раз она ощущала его более мягко, как будто то был шевелившийся в ней ребенок. От самого присутствия этого человека, вопреки ее воле, к ней возвращалось и возбуждение, теплая волна плотского желания.

— Я так устала, — прошептала она, — столько дней ждать на берегу, да еще ухаживать за этим мерзавцем… Забыла уже, как его зовут.

Медленно поглаживая ладонями лоб и щеки, она старалась не глядеть на него.

Вдруг он встал в полный рост, обошел стол и остановился прямо перед ней. В низенькой каюте он казался огромным. Некогда самый сильный раб Мулея Исмаила, геркулес, сотканный из одних мускулов и костей, за годы последующих вольных плаваний он нагулял мясную плоть, и никто не смог бы свалить или согнуть этого мощного гиганта с квадратными плечами, круглой, сильной шеей, бычьим лбом и широкой, как щит, грудью.

— Отдохни, — сказал он ласково, — а я принесу тебе прохладительные напитки. Чуть передохни, и ты сразу почувствуешь себя лучше, а потом мы продолжим разговор.

Его плавная, спокойная речь снимала напряженность, но в то же время она чувствовала, что может стать жертвой неотвратимого решения. Она бросила на него умоляющий взгляд, но он лишь вздрогнул и крепче сжал челюсти.

Она все еще надеялась, что он сейчас уйдет, но он вдруг опустился на колени, горячими тисками пальцев сжал ей ногу и, откинув выше колен подол платья, обнажил нежно-перламутровую белизну ее ног.

— Вот он, след укуса змеи, он на месте, — воскликнул он почти с восторгом и, прильнув головой к ее коленям, благоговейно приложил губы к синеватой извилинке шрама.

Все это длилось какое-то мгновение. Поднявшись, он бросил на нее страстный взгляд, но тут же вышел из каюты. Она осталась одна. На коже пылал ожогом поцелуй Колена, чей нож сделал когда-то этот надрез, спасший ее от укуса змеи. Красно-розовая полоска — след железного браслета его пальцев — медленно сходил с обнаженной ноги.

Он всегда был таким, этот мужчина: нежным, миролюбивым, великодушным, но совершенно не осознающим своей силы! В порыве чувств, совершенно непроизвольно, он порою причинял боль, вызывая испуг и даже слезы, и тогда она чувствовала себя в его руках беспомощной хрупкой вещью, которую так просто случайно разбить. Спохватываясь, он умолял: «Прости меня… Я — животное, правда ведь? Скажи мне это, назови меня так!»… А она отвечала, смеясь: «Да нет же, разве ты не понял, что делаешь меня счастливой…»

Внезапно Анжелику охватила сильная дрожь. Тщетно пытаясь избавиться от нежданного недомогания, она принялась ходить взад и вперед по узкой каюте, вне себя от тяжелой жары и мутно-оранжевых отблесков заката.

Платье ее прилипало к лопаткам, ей нестерпимо хотелось обдать себя свежей водой и переодеться.

Пираты захватили ее утром с босыми ногами. Так она и пошла навстречу Золотой Бороде. С какой силой он прижал тогда ее к себе! И сейчас она вышагивала босая по дощатому полу каюты. Подойдя к окну, она выставила наружу голову в надежде, что морской бриз немного освежит ее. Увы, в воздухе не было ни малейшей прохлады. С берега доносился запах расплавленного вара: матросы продолжали что-то чинить и конопатить…

В состоянии полной подавленности она подумала: вот случай вернул ей из прошлого любовника, и сразу же память ее с необычайной живостью воспроизвела это прошлое… Она и не подозревала, что в ее сердце остался такой глубокий след, и что на нее вновь нахлынет та сладостная волна, во власти которой она оказалась, когда он произнес своим мягким басом: «Что с тобой, мой ягненочек? Ты заболела?»

Простые слова, но они всегда проникали в самую глубину ее существа. Таким же глубоким, полным и мощным было то чувство, которое она испытывала, когда этот же человек так примитивно овладел ею много лет тому назад, а она и не отвергла, и не приняла его.

Теряя дыхание, она погрузилась в поток воспоминаний. Каким неукротимым было вожделение гигантанормандца! Но разве его влечение не было ответом на зов ее взгляда, сказавшего: «Да!» Тело ее вновь трепетало от возвращенных памятью забытых было восторгов любви в пустыне.

Он всегда был потрясающе нетерпелив в своем стремлении обладать ею. Он хотел ее немедленно. Он опускал ее на песок и тут же овладевал ею без единого слова любви, без единой ласки. Однако она ни разу не обиделась на него. В мощном давлении его тела, в неотвратимости его проникновения она всегда ощущала чистоту и щедрость великого, почти мистического дара всего его существа.

Наши рекомендации