Сессия конгресса в Амритсаре
Пенджабское правительство не могло долго держать в заключении сотни пенджабцев, которых в период военного, положения по приговору трибуналов, являвшихся судами только по названию, бросили в тюрьму на основании совершенно недостаточных улик. Взрыв всеобщего возмущения против этой вопиющей несправедливости был столь велик, что дальнейшее пребывание в тюрьме арестованных стало невозможным. Большинство из них было выпущено на свободу еще до открытия сессии Конгресса. Лала Харкишанлал и другие лидеры были освобождены во время сессии. Братья Али явились на заседание прямо из тюрьмы. Радость народа была безграничной. Председателем Конгресса был пандит Мотилал Неру, который пожертвовал своей богатой практикой и поселился в Пенджабе, посвятив себя служению обществу! Свами Шраддхананджи был председателем протокольной комиссии.
До этого мое участие в ежегодных заседаниях Конгресса ограничивалось пропагандой языка хинди, вследствие чего я произносил речь на этом языке, в которой знакомил с положением индийцев в других странах. В этом году я не рассчитывал, что мне придется заняться чем-нибудь еще. Но, как это бывало не раз и раньше, на меня неожиданно свалилась ответственная работа.
Как раз в этот момент в печати было опубликовано заявление короля о новых реформах. Даже мне оно показалось не вполне удовлетворительным; большинство же было совершенно не удовлетворено. Но тогда мне казалось, что реформы эти, хотя и недостаточны, но приемлемы. По содержанию и стилю королевского заявления я догадался, что автор его лорд Синха, и усмотрел в этом луч надежды. Однако более опытные политики вроде ныне покойного Локаманьи и Дешбандху Читта Ранджан Даса с сомнением качали головой. Пандит Малавияджи занимал нейтральную позицию.
В этот свой приезд я жил в комнате пандита Малавияджи. Еще прежде, когда я приезжал для участия в церемонии, посвященной основанию индусского университета, я обратил внимание на простоту его жизни. Но теперь, живя с ним в одной комнате, я имел возможность наблюдать его повседневную жизнь во всех подробностях, и то, что я увидел, приятно поразило меня. Комната его напоминала постоялый двор для бедняков. Едва ли можно было пройти из одного угла комнаты в Другой, так как она была битком набита посетителями. В часы Досуга она бывала открыта для всех случайных посетителей, которым разрешалось отнимать у него сколько угодно времени. В одном углу этой лачуги торжественно стоял во всем своем величии мой чарпаи.
Но не буду здесь подробно описывать образ жизни Малавияджи, вернусь к своему рассказу.
Я получил возможность ежедневно беседовать с Малавияджи, который любовно, точно старший брат, разъяснял мне взгляды различных партий, Я понял, что мое участие в прениях о реформах, провозглашенных королем, неизбежно. Поскольку я нес ответственность за составление отчета Конгрессу о преступлениях в Пенджабе, я понимал, что обязан уделить внимание всему, что нужно было еще сделать по этому вопросу. Необходимо было провести переговоры с правительством. На очереди стоял также вопрос о халифате. В то время я верил, что м-р Монтегю не изменит сам и не допустит измены делу Индии. Освобождение братьев Али и других арестованных казалось мне хорошим предзнаменованием. Поэтому я думал, что правильнее будет высказаться в резолюции не за отклонение, а за принятие реформ. Дешбандху Читта Ранджан Дас, наоборот, твердо стоял за отказ от реформ как совершенно недостаточных и неудовлетворительных. Локаманья держался нейтрально, но решил присоединиться к той резолюции, которую одобрит Дешбандху.
Мысль о том, что я вынужден буду разойтись во мнениях с такими опытными, всеми уважаемыми лидерами, сильно меня тяготила. Но, с другой стороны, отчетливо звучал голос совести. Я попытался уехать с Конгресса, заявив пандиту Малавияджи и Мотилалджи, что мое отсутствие на последних заседаниях пойдет всем на благо: мне не придется публично демонстрировать свое расхождение во взглядах с уважаемыми всеми лидерами.
Но они не поддержали моего решения. О нем как-то узнал и Лала Харкишанлал.
— Это никуда не годится, — сказал он. — Кроме того, это очень оскорбит пенджабцев.
Я советовался с Локаманьей, Дешбандху и м-ром Джинной, но не мог найти выхода. Наконец я обратился со своим затруднением к Малавияджи:
— Я не вижу возможности компромисса, — сказал я ему, — а если я предложу свою резолюцию, то потребуется решать вопрос голосованием. Не представляю себе, каким образом здесь можно произвести подсчет голосов. До сих пор согласно установившейся традиции на открытых сессиях Конгресса голосование производилось простым поднятием рук и никакого различия между голосами гостей и голосами делегатов не делалось. Мы не сможем подсчитать голоса на таком многолюдном — с собрании. Так что, если до этого дойдет дело, то будет нелегко, да и толку будет от этого мало.
Но Лала Харкишанлал пришел мне на выручку и взялся провести необходимые приготовления.
— Мы не допустим гостей в пандал Конгресса в день голосования, — сказал он. — Что касается подсчета голосов, то это я беру на себя. Но вы не можете не присутствовать на Конгрессе.
Я сдался. С замиранием сердца я предложил свою резолюцию присутствующим. Пандит Малавияджи и м-р Джинна должны были поддержать ее. Я мог заметить, что, хотя расхождения во мнениях не были резко выраженными и в наших речах не было ничего, кроме холодных рассуждений, собравшимся не понравилось само наличие разногласий. Они желали полного единства во взглядах.
Даже во время речей делались попытки уладить эти расхождения, и лидеры все время обменивались записками. Малавияджи приложил все силы, чтобы уничтожить разделявшую нас пропасть, и вот тогда то Джерамдас переслал мне свою поправку и просил в обычной для него любезной форме избавить делегатов от необходимости выбора. Поправка мне понравилась. Я сказал Малавияджи, что поправка кажется мне приемлемой для обеих сторон. Локаманья, которому показали поправку, заявил:
— Если Дас одобряет ее, я не возражаю.
Дешбандху, заколебавшись наконец, взглянул на адвоката Бепина Чандра Пала, как бы ища поддержки. Малавияджи воспрянул духом. Он схватил листок бумаги, на котором была изложена суть поправки, и, не дождавшись, пока Дешбандху произнесет окончательное «да», выкрикнул:
— Братья делегаты, должен обрадовать вас, нам удалось добиться соглашения!
Что последовало за этим, — трудно описать. Пандал загремел от рукоплесканий, и хмурые до того лица делегатов осветились радостью.
Вряд ли стоит приводить здесь текст поправки. Моей целью было лишь описать, как была принята резолюция. Ведь это было частью моих исканий, которым посвящена эта книга. — Это соглашение еще больше увеличило мою ответственность.
XXXVIII
Вступление в конгресс
Свое участие в заседаниях Конгресса в Амритсаре я рассматриваю как действительное начало своей политической деятельности в Конгрессе. Мое присутствие на предыдущих сессиях было не чем иным, как ежегодно повторяемым изъявлением верности Конгрессу. При этом я не считал, что для меня уготована какая-нибудь другая работа, кроме сугубо личной, и не рассчитывал на большее.
Из опыта в Амритсаре я понял, что у меня есть определенные способности к некоторым вещам, которые могут быть полезными Конгрессу. Я видел, что Локаманья, Дешбандху, пандит Мотилалджи и другие лидеры довольны моей работой по расследованию в Пенджабе. Они часто приглашали меня на свои неофициальные заседания, где вырабатывались проекты резолюций. На эти заседания приглашались, как правило, только лица, пользовавшиеся особым доверием лидеров или в чьих услугах они очень нуждались. Правда, на эти заседания иногда проникали и совсем посторонние лица.
Две вещи в соответствии с моими способностями интересовали меня в наступающем году. Во-первых, сооружение памятника жертвам расправы в Джалианвала Багхе. Резолюция по этому вопросу была принята на сессии Конгресса с большим энтузиазмом. Для памятника необходимо было собрать сумму приблизительно в 500 тысяч рупий. Меня назначили одним из доверенных лиц. Пандит Малавияджи пользовался репутацией короля попрошаек при сборе денег на общественные нужды. Но я знал, что ненамного уступлю ему в этом. Уже в Южной Африке я открыл в себе эту способность. Конечно, я не мог сравниться с Малавияджи в умении заставить раскошелиться правителей Индии. Но сейчас нечего было и думать идти к раджам и махараджам за лептой на памятник жертвам расправы в Джалианвала Багхе. Поэтому главная забота по сбору пожертвований пала на мои плечи, как я и предполагал. Великодушные граждане Бомбея вносили пожертвования добровольно, и в банке накопилась довольно крупная сумма. Перед страной теперь стоит проблема, — каким должен быть памятник, воздвигнутый на священном месте, политом кровью индусов, мусульман и сикхов. Но эти три общины, вместо того чтобы слиться в единый дружественный союз, до сих пор, по-видимому, враждуют друг с другом, а народ не знает, как использовать фонд, собранный на памятник.
Конгресс мог использовать и другую мою способность — к составлению различного рода проектов. Лидеры Конгресса нашли, что я обладаю способностью излагать свои мысли в сжатой форме. Я добился этого в результате длительной практики.
Существовавший тогда устав Конгресса был наследием Гокхале. Он набросал несколько пунктов устава, которые послужили основой для работы Конгресса. Интересные подробности о составлении этих пунктов я слышал от самого Гокхале. Но теперь все понимали, что эти пункты уже не соответствуют все расширявшейся деятельности Конгресса. Этот вопрос вставал из года в год. В то время у Конгресса фактически не было никакого аппарата, который функционировал бы в промежутках между сессиями и мог бы рассматривать вопросы, возникающие в течение года. Существовавший устав предусматривал трех секретарей, но фактически работал только один, да и то непостоянно. Каким образом мог он один вести все дела Конгресса, думать о будущем и выполнять в текущем году обязательства, взятые на себя Конгрессом в прошлом? В этом году все понимали, что вопрос об уставе станет еще более насущным. Кроме того, Конгресс сам по себе был слишком громоздким органом для разрешения общественных вопросов. Не существовало никаких ограничений ни для общего числа делегатов Конгресса, ни для числа делегатов от каждой провинции. Все ощущали настоятельную необходимость положить конец этому хаосу. Я взял на себя миссию набросать устав Конгресса при одном условии. Я видел, что наибольшим влиянием среди населения пользуются двое — Локаманья и Дешбандху, и потому потребовал, чтобы они в качестве представителей народа вошли в комиссию по выработке нового устава Конгресса. Но поскольку было ясно, что у них обоих не будет времени для личного участия в работе, я предложил, чтобы они вместо себя направили двух уполномоченных, пользующихся их полным доверием. Таким образом, комиссия должна была состоять из трех человек. Локаманья и Дешбандху приняли мое предложение и в качестве представителей направили адвоката Келкара и И.Б. Сена. Комиссия ни разу не собиралась на заседания; но мы имели возможность совещаться письменно и представили согласованный доклад. До известной степени я горжусь этим уставом Конгресса и считаю, что, если бы мы смогли точно следовать ему, уже одно это обеспечило бы нам сварадж. Я считаю, что, взяв на себя ответственность за разработку устава, я понастоящему стал участником политической деятельности Конгресса.
XXXIX
Рождение кхади
Не припомню, чтобы мне случалось видеть ручной ткацкий станок или ручную прялку до 1908 года, когда в «Хинд сварадж» я указал на них как на радикальное средство против растущего обнищания Индии. В этой брошюре я доказывал: всякое средство, которое поможет Индии избавиться от гнетущей нищеты ее народа, явится также и средством, способствующим установлению свараджа. Даже в 1915 году, вернувшись из Южной Африки, я, собственно, не видел ручной прялки. Основав сатьяграха ашрам в Сабармати, мы приобрели несколько ручных ткацких станков. Но среди нас были только люди свободных профессий и коммерсанты, ремесленников же не было совсем. Нужно было найти специалиста, который научил бы нас ткацкому делу. В конце концов такого человека удалось найти в Паланпуре, но он не посвятил нас во все тайны своего ремесла. К счастью, Маганлал Ганди, обладавший природной способностью разбираться во всякого рода механизмах, быстро овладел ткацким делом, а вслед за ним и еще несколько человек в ашраме также научились ткацкому ремеслу.
Мы поставили себе целью одеваться лишь в ткани, сделанные собственными руками. Поэтому прежде всего мы перестали пользоваться фабричными тканями. Все члены ашрама решили носить одежду из тканей ручного производства, причем выделанных из индийской пряжи. Соблюдение этого правила дало нам возможность непосредственно познакомиться с условиями жизни ткачей, узнать, сколько продукции они в состоянии произвести, с какими трудностями сталкиваются при получении пряжи, каким образом они становятся жертвами обмана, и, наконец, об их растущей задолженности. Мы не могли с первых же шагов вырабатывать необходимое нам количество ткани. Следовательно, часть ткани мы должны были получать от ткачей кустарей. Но не так-то просто получить у торговцев или же у самих ткачей готовую ткань из индийской пряжи фабричного производства. Все тонкие ткани изготовлялись из иностранной пряжи, так как индийские фабрики не производили высококачественных сортов пряжи. Даже в настоящее время выпуск высококачественной пряжи индийскими фабриками весьма ограничен, а самую тонкую пряжу они совсем не могут производить. Только после длительных поисков нам удалось, наконец, найти нескольких ткачей, согласившихся ткать для нас из отечественной пряжи, и то при условии, что ашрам будет забирать всю их продукцию. Таким образом, согласившись носить ткани из фабричной пряжи и пропагандируя их среди друзей, мы стали добровольными агентами индийских прядильных фабрик. Это в свою очередь привело нас в тесное соприкосновение с фабриками и дало возможность в какой-то мере познакомиться с их положением и трудностями. Мы увидели, что основной целью фабрик является неуклонное увеличение выпуска продукции из собственной пряжи. Их сотрудничество с ткачом кустарем было не добровольным, а вынужденным и временным явлением. Нам не терпелось начать выработку собственной пряжи. Было совершенно ясно, что, пока мы не добьемся этого, мы будем зависеть от фабрик. Мы знали, что в качестве агентов индийских ткацких фабрик мы не окажем стране никаких услуг.
Но всякого рода затруднениям не было конца. Мы не могли ни достать прялки, ни найти прядильщика, который смог бы научить нас прясть. В ашраме было несколько прялок и веретен, но мы понятия не имели, как ими пользоваться. Но вот Калидас Джхавери нашел женщину, которая пообещала обучить нас искусству прядения. Мы послали к ней кого-то из ашрама, кто обладал способностью быстро усваивать все новое. Но вернулся он, так и не постигнув секретов этого ремесла.
Время шло, а с ним росло и мое нетерпение. Я расспрашивал всех посетителей ашрама, мало-мальски знакомых с прядением. Но так как искусством этим занимались главным образом женщины и оно совершенно исчезло, то только женщина могла найти случайно залежавшуюся где-нибудь в темном углу прялку.
В 1917 году мои гуджаратские друзья пригласили меня в качестве председателя на конференцию по вопросам образования. Здесь я познакомился с замечательной женщиной — леди Гангабехн Маджмундар. Она была вдовой, но в ней коренился неисчерпаемый дух предприимчивости. Образование ее, в обычном понимании этого слова, было незначительным. Но своим здравым смыслом и смелостью она превзошла наших образованных женщин. Она полностью освободилась от предрассудков, связанных с неприкасаемостью, без страха общалась с неприкасаемыми и беззаветно служила угнетенным классам. Она имела кое-какие средства, а потребности ее были невелики. Физически она была закалена и всюду ходила одна без провожатых. В седле чувствовала себя великолепно. Еще ближе я узнал ее на конференции в Годхре. Я рассказал ей о своих горестях, связанных с чаркха, и она сняла с меня часть забот, обещав серьезно заняться поисками прялки.
XL
Наконец-то найдена!
Наконец, после бесконечных странствований по Гуджарату, Гангабехн нашла прялку в Виджапуре в княжестве Барода. Там эти прялки были у многих, но их давно забросили на чердаки как бесполезный хлам. Местные жители с готовностью обещали Гангабехн снова приняться за пряденье, если их будут регулярно снабжать чесальными лентами и покупать у них готовую пряжу. Весть, принесенная Гангабехн, была для всех большой радостью, но снабжение лентами оказалось трудным делом. Однако Умар Собани, узнав обо всем, немедленно устранил это затруднение, взяв на себя снабжение лентами со своей фабрики. Я отослал полученные от Умара ленты Гангабехн, и вскоре пряжа стала поступать в таком количестве, что мы не знали, куда ее девать.
Умар Собани проявил большое благородство, но все же нельзя было пользоваться его услугами постоянно. Я чувствовал себя весьма неловко, непрерывно получая от него ленты для прядения. Кроме того, мне казалось, что в принципе неправильно использовать фабричные чесальные ленты. Ведь тогда можно употреблять и фабричную пряжу? В старину, конечно, не было фабрик, снабжавших прядильщиков лентами. Как же они делали ленты? Размышляя таким образом, я предложил Гангабехн разыскать чесальщиков, которые могли бы поставлять нам ленты. Она уверенно взялась за дело, и ей удалось найти человека, согласившегося чесать хлопок. Он потребовал тридцать пять рупий в месяц, если не больше, но в тот момент никакую цену я не счел бы чрезмерно высокой. Он обучил своему делу нескольких мальчиков. Я просил прислать хлопок из Бомбея. Адвокат Яшвантпрасад Десаи немедленно откликнулся на мою просьбу. Таким образом, предприятие Гангабехн стало процветающим, превзойдя все мои ожидания. Она сумела найти ткачей, которые стали ткать из пряжи, произведенной в Виджапуре, и вскоре кхади из Виджапура получила широкую известность.
Тем временем прялка быстро завоевала себе прочное положение в ашраме. Маганлал Ганди, применив к прялке свои блестящие технические способности, внес в нее ряд усовершенствований, Ашрам стал сам изготовлять прялки и отдельные части к ним. Первая штука кхади, изготовленная в ашраме, обошлась нам в семнадцать ана за ярд. Без стеснения расхваливал я нашу весьма грубую кхади друзьям, и они охотно платили эту цену.
В Бомбее я заболел, однако был достаточно бодр для того, чтобы продолжать розыски в связи с прядением. Наконец, мне удалось найти двух прядильщиков. Они брали рупию за сир пряжи, т. е. за двадцать восемь тола, или примерно за три четверти фунта. Тогда я еще ровно ничего не понимал в себестоимости кхади. Любая цена за пряжу, изготовленную вручную, не казалась мне чрезмерной. Но, сравнив эту цену с той, которую платили в Виджапуре, я понял, что меня обманывают. Между тем прядильщики ни за что не соглашались снизить цену, и мне пришлось отказаться от их услуг. Но они свое дело сделали. Они обучили прядению шримати Авантикабай, Рамибай Камдар, мать адвоката Шанкарлала Банкера и шримати Васуматибехн. Прялка весело зажужжала в моей комнате, и могу без преувеличения сказать, что ее жужжанье немало способствовало восстановлению моего здоровья. Я готов допустить, что ее воздействие было скорее психологическое, чем физиологическое. Но это только доказывает, как сильно действуют на организм человека психологические факторы. Я также попробовал сесть за прялку, но тогда у меня ничего не выходило.
В Бомбее снова возник старый вопрос, где достать чесальные ленты, изготовленные вручную. Ежедневно мимо дома адвоката Ревашанкара проходил чесальщик, гнусавым голосом предлагавший свои услуги. Я послал за ним и узнал, что он вычесывает хлопок для стеганых матрацев. Он согласился чесать нам хлопок для лент, но запросил неимоверную цену, на которую я, однако, согласился. Приготовленную таким образом пряжу я пересылал некоторым друзьям вишнуитам для изготовления из нее гирлянд для павитра экадаши. Адвокат Шиваджи организовал в Бомбее курсы по обучению прядению. Все это потребовало больших расходов, но патриотически настроенные друзья, полные любви к родине и верившие в будущее кхади, охотно взяли их на себя. По моему скромному мнению, деньги здесь были затрачены недаром. Все это обогатило нас опытом и раскрыло перед нами возможности ручной прялки.
Мне не терпелось облачиться в одежду, изготовленную из кхади. Я все еще носил дхоти из индийской ткани фабричного производства. Ширина грубой кхади, изготовляемой в ашраме и в Виджапуре, была всего тридцать дюймов. Я заявил Гангабехн, что если она в течение месяца не доставит мне кхади в сорок пять дюймов ширины, я надену грубое короткое дхоти. Мой ультиматум ошеломил ее. Через месяц она прислала мне пару дхоти из кхади шириной в сорок пять дюймов, вызволив меня, таким образом, из весьма затруднительного положения.
Примерно в это же время адвокат Лакшмидас привез из Лати в ашрам знавшего ткацкое дело адвоката Рамджи и его жену Гангабехн, и дхоти из кхади стали изготовляться в ашраме. Эта пара сыграла весьма значительную роль в распространении кхади. Она побудила множество людей в Гуджарате, а также и в других областях страны изучить искусство ручного прядения. Нельзя было без волнения смотреть на Гангабехн за ткацким станком. Эта простая женщина, усердно работавшая на своем станке, так увлекалась, что было трудно привлечь к себе ее внимание и еще труднее заставить оторвать взгляд от любимого станка,
XLI
Поучительный разговор
С самого начала своего возникновения движение «кхади», или «свадеши», как его тогда называли, вызвало к себе критическое отношение со стороны фабрикантов. Умар Собани, очень дельный фабрикант, не только делился со мной знаниями и опытом, но и держал в курсе настроений других фабрикантов. Доводы одного из них произвели на Умар а Собани большое впечатление. Фабрикант настаивал, чтобы я с ним встретился. Я согласился. Собани устроил нам эту встречу. Разговор начал фабрикант:
— Вам известно, что движение «свадеши» существовало и раньше?
— Да, — ответил я.
— Вам должно быть также известно, что во времена раздела[26]мы, фабриканты, хорошо использовали движение «свадеши». Когда оно достигло своей высшей точки, мы подняли цены на ткани, а также делали кое-что и похуже.
— Да, я слышал об этом и был глубоко огорчен.
— Понимаю ваше огорчение, но не вижу для него оснований. Мы занимаемся делом не ради филантропии, а ради прибыли, нам надо платить дивиденды акционерам. Цена товара зависит от спроса. Разве можно не считаться с законом спроса и предложения? Бенгальцы должны были знать, что их агитация, которая ведет к повышению спроса на ткани «свадеши», вызовет также и рост цен на них.
— Бенгальцы, — перебил я его, — как и я, доверчивы по натуре. Они никогда не думали, что фабриканты в час нужды окажутся столь эгоистичными и непатриотичными и предадут родину тем, что станут обманывать народ и продавать иностранные ткани, выдавая их за «свадеши».
— Мне известна ваша доверчивость, — возразил фабрикант, — поэтому я и решил обеспокоить вас, попросив прийти ко мне, чтобы вы не повторили ошибку простодушных бенгальцев.
При этих словах фабрикант подозвал конторщика, стоявшего с образцами тканей, изготовляемых на его фабрике.
— Взгляните на эту ткань, — сказал он, — это последняя новинка нашей фабрики. Ее берут нарасхват. Мы изготовляем ее из отходов, и потому она дешева. Мы посылаем ее далеко на север, в долины Гималаев. Наши агенты ездят по всей стране. Они бывают даже в таких местах, куда никогда не дойдут ни ваши слова, ни ваши агенты. Теперь вы видите, что нам не нужны еще агенты. Кроме того, вы, должно быть, знаете, что индийские текстильные фабрики не удовлетворяют потребности населения. Следовательно, вопрос о «свадеши» сводится в значительной мере к вопросу о производстве. Импорт иностранных тканей автоматически прекратится, как только мы увеличим и улучшим свою продукцию. Поэтому мой совет вам — прекратите свою агитацию и обратите внимание на создание новых фабрик. Мы не нуждаемся в рекламе для своих товаров, но нам надо добиться расширения их производства.
— В таком случае вы, вероятно, одобрите мои усилия, так как я как раз этим и занят, — заявил я.
Каким образом? — воскликнул он, несколько озадаченный. — Неужели вы предполагаете строить новые фабрики? В таком случае мне остается только поздравить вас.
— Не совсем так, — возразил я, — я пытаюсь возродить ручное прядение.
— Что это значит? — спросил он с все возрастающим удивлением.
Я рассказал ему о прялке, изложив историю длительных поисков ее, и добавил:
— Я с вами вполне согласен. Нет смысла становиться, по существу, агентом по сбыту фабричной продукции. Это принесло бы стране больше вреда, чем пользы. Еще долго наши фабрики не будут испытывать недостатка в покупателях. Моя работа должна заключаться и заключается лишь в организации производства домотканой материи и в нахождении средств для сбыта кхади. Поэтому все мое внимание сосредоточено на производстве кхади. Я стою за эту форму свадеши, потому что только таким способом смогу обеспечить работой полуголодных, безработных индийских женщин. Думаю предоставить этим женщинам возможность производить пряжу и одевать население Индии в кхади, выработанную из этой пряжи. Я не знаю, насколько это движение будет иметь успех. Сейчас оно находится лишь в начальной стадии. Но я верю в него. Во всяком случае вреда оно не принесет. Напротив, если оно сможет увеличить производство тканей в стране даже в незначительной мере, оно принесет большую пользу. Теперь вы понимаете, что наше движение свободно от тех недостатков, о которых вы говорили.
— Мне нечего возразить вам, — сказал он, — если вы, организовывая это движение, имели в виду лишь увеличение продукции. Получит ли прялка распространение в наш век машин — это другой вопрос. Но я желаю вам всяческого успеха.
XLII
Прилив поднимается
Я не могу посвятить еще несколько глав описанию дальнейшего прогресса движения «кхади». Рассказывать о различных сторонах своей деятельности, проходившей на глазах У всей общественности, значило бы выйти за рамки этой книги; я не должен предпринимать этих попыток хотя бы потому, что потребовался бы целый трактат на эту тему. Цель моя состоит лишь в том, чтобы описать, каким образом некоторые вещи, так сказать, самопроизвольно, раскрылись передо мной в ходе моих поисков истины.
Поэтому продолжим рассказ о движении несотрудничества. В то время как могучее движение халифата, организованное братьями Али, было в полном разгаре, я имел длительные беседы с ныне покойным мауланой Абдул Бари и другими улемами. Наши беседы касались прежде всего вопроса о том, в какой мере мусульмане могут соблюдать правило ненасилия.
В конце концов они согласились со мной, что ислам не запрещает своим последователям придерживаться ненасилия как политического метода, и если они дадут обет ненасилия, то должны его придерживаться. Резолюция о несотрудничестве была предложена на конференции халифата и после продолжительных прений принята. В моей памяти свежи воспоминания о том, как однажды в Аллахабаде комитет, обсуждая этот вопрос, заседал всю ночь напролет. Вначале Хаким Сахиб скептически отнесся к возможности проведения ненасильственного несотрудничества на практике. Но после того, как его скептицизм был рассеян, он всем сердцем отдался этому движению и его помощь оказалась для него неоценимой.
Несколько позже я выдвинул резолюцию о несотрудничестве на гуджаратской политической конференции. Оппозиция сначала возражала, что провинциальная конференция не вправе принимать резолюцию раньше, чем ее примет Конгресс. Я же утверждал, что такое ограничение применимо только к прошлому движению, но когда дело идет о будущем, о дальнейшем пути нашей деятельности, то низшая организация не только вполне компетентна, но даже обязана так поступить, если у нее есть для этого необходимые выдержка и смелость. Никаких разрешений, доказывал я, не требуется, если речь идет о стремлении поднять престиж центральной организации на свой страх и риск. Затем предложение обсуждалось по существу, причем прения протекали, несмотря на всю остроту, в атмосфере «приятной сдержанности». Резолюция была принята подавляющим большинством голосов. Успех резолюции во многом объясняется личными качествами адвоката Валлабхаи и Аббаса Тьябджи. Последний председательствовал на конференции, и его симпатии были на стороне резолюции о несотрудничестве.
Всеиндийский комитет Конгресса решил созвать в Калькутте в сентябре 1920 года специальную сессию Конгресса для совещания по тому же вопросу. Подготовка велась широкая. Председателем был избран Лала Ладжпат Рай. Из Бомбея в Калькутту шли специальные поезда для членов Конгресса и участников движения халифата. Калькутта была переполнена делегатами и гостями.
По просьбе мауланы Шауката Али я подготовил в поезде проект резолюции о несотрудничестве. До этого я старался избегать в своих черновиках слова «ненасильственное», хотя неизменно употреблял его в своих речах. Мой словарь в этом отношении только еще формировался. Я считал, что чисто мусульманской аудитории санскритский синоним слова «ненасильственное» не будет понятен. Поэтому я и просил маулану Абул Калам Азада найти ему замену. Он предложил слово «бааман», а для «несотрудничества» — «таркималават».
Пока я старался подобрать на хинди, гуджарати и урду слова, выражающие понятие «несотрудничество», меня заставили написать для этой знаменательной сессии Конгресса резолюцию о несотрудничестве. В первоначальном варианте проекта слово «ненасильственное» было пропущено. Я передал проект резолюции маулане Шаукату Али, который ехал в одном купе со мной, так и не заметив этого пропуска. Ночью я понял свою ошибку. Утром я послал Махадева с просьбой исправить ошибку, прежде чем проект резолюции попадет в печать. Но поправку уже нельзя было внести, так как проект был напечатан. Заседание руководящего комитета должно было состояться в тот же вечер. Поэтому необходимые поправки мне пришлось делать уже в отпечатанных экземплярах проекта резолюции. Впоследствии я понял, как мне пришлось бы трудно, не подготовь я своего проекта резолюции заранее.
Положение мое было все же очень жалким. Я совершенно не представлял себе, кто будет поддерживать резолюцию и кто выступит против нее. Не имел я также понятия и о том, какую позицию займет Лаладжи. Я видел лишь внушительную фалангу ветеранов — бойцов, собравшихся для боя в Калькутте. Среди них были д-р Безант, пандит Малавияджи, адвокат Виджаярагхавачария, пандит Мотилалджи и Дешбандху.
В своей резолюции я предлагал объявить несотрудничество только для того, чтобы добиться исправления несправедливостей, допущенных властями во время событий в Пенджабе и по отношению к халифату. Это не понравилось Виджаярагхавачария.
— Если мы начинаем кампанию несотрудничества, то почему из-за каких-то отдельных несправедливостей? Страна страдает от такой огромной несправедливости, как лишение ее свараджа. Это и должно стать главным основанием для несотрудничества, — доказывал он.
Пандит Мотилал также хотел, чтобы в резолюцию было включено требование свараджа. Я охотно принял это предложение, исправив соответствующим образом текст резолюции, которая была принята после обстоятельных, серьезных и довольно бурных дебатов.
Мотилалджи первым примкнул к движению. Я до сих пор помню приятную беседу с ним по поводу резолюции; он предложил изменить некоторые выражения, на что я и согласился.
Он взялся склонить на нашу сторону Дешбандху. Сердцем Дешбандху был всегда с нами, но он скептически относился к способности народа провести в жизнь эту программу только на Нагпурской сессии Конгресса он и Лаладжи полностью присоединились к нам.
На этой чрезвычайной сессии я особенно сильно почувствовал, какой утратой была для нас смерть Локаманьи. Я был глубоко убежден, что, будь он жив, он благословил бы меня в моих начинаниях. Но если бы даже он выступил против, я бы усмотрел в этом милость и поучение себе. У нас бывали разногласия, но они никогда не портили наших отношений. Поэтому я всегда думал, что связь между нами нерасторжима. Когда я пишу эти строки, в памяти ясно встают обстоятельства, связанные с его смертью. Было около часу ночи, когда Патвардхан, работавший в то время со мной, сообщил мне по телефону о смерти Локаманьи. Я находился в окружении своих соратников. С моих уст невольно сорвалось восклицание:
— Нет уже моей самой надежной опоры!
Движение несотрудничества в то время было в полном разгаре, и я нетерпеливо ожидал от Локаманьи ободрения и поддержки. Какова была бы его позиция на последней стадии несотрудничества, можно только гадать, а это бесполезно. Одно несомненно: смерть его оставила зияющую пустоту, и это тяжело ощутили все участники Калькуттской сессии Конгресса. Всем нам так не хватало его советов в столь критический момент национальной истории.
XLIII
В Нагпуре
Резолюции, принятые на чрезвычайной сессии Конгресса в Калькутте, должны были быть подтверждены на его ежегодной сессии в Нагпуре. В Нагпур, как и в Калькутту, собралось бесчисленное количество делегатов и гостей. Число делегатов Конгресса было еще не ограниченным. В Нагпур, насколько мне помнится, приехало около четырнадцати тысяч человек. Лаладжи внес небольшую поправку к пункту относительно бойкота школ, которую я принял. По настоянию Дешбандху было сделано еще несколько поправок, после чего резолюция о несотрудничестве была принята единогласно.
Резолюция о пересмотре устава Конгресса тоже должна была быть принята этой сессией Конгресса. Проект подкомиссии уже рассматривался на чрезвычайной сессии в Калькутте.
Вопрос, таким образом, был достаточно ясен. В Нагпуре, где этот вопрос должен был получить окончательное решение, председательствовал Виджаярагхавачария. Руководящий комитет Конгресса внес в проект только одно существенное изменение. *В моем проекте число делегатов ограничивалось тысячью пятистами, комитет предложил цифру шесть тысяч. По-моему, это было опрометчиво, и опыт последних лет еще более укрепил меня в этом убеждении. Я считаю крайне ошибочным мнение, будто большое число делегатов способствует лучшему ведению дела или лучше гарантирует соблюдение принципов демократии. Тысяча пятьсот делегатов, преданных интересам народа, правдивых и дальновидных, будут оберегать интересы демократии лучше, чем шесть тысяч безответственных, случайно выбранных людей. Для того чтобы охранять демократию, народ должен обладать сильным чувством независимости, самоуважения и единства, должен настаивать на избрании в качестве представителей только хороших, верных людей. Но комитету в его увлечении большими числами даже цифра шесть тысяч казалась недостаточной. Уже и она явилась компромиссом.
Бурные прения развернулись вокруг вопроса о цели Конгресса. Я в своем проекте резолюции определял цель Конгресса как достижение свараджа, если возможно, в рамках Британской империи, а в случае необходимости — и вне их. Часть делегатов хотели ограничить понятие свараджа автономией в рамках Британской империи. Такую точку зрения отстаивали пандит Малавияджи и м-р Джинна. Но они не смогли собрать много голосов. Далее, проект устава допускал лишь применение мирных и законных средств для достижения цели. Против этого условия тоже были возражения; противники его настаивали на устранении всяких ограничений в отношении выбора