Глава четвертая. товар и субъект
Всякое юридическое отношение есть отношение между субъектами. Субъект — это атом юридической теории, простейший, неразложимый далее элемент. С него и начнем наш анализ.
Тов. И. П. Разумовский не согласен со мной, что при рассмотрении правовой формы надлежит класть в основу анализ понятия субъекта. Ему представляется, что эта категория развитого буржуазного общества, во-первых, чересчур сложна, а во-вторых — не характерна для предыдущих исторических эпох. По его мнению, за основу должно быть взято «развитие основного для всего классового общества отношения», а таковым, как указывает Маркс в своем «Введении», является «владение, из фактического присвоения в дальнейшем развивающееся в юридическую собственность»[80]. Однако, намечая пути этого развития, т. И. П. Разумовский приходит сам к выводу, что частная собственность оформляется как таковая, становится частной собственностью в современном смысле слова лишь в процессе развития товарных отношений, по мере того как она становится не только «возможностью беспрепятственно владеть ею», но и «возможностью отчуждать ее»[81]. Но это и означает, что правовая форма в ее наиболее развернутом виде соответствует буржуазно-капиталистическим общественным отношениям. Понятно, что особые формы социальных отношений не отменяют самих этих отношений и лежащих в их основе законов. Так, присвоение продукта, произведенного внутри данной общественной формации и ее силами, есть основной факт или, если хотите, основной закон. Но юридическую форму частной собственности это отношение принимает только на известной ступени развития производительных сил и связанного с ним разделения труда. Тов. Разумовский думает, что, кладя в основу анализ понятия субъекта, я тем самым исключаю из своего рассмотрения отношения господства — подчинения, между тем как владение и собственность неразрывно связаны с этими отношениями. Я не думаю, разумеется, отрицать эту связь, но я лишь утверждаю, что собственность становится основой развития правовой формы лишь как свобода распоряжения на рынке, а наиболее общим выражением этой свободы и служит категория субъекта. Что означает, например, юридическая собственность на землю? «Само юридическое представление означает лишь то, — пишет Маркс, — что земельный собственник может поступать с землей так, как всякий товаровладелец со своим товаром»[82]. С другой стороны, капитализм превращает феодальное землевладение в современное именно тем, «что он, с одной стороны, совершенно отделяет земельную собственность от отношений господства и рабства...»[83] (Неггschafts- und Knechtschaftsverhältnisse). Раб находится в полном подчинении у своего хозяина,— именно поэтому отношение эксплуатации не требовало особого юридического оформления. Наемный рабочий выступает на рынке как свободный продавец своей рабочей силы, поэтому отношение капиталистической эксплуатации опосредствуется в юридической форме договора. Думается, что этих примеров вполне достаточно для того, чтобы признать решающее значение категории субъекта при анализе правовой формы.
Идеалистические теории права развивают понятие субъекта, исходя из той или иной общей идеи, т. е. чисто спекулятивным путем. «Основное понятие права — это свобода. Абстрактное понятие свободы — это возможность определять себя в каком-либо отношении... Человек потому является субъектом права, что ему присуща возможность самоопределения, что он обладает волей»[84]. Ср. также у Гегеля («Философия права», § 36): «Личность подразумевает вообще правоспособность и составляет понятие и само по себе абстрактную основу абстрактного и потому формального права. Заповедь права гласит поэтому следующим образом: будь лицом и уважай других в качестве лиц», и далее (§ 52): «Непосредственно отличное от свободного духа есть для него и само по себе внешнее вообще, — некая вещь, нечто несвободное, безличное и бесправное» [85].
Мы увидим в дальнейшем, в каком смысле это противопоставление субъекта и вещи является ключом к пониманию формы права. Наоборот, догматическая юриспруденция пользуется этим понятием с его формальной стороны. Для нее субъект это не более как «способ юридической квалификации явлений с точки зрения их пригодности или непригодности к участию в правовом обобщении»[86]. Она, следовательно, не ставит себе вопроса о том, в силу каких причин человек из зоологической особи превратился в юридического субъекта, ибо исходит из юридического общения как готовой, заранее данной формы.
Наоборот, марксистская теория рассматривает всякую общественную форму как историческую. Она поэтому ставит своей задачей выяснить те исторические материальные условия, которые сделали реальной ту или иную категорию. Материальные предпосылки юридического общения, или общения юридических субъектов, выяснены не кем иным, как самим Марксом в I томе «Капитала». Правда, он сделал это лишь мимоходом, в форме самых общих намеков. Однако эти намеки дают для понимания юридического момента в отношениях людей гораздо больше, чем многотомные трактаты по общей теории права. Анализ формы субъекта вытекает у Маркса непосредственно из анализа формы товара.
Капиталистическое общество есть прежде всего общество товаровладельцев. Это значит, что общественные отношения людей в процессе производства приобретают здесь вещественную форму в продуктах труда, относятся друг к другу как стоимости. Товар — это предмет, в котором конкретное многообразие полезных свойств становится лишь простой вещественной оболочкой абстрактного свойства стоимости, проявляющейся как способность обмениваться на другие товары в определенной пропорции. Это свойство проявляется как нечто присущее самим вещам в силу своего рода естественного закона, который действует за спиной людей совершенно независимо от их воли.
Но если товар приобретает стоимость независимо от воли производящего его субъекта, то реализация стоимости в процессе обмена предполагает сознательный волевой акт со стороны владельца товара, или, как говорит Маркс: «Товары не могут сами отправляться на рынок и обмениваться. Следовательно, мы должны обратиться к их хранителям, к товаровладельцам. Товары суть вещи и потому беззащитны перед лицом человека. Если они не идут по своей охоте, он может употребить силу, то есть взять их»[87].
Таким образом, общественная связь людей в процессе производства, овеществленная в продуктах труда и принявшая форму стихийной закономерности, требует для своей реализации особого отношения людей как распорядителей продуктами, как субъектов, «воля которых господствует в вещах».
«То обстоятельство, что хозяйственные блага содержат труд, есть им присущее свойство, зависящее только от воли их обладателей и предполагающее лишь то, что они присваиваются и отчуждаются»[88].
Поэтому одновременно с тем, как продукт труда приобретает свойство товара и становится носителем стоимости, человек приобретает свойство юридического субъекта и становится носителем права[89]. «Лицо, воля которого объявлена решающей, есть субъект права»[90].
Одновременно с этим общественная жизнь распадается, с одной стороны, на совокупность стихийно складывающихся овеществленных отношений (таковы все экономические отношения: уровень цен, норма прибавочной стоимости, норма прибыли и т. д.), т. е. отношений, в которых люди говорят нам не больше, чем вещи, и, с другой стороны, таких отношений, где человек определяется не иначе, как путем противопоставления его вещи, т. е. как субъект, или — юридических отношений. Это две основные формы, принципиально отличающиеся одна от другой, но в то же время теснейшим образом одна с другой связанные и взаимно обусловленные. Общественная производственная связь представляется одновременно в двух нелепых формах: как стоимость товара и как способность человека быть субъектом прав.
Соответственно тому, как естественное многообразие полезных свойств продукта является в товаре лишь простой, оболочкой стоимости, а, конкретные виды человеческого труда растворяются в абстрактном человеческом труде как создателе стоимости,— подобно этому конкретное многообразие отношений человека к вещи выступает как абстрактная воля собственника, а все конкретные особенности, отличающие одного представителя вида homo sapiens от другого, растворяются в абстракции человека вообще — как юридического субъекта.
Если экономически вещь господствует над человеком, ибо как товар она овеществляет в себе общественное отношение, не подвластное человеку, то юридически человек господствует над вещью, ибо в качестве ее владельца и собственника он сам становится лишь воплощением абстрактного безличного субъекта прав, чистым продуктом социальных отношений. Выражая это словами Маркса, мы скажем: «Чтобы данные вещи могли относиться друг к другу как товары, товаровладельцы должны относиться друг к другу как лица, воля которых распоряжается этими вещами: таким образом, один товаровладелец лишь по воле другого, следовательно каждый из них лишь при посредстве одного общего им обоим волевого акта, может присвоить себе чужой товар, отчуждая свой собственный. Следовательно, они должны признавать друг в друге частных собственников»[91].
Само собой разумеется, что историческое развитие собственности как правового института, со всеми различными способами приобретения и защиты, со всеми ее модификациями по отношению к различным объектам и т. д., совершалось далеко не так стройно и последовательно, как вышеприведенная логическая дедукция. Но только эта дедукция раскрывает нам общий смысл исторического процесса.
Попав в рабскую зависимость от экономических отношений, складывающихся за его спиной в виде законов стоимости, хозяйствующий субъект как бы в вознаграждение получает уже в качестве юридического субъекта редкий дар — юридически презюмируемую волю, делающую его абсолютно свободным и равным среди других товаровладельцев, таких же, как и он сам. «Все должны быть свободны и ни один не должен нарушать свободу другого... Каждый человек обладает своим собственным телом как свободным оружием своей воли»[92]. Вот аксиома, из которой исходят теоретики естественного права. И эта идея обособленности, замкнутости в себе человеческой личности, это «естественное состояние», из которого вытекает «Widerstreit der Freiheit ins Unendliche» (бесконечное противоборство свободы), отвечает целиком товарному способу производства, в котором производители формально независимы друг от друга и не связаны ничем, кроме искусственно создаваемого правопорядка. Само это правовое состояние или, говоря словами того же автора, «совместное существование многих свободных существ, где все должны быть свободны и свобода одного не должна препятствовать свободе другого», есть не что иное, как идеализированный, перенесенный в заоблачные высоты философской абстракции, освобожденный от своего грубого эмпиризма рынок, на котором встречаются независимые производители, ибо, как нас поучает другой философ, «в торговой сделке обе стороны делают то, что они хотят, и не посягают на большую свободу, чем они сами дают другим»[93].
Растущее разделение труда, увеличивающаяся легкость сношений и вытекающее отсюда развитие обмена делают стоимость экономической категорией, т. е. воплощением стоящих над индивидом социальных производственных отношений. Для этого нужно, чтобы отдельные случайные акты обмена превратились в широкую систематическую циркуляцию товаров. На этой ступени развития стоимость отрывается от случайных оценок, теряет свою характеристику, как явление индивидуальной психики, и приобретает объективное экономическое значение. Столь же реальные условия необходимы для того, чтобы человек из зоологической особи превратился в абстрактного и безличного субъекта прав, в юридическую персону. Эти реальные условия заключаются в уплотнении общественных связей и в возрастающей мощи социальной, т. е. классовой, организации, которая достигает своего максимума в «благоустроенном» буржуазном государстве. Здесь способность быть субъектом прав окончательно отрывается от живой конкретной личности, перестает быть функцией ее действительной сознательной воли и становится чисто социальным свойством. Дееспособность абстрагируется от правоспособности. Юридический субъект получает себе двойника в виде представителя, а сам приобретает значение математической точки, центра, в котором сосредоточена известная сумма прав.
Соответственно этому буржуазная, капиталистическая собственность перестает быть непрочным, неустойчивым, чисто фактическим обладанием, которое в любой момент может быть оспорено и должно защищаться с оружием в руках. Она превращается в абсолютное, незыблемое право, которое следует за вещью всюду, куда бы ее ни занес случай, и которое, с тех пор как буржуазная цивилизация утвердила свое господство на всем земном шаре, защищается в любом его уголке законами, полицией и судами[94].
На этой ступени развития так называемая волевая теория субъективных прав начинает казаться несоответствующей действительности[95]. Право в субъективном смысле предпочитают определять как «сумму благ, которую общая воля признает причитающейся данному лицу». При этом от последнего вовсе не требуется способности желать и действовать. Разумеется, определение Дернбурга лучше укладывается в представлении современного юриста, которому приходится иметь дело с правоспособностью идиотов, грудных младенцев, юридических лиц и т. д. Наоборот, волевая теория в своих крайних выводах равносильна исключению перечисленных категорий из числа субъектов прав[96]. Дернбург, несомненно, стоит ближе к истине, понимая субъекта прав как чисто социальный феномен. Но, с другой стороны, нам совершенно ясно, почему элемент воли играл такую существенную роль в построении понятия субъекта. Отчасти это видит и сам Дернбург, когда он утверждает: «Права в субъективном смысле существовали задолго до того, как сложился осознавший себя государственный порядок; они основывались на личности отдельного человека и на том уважении, которое он по отношению к себе и своему имуществу сумел отвоевать и вынудить. Только постепенно, путем абстракции, из представления существующих субъективных прав было образовано понятие правопорядка. Поэтому воззрение, будто права в субъективном смысле суть всего лишь следствие объективного права, неисторично и неверно»[97]. «Отвоевать и вынудить», очевидно, мог лишь некто, обладающий не только волей, но и значительной долей могущества. Однако Дернбург, как и большинство юристов, склонен трактовать субъекта прав как личность вообще, т. е. вне определенных исторических условий, как вечную категорию. С этой точки зрения человеку свойственно быть субъектом прав, как одушевленному и одаренному разумной волей существу. На деле, разумеется, категория субъекта прав абстрагируется из актов рыночного обмена. Именно в этих актах человек практически реализует формальную свободу самоопределения. Рыночная связь раскрывает противоположность субъекта и объекта в особом правовом смысле. Объект — это товар, субъект — товаровладелец, который распоряжается товаром в актах приобретения и отчуждения. Именно в меновой сделке субъект проявляется впервые во всей полноте своих определений. Формально более совершенное понятие субъекта, у которого осталась одна лишь правоспособность, уводит нас дальше от жизненного, реального исторического смысла этой правовой категории. Вот почему юристам так трудно совершенно отка
заться от активного, волевого элемента в понятиях субъекта и субъективного права.
Сфера господства, принявшая форму субъективного права, есть социальный феномен, который приписывается индивиду на том же основании, на котором стоимость, тоже социальный феномен, приписывается вещи, продукту труда. Товарный фетишизм восполняется правовым фетишизмом.
Итак, на известной ступени развития отношения людей в процессе производства получают вдвойне загадочную форму. Они, с одной стороны, выступают как отношения вещей-товаров, а с другой стороны — как волевые отношения независимых и равных друг другу единиц — юридических субъектов. Наряду с мистическим свойством стоимости появляется не менее загадочная вещь — право. Вместе с тем единое целостное отношение приобретает два основных абстрактных аспекта — экономический и юридический.
В развитии юридических категорий способность к совершению меновых сделок есть лишь одно из конкретных проявлений общего свойства право- и дееспособности. Однако исторически именно меновая сделка дала идею субъекта как абстрактного носителя всех возможных правопритязаний. Только в условиях товарного хозяйства рождается абстрактная правовая форма, т. е. способность иметь право вообще отделяется от конкретных правопритязаний. Только постоянное перемещение прав, происходящее на рынке, создает идею неподвижного их носителя. На рынке обязующий обязывается в то же время сам. Из положения стороны требующей он ежеминутно переходит в положение стороны обязанной. Таким образом, создается возможность абстрагироваться от конкретных различий между субъектами прав и подвести их под одно родовое понятие[98].
Подобно тому как меновым сделкам развитого товарного производства предшествовали случайные меновые акты и такие формы обмена, как, например, взаимное одаривание, юридическому субъекту с простирающейся вокруг него сферой правового господства морфологически предшествует вооруженный индивид или, чаще, группа людей, род, орда, племя, способные в споре, в сражении отстоять то, что является условием их существования.
Эта тесная морфологическая связь отчетливо соединяет суд с поединком и стороны в процессе со сторонами в вооруженной борьбе. По мере роста социально регулирующих сил субъект утрачивает свою материальную осязательность. Его личная энергия заменяется мощью социальной, т. е. классовой, организации, которая находит свое высшее выражение в государстве[99]. Здесь безличному и абстрактному субъекту соответствует, как его отражение, безличная абстрактная государственная власть, действующая с идеальной равномерностью и непрерывностью в пространстве и времени.
Эта абстрагированная власть имеет вполне реальную основу в организации бюрократического аппарата, постоянной армии, в финансах, средствах связи и т. п., а предпосылкой всего перечисленного является соответствующее развитие производительных сил.
Но раньше, чем воспользоваться услугами государственного механизма, субъект опирается на органически складывающееся постоянство отношений. Подобно тому как регулярное повторение актов обмена конституирует стоимость в качестве всеобщей категории, поднимающейся над субъективными оценками и случайными меновыми пропорциями, подобно этому регулярное повторение одних и тех же отношений — обычай — придает новый смысл субъективной сфере господства, обосновывая ее существование внешней нормой.
Обычай или традиция, как сверхиндивидуальное основание правопритязаний, соответствует феодальному укладу с его ограниченностью и косностью. Традиция или обычай есть по существу нечто заключенное в известные, довольно узкие географические рамки. Поэтому всякое право мыслится лишь как принадлежность данного конкретного субъекта или ограниченной группы субъектов. В феодальном мире «каждое право было привилегией» (Маркс). Каждый город, каждое сословие, каждый цех жили по своему праву, которое следовало за человеком, где бы он ни находился. Идея общего всем гражданам, всем людям формально-юридического статуса совершенно отсутствует в эту эпоху. Этому соответствовали в области экономической себедовлеющие замкнутые хозяйства, запрещение ввоза и вывоза и т. п.
«Содержание личности не было одним и тем же. Сословие, имущественное положение, профессия, вероисповедание, возраст, пол, физическая сила вызывали глубокое неравенство правоспособности»[100].
Равенство субъектов предполагалось только для отношений, замкнутых в известной сфере; так, члены одного и того же сословия приравнивались друг к другу в сфере сословных прав, члены одного и того же цеха — в сфере цеховых прав, и т. д. На этой ступени правовой субъект, как всеобщий абстрактный носитель всех мыслимых правопритязаний, выступает лишь в роли обладателя конкретных привилегий.
«Правосознание на этой ступени видит, что те же самые или одинаковые права присваиваются отдельным личностям или коллективам, но оно не делает вывода, что поэтому эти личности и коллективы суть одно и то же в этом свойстве иметь права»[101].
Поскольку в средние века отсутствовало абстрактное понятие юридического субъекта, постольку и представление об объективной норме, обращенной к неопределенному и широкому кругу лиц, смешивалось и сливалось с установлением конкретных привилегий и «свобод». Еще в XIII в. мы не находим следа сколько-нибудь ясных представлений о различии объективного права и субъективных прав или управомочий. В привилегиях и жалованных грамотах, которые давались городам императорами и князьями, смешение этих двух понятий встречается на каждом шагу. Обычной формой установления каких-либо общих правил или норм является признание за определенной территориальной единицей или за населением в смысле собирательном тех или иных правовых качеств. Такой характер носила и знаменитая формула «Stadtluft macht frei». В этой же форме проводилась отмена судебных поединков; наряду с этими постановлениями, как нечто им совершенно однородное, включались права горожан, например на пользование княжеским или имперским лесом.
В самом городском праве первоначально наблюдается такое же смешение объективного и субъективного моментов. Городские статуты представляли собой отчасти положения общего характера, отчасти перечисления отдельных прав или привилегий, которыми пользуется та или иная группа граждан.
Только при полном развитии буржуазных отношений право приобретает абстрактный характер. Каждый человек становится человеком вообще, всякий труд сводится к общественно полезному труду вообще[102] всякий субъект становится абстрактным юридическим субъектом. Одновременно и норма принимает логически совершенную форму абстрактного общего закона.
Итак, юридический субъект — это вознесенный в небеса абстрактный товаровладелец. Его воля, понимаемая в юридическом смысле, имеет свою реальную основу в желании отчуждать, приобретая, и приобретать, отчуждая. Для того чтобы это желание осуществилось, необходимо, чтобы желания товаровладельцев шли навстречу одно другому. Юридически это отношение выражается как договор или соглашение независимых воль. Поэтому договор является одним из центральных понятий в праве. Выражаясь выспренне, он входит составной частью в идею права. В логической системе юридических понятий договор есть лишь один из видов сделки вообще, т. е. один из способов конкретных волеизъявлений, с помощью которых субъект воздействует на простирающуюся вокруг него правовую сферу. Исторически и реально, наоборот, понятие сделки выросло из договора. Вне договора сами понятия субъекта и воли в юридическом смысле существуют лишь как безжизненные абстракции. В договоре эти понятия получают свое подлинное движение, и одновременно в акте обмена получает свое материальное основание юридическая форма в ее простейшем, наиболее чистом виде. Акт обмена, следовательно, сосредоточивает в себе, как в фокусе, самые существенные моменты как для политической экономии, так и для права. В обмене, по словам Маркса, «содержание... юридического, или волевого, отношения дано самим экономическим отношением»[103]. Раз возникнув, идея договора стремится приобрести универсальное значение. Прежде чем товаровладельцы «признали» друг друга собственниками, они, разумеется, были таковыми, но в другом, органическом, внеюридическом смысле. «Взаимное признание» означает не что иное, как попытку истолковать с помощью абстрактной формулы договора те органические присвоения, покоящиеся на труде, захвате и т. д., которые общество товаропроизводителей находит готовыми при своем воз никновении. Само по себе отношение человека к вещи лишено всякого юридического значения. Это чувствуют юристы, когда они пытаются осмыслить институт частной собственности как отношение между субъектами, т. е. между людьми. Но они конструируют его чисто формально, и притом негативно, как универсальный запрет, исключающий всех, кроме собственника, от пользования и распоряжения вещью[104], эта концепция, будучи пригодной для практических целей догматической юриспруденции, совершенно не пригодна для теоретического анализа. В этих абстрактных запретах понятие собственности теряет всякий жизненный смысл, отрекается от своей собственной доюридической истории.
Но если органическое, «естественное» отношение человека к вещи, т. е. ее присвоение, генетически составляет отправной пункт развития, то превращение этого отношения в юридическое совершилось под влиянием тех потребностей, которые были вызваны к жизни обращением благ, т. е. по преимуществу куплей и продажей. Ориу обращает внимание на то, что первоначально морская торговля и торговля караванами не создавали еще потребности в гарантии собственности. Расстояние, отделявшее лиц, вступивших в обмен, давало лучшую гарантию против каких бы то ни было претензий. Образование постоянного рынка вызывает необходимость урегулирования вопроса о праве распоряжения товарами и, следовательно, о праве собственности[105]. Титул собственности в древнем римском праве, mancipatio per aes et libram, показывает, что он зародился одновременно с феноменом внутреннего обмена. Равным образом переход по наследству стал фиксироваться как титул собственности лишь с тех пор, как гражданский оборот проявил интерес к этой трансмиссии[106].
В обмене, говоря словами Маркса, «один товаровладелец лишь по воле другого ... может присвоить себе чужой товар, отчуждая свой собственный»[107]. Эту именно мысль и стремились выразить представители естественноправовой доктрины, пытаясь обосновать собственность на каком-то первоначальном договоре. Они правы, разумеется, не в том смысле, что такой договор когда-либо исторически имел место, но в том, что натуральные или органические формы присвоения приобретают юридический «разум» во взаимных актах приобретения и отчуждения. В акте отчуждения осуществление права собственности становится реальностью как абстракция. Всякое иное применение вещи связано с конкретным видом ее использования как средства потребления или как средства производства. Когда вещь функционирует в качестве меновой стоимости, она становится безличной вещью, чистым объектом права, а распоряжающийся ею субъект — чистым юридическим субъектом. В различном отношении к обороту надо искать объяснения противоречия между феодальной собственностью и буржуазной. Главный порок феодальной собственности в глазах буржуазного мира заключается не в ее происхождении (захват, насилие), но в ее неподвижности, в том, что она не способна стать объектом взаимных гарантий, переходя из рук в руки в актах отчуждения и приобретения. Феодальная или сословная собственность нарушает основной принцип буржуазного общества — «равную возможность достижения неравенства». Ориу, один из проницательнейших буржуазных юристов, справедливо выдвигает на первый план взаимность, как наиболее эффективную гарантию собственности и притом осуществляемую с наименьшей долей внешнего насилия. Эта взаимность, обеспечиваемая законами рынка, придает собственности характер «вечного» института. В противоположность этому чисто политическая гарантия, которую дает аппарат государственного принуждения, сводится к защите данного персонального состава собственников, т. е. к моменту, не имеющему принципиального значения. Борьба классов в истории не раз приводила к новому распределению собственности, к экспроприации ростовщиков и владельцев латифундий[108]. Но эти потрясения, как бы они ни были неприятны для пострадавших классов и групп, не колебали самого основного устоя частной собственности — экономической связи хозяйств посредством обмена. Люди, восставшие против собственности, на другой же день должны были утверждать ее, встречаясь на рынке как независимые производители. Таков путь всех непролетарских революций. Таков логический вывод из идеала анархистов, которые, отбрасывая внешние признаки буржуазного права — государственное принуждение и законы, сохра
няют его внутреннюю сущность — свободный договор между независимыми производителями[109].
Таким образом, только развитие рынка впервые создает возможность и необходимость превращения человека, присваивающего вещи путем труда (или грабежа), в юридического собственника.
Между этими фазами не существует непроходимой грани. «Естественное» незаметно переходит в юридическое, подобно тому как вооруженный грабеж сливается самым тесным образом с торговлей.
Карнер выдвигает другую концепцию собственности. По его определению, «собственность de jure является не чем иным, как властью лица А над вещью Н, простым отношением индивидуума к предмету природы, которым не затрагивается никакой другой индивид (курсив наш.— Е. П.) и никакая другая вещь; вещь есть частная вещь; индивидуум — частное лицо; право — частное право. Так дело фактически обстоит в период простого товарного производства»[110].
Все это место — одно сплошное недоразумение. Карнер воспроизводит здесь излюбленную робинзонаду. Но, спрашивается, какой смысл двум Робинзонам, из которых один не знает о существовании другого, представлять юридически свое отношение к вещам, когда оно и так без остатка покрывается фактическим отношением! Это право изолированного человека заслуживает того, чтобы его поставить рядом со знаменитой стоимостью «стакана воды в пустыне». И стоимость и право собственности порождаются одним и тем же феноменом — циркуляцией продуктов, сделавшихся товарами. Собственность в юридическом смысле появилась не потому, что людям пришло в голову наделить друг друга этим правовым качеством, но потому, что они могли обменивать товары, только надев личину собственника. «Безграничная власть над вещью» есть лишь отражение безграничной циркуляции товаров.
Карнер констатирует, что «собственнику приходит в голову мысль культивировать юридическое осуществление собственности путем отчуждения»[111]. Самому Карнеру не приходит в голову, что «юридическое» начинается именно с этого «культивирования», а до него присвоение не выходит из рамок естественного, органического.
Карнер соглашается, что «купля, продажа, ссуда, заем существовали раньше, однако с минимальным объективным и субъективным кругом действия»[112]. Да, эти различные юридические формы циркуляции хозяйственных благ существовали настолько рано, что мы находим отчетливую формулировку отношений займа, ссуды и заклада, прежде чем была выработана сама формула собственности. Это одно уже дает ключ к правильному пониманию юридической природы собственности.
Наоборот, Карнеру кажется, что люди были собственниками до того и независимо от того, что они закладывали, покупали и продавали вещи. Эти отношения представляются ему лишь «вспомогательными и второстепенными институтами, заполнявшими пробелы мелкобуржуазной собственности». Другими словами, он исходит из представления совершенно изолированных индивидов, которым (неизвестно для какой надобности) вздумалось создать «общую волю» и от имени этой общей воли приказать каждому воздерживаться от посягательства на вещь, принадлежащую другому. Затем, сообразив, что собственник не может считаться универсалитетом ни в качестве рабочей силы, ни в качестве потребителя, эти изолированные Робинзоны решают дополнить собственность институтами купли-продажи, ссуды, займа и т. д. Эта чисто рассудочная схема ставит на голову действительное развитие вещей и понятий.
Карнер в данном случае просто-напросто воспроизводит так называемую гуго-гейзевскую систему изложения пандектного права, которая точно так же начинает с человека, подчиняющего своей власти внешние предметы (вещное право), затем переходит к обмену услуг (обязательственное право) и, наконец, к нормам, регулирующим положение человека как члена семьи и судьбу его имущества после смерти (семейное и наследственное право).
Связь человека с вещью, которую он сам произвел или завоевал или которая (как оружие или украшение) составляет как бы часть его личности, несомненно, входит исторически как один из элементов в развитие института частной собственности. Она представляет его первоначальную, грубую и ограниченную форму. Законченный и универсальный характер частная собственность получает только с переходом к товарному или, вернее, даже к то варно-капиталистическому хозяйству. Она становится безразличной по отношению к объекту и порывает всякую связь с тем или иным органическим объединением людей (род, семья, община). Она выступает в наиболее всеобщем значении как «внешняя сфера свободы» (Гегель), т. е. как практическое осуществление абстрактной способности быть субъектом права.
В этой чисто юридической форме собственность имеет логически мало общего с органическим или житейским принципом частного присвоения как результата личных усилий или как условия личного потребления и пользования. Насколько связь человека с продуктом своего труда или, например, с клочком земли, который он обработал личным трудом, имеет в себе нечто элементарное, доступное самому примитивному мышлению[113], настолько же абстрактным, формальным, условным, рационалистическим является отношение собственника к собственности с тех пор, как вся экономическая деятельность стала преломляться в сфере рынка. Если морфологически эти два института — частное присвоение как условие беспрепятственного личного пользования и частное присвоение как условие последующего отчуждения в актах обмена — имеют между собой непосредственную, связь, то логически— это две различные категории и слово «собственность», которое их обоих покрывает, вносит больше путаницы, чем ясности. Капиталистическая собственность на землю не предполагает никакой органической связи между землей и ее собственником; наоборот, она мыслима только при условии полной свободы перехода земли из рук в руки, свободы сделок с землей.
Самое понятие собственности на землю появляется вместе с индивидуальной отчуждаемой земельной собственностью. Общинная же земля альменда первоначально вовсе не была собственностью юридического лица, ибо такого понятия не существовало, но находилась в пользовании общинников как лица собирательного[114].
Капиталистическая собственность есть по существу свобода превращения капитала из одной формы в другую и переноса его из одной сферы в другую в целях получения максимального нетрудового дохода. Эта свобода распоряжения капиталистической собственностью немыслима без наличия индивидов, лишенных собственности, т. е. пролетариев. Юридическая форма собственности не стоит ни в каком противоречии с фактом экспроприации собственности у значительного числа граждан. Ибо свойство быть субъектом прав есть чисто формальное свойство. Оно квалифицирует всех людей как одинаково «достойных» собстве