Преодолевая зыбкую пучину естества.
“Настроение” наше, от которого зависит всё, — штучка хлипкая; если живем осмысленно, полезно бывает проследить, раскопать и вытащить на исповедь потайные корешки, причинные связи: от чего же оно вдруг “испортилось”? Кто-то что-то сказал, не так посмотрел; мелькнула тревожная мысль, неприятное воспоминание, внезапное подозрение — и почва уходит из-под ног, душа заволакивается мраком и изливает его на кого попало; по времени следует раскаяние, поиски виноватых и черное отчаяние, ибо случается, что сделанного не воротишь: хлопнула дверью, отлупила ребенка, оскорбила беззащитного, швырнула заявление об уходе или о разводе... Нет, это вранье, что кухарка может управлять государством!
Но бывает... еще как бывает! Царицы наши: Елизавета, две Екатерины, королева Виктория или там Маргарет Тетчер — справлялись! Одолевали природную безответственность, рабство своему темпераменту, своим симпатиям-антипатиям, своему хочу-не хочу — потому что служили высшему; не без воли Вседержителя поставленные наверху, от Него же получали они, вольно или невольно, силы и вразумление. Вот путь и для нас: стоять перед Богом, с Ним преодолевая зыбкую пучину нашего естества. В стихире на память святой равноапостольной княгини Ольги поется: “приидите, разумом богатящиися, разум свой в послушание веры приводити от нея научитеся”16 ...Все мы, как христианки, призваны к высокому, царственному служению. И когда сознание наше надежно укоренится и утвердится в едином Господе Иисусе — тогда страсть уже безсильна нас одурманить.
Автор “Законов Паркинсона” объясняет, почему сложилась традиция спасать и охранять детей и женщин: когда мужчины гибнут на охоте, тонут на рыбалке или, добавим, бомжуют на помойке, оставшихся вполне хватает на племя — прирост населения прямо зависит от численности женщин. Так же прямо будущее “планеты людей” зависит от душевного устроения женщин, от их готовности рожать детей, обихаживать мужей и неусыпно поддерживать огонь домашнего очага. Вот почему диавол так интересуется нами: сталкивая в порок и грязь всего одну из нас, он предвкушает болезнь и смерть целой ветви человеческого рода.
Хоть гырше, да инше.
Пишет мне простая горожанка: я девушка, и девушка хороших правил, только у меня есть один грех: роптаю!
(Из писем старца Авмросия)
Не там живу.
Говорят, что Бог все грехи человеческие терпит, только ропота не оставляет без наказания, которое, в частности, в том состоит, что всё наше доброе: труды, молитвы, покаянные слезки — ропот перечеркивает и обращает в прах, в ничто.
М. С, живя в миру, грезила о высоком, душа ее томилась и жаждала подвига: ну как положено — ночь в молитве, день в посте. Опасаясь, однако, своеволия (грамотные же, книжки читаем), приставала к духовнику, а тот отмалчивался. Долго ли, коротко ли, пришла М. С. в монастырь.
— Как в огне горела: от работы падала — не поднять руки перекреститься! А несправедливости, грубость, обиды — ну сил нет! Выпросилась к батюшке, жалуюсь, всхлипываю, и вдруг замечаю — он смеется! Ты, говорит, вроде подвига просила?
Ропотливость, во-первых, от неразумия; Господь располагает обстоятельства к нашему спасению, желая даровать нам вечное блаженство на Небе, а мы по дурости своей гораздо прилежнее ищем благополучия временного, потому
и кипим, и возмущаемся, и не находим покоя в жалких попытках привести неисповедимые намерения Создателя в соответствие с нашим комариным кругозором — так что, во-вторых, ропотливость от гордости. Ругаем страну, поносим власть, порицаем неудобную эпоху: старцев нет, например.
— Старцев? А что вы хотели спросить? — вежливо интересовался один священник.
Сто лет назад одна благочестивая вдова напечатала записки о том, как ее наставлял на путь истинный о. Иоанн Кронштадтский. Читаешь их — и мороз по коже, потому что за бесхитростным рассказом генеральши проступает страшноватенькое “вечноженственное”, глухое самоупоение, перед которым вынужден отступать и самый гениальный духовник: она просит благословения на монастырь (“у меня нет своей воли, батюшка, как вы прикажете”), но все восемь лет, охваченных дневником, так и мотается с места на место. В Орле хорошая игуменья, но мало духовности, в Леушине кельи нет приличной, на подворье в Петербурге — сыро... И всюду слишком много “отвратительных людей, носящих маску святости”... Она добросовестно, для истории, записывает слова о. Иоанна, отнюдь не принимая их на свой счет, например: “ничего нет тяжелее, как быть духовно слепым”, и заливается слезами, искренне не понимая, почему холоден с ней батюшка, как видно, временами изнемогающий от тщетности своих усилий...
А преп. Авмросий письменно отбивался от благодетельницы, которая, пожертвовав деньги, глаз с них не спускала, все траты критиковала: и дом слишком большой строили, и рабочим слишком много платили, и, опять-таки, духовность хромает... А сколько бумаги, чернил и драгоценного времени извел великий старец, урезонивая монашек, вечно недовольных и пеняющих на внешние обстоятельства: “Чадце мое”, — начинал он и присовокуплял разные эпитеты: “чадце мое двоедушное, мудреное, приснонедоуме-вающее, парящее, мечтающее, увлекающееся, многозаботливое, бедное мужеством, богатое малодушием, храмлющее на обе плесне, планы свои и предположения скоро изменяющее... Дарований духовных ищем, а кровь проливать — жаль себя, хочется чтоб никто не трогал, не безпокоил, чтоб не унижали, не обижали”, а если не так — всё бросить и бежать, “хоть гырше, да инше”и ...Вот вам старец! Что вы хотите спросить? Разве не тем же и сегодня мы объясняем свои “несовершенства” — ох, не там живу, не с теми людьми водворилась, — как мадам Бовари из романа Флобера, которая считала, что где-то на земле есть специальные места, назначенные для произрастания счастья.
В-третьих, ропотливость от зависти. Крошка Доррит, героиня Диккенса, помещена в ужасающие обстоятельства: долговая тюрьма, где она родилась и где проводит день за днем возле старика-отца, капризного и жалкого позера, порочный бездельник брат, вымогающий заработанные ею гроши, легкомысленная сестра, вечный источник тревоги, и нищета, нищета, с неизбежными унижениями, с зависимостью от господ, не всегда честных и благородных. Однако добрая девушка встречает так много людей, нуждающихся в участии, и так радуется, когда удается облегчить чьи-то горести, что не успевает задуматься о несправедливости судьбы к ней самой. В том же романе молодая, красивая, образованная и свободная от попечений мисс Уэйд являет не редкий, особенно у женщин, пример чуть ли не наслаждения самоистязанием: природные преимущества — внешнюю привлекательность, способности, интеллект — она пускает в оборот как личный капитал, а сиротство и бедность служат перманентным поводом к ненависти; щедрые люди, готовые сострадать и помогать, встречают вместо благодарности ожесточенный отпор горделивой души, всюду подозревающей оскорбительную жалость, обидное снисхождение, демонстрацию превосходства — ведь они — не сироты, они — не бедные.
Терпение- не покорность, а победа!
Никогда не сравнивай себя с другими!— учил преп.Макарий Великий. Горбатая Юлия, обойденная замужеством, несчастная и озлобленная, молитвами святого старца и преданной кормилицы приходит от бунта к покаянному плачу, преображается в монахиню Кассиану и после пострига, неописуемо счастливая, произносит: “это для меня более желанно, чем быть повенчанной с царем”. Другой пример. Рыжеволосая и зеленоглазая красавица в начале семнадцатой своей весны однажды легла спать здоровой и веселой, а проснулась безпомощным мешком: внезапно отнялись руки и ноги. Никакое лечение не помогало, она неимоверно страдала от болей и не меньше мучилась душой: вопрос “за что?” день за днем подтачивал ее детскую веру в доброго и справедливого Бога. Годами ждала, что принесут чудодейственное средство, святыню или лекарство — и всё пройдет. Приспособилась передвигаться с костылями, закончила техникум, работала; однажды наступило исцеление — нет, не тела; однажды терзавший ее вопрос прозвучал по-другому: не “за что?”, а “зачем?” — и в сердце воцарилась радость. Теперь она старушка, в постриге, живет после смерти матери в семье сестры, где на нее не надышатся: дорожат успокоительной тишиной ее присутствия и считают ночную молитву матушки надежной гарантией общего благополучия. Покойная схимонахиня Феодосия, которая сорок лет из-за высохших ножек лежала, одного втайне ужаснувшегося посетителя пальчиком приблизила и на ушко ему шепнула: Миленький! Господь так утешает... веришь ли,
никогда я не пожалела о калечестве своем!
Главная же причина ропота, конечно, маловерие, сомнение в благости Божией, в мудрости Его Промысла. Философ и богослов А.Ф. Лосев (в постриге монах Андроник) резко пресекал совопросничество на эту тему: “Кто ты такой, чтоб судить Бога?! Ты дурак!”. Нелепо измерять счастье и несчастье, исходя из сиюминутных впечатлений, вкусов и претензий; коль уж называем себя христианами, примем неизбежные скорби как испытание нашей веры и верности, необходимое для приобретения духовного опыта, как проверку перед лицом боли, опасности и, когда-нибудь, смерти. В терпении мы усматриваем не тупую покорность, а, совсем наоборот, великую победу над “тварью дрожащей” в себе, и видим смелое дерзновение в отважном доверии к Божественному Промыслу. Чумазое дитя, как бы ни верещало и ни отбивалось, непременно должно быть и будет вымыто, а, повзрослев, всё поймет и постыдится своего неразумного сопротивления.
В послушницах М. С, как интеллигентка, тяготела к образованной монахине В., ей поверяла жалобы и недоумения насчет своего положения в монастыре и порядков, лишенных здравой логики. В. обычно не комментировала, лишь восклицала иногда:
— Неужели?.. Что ты говоришь?!.
Но однажды, в ответ на просьбу М. С. дать почитать что-нибудь полезное, насмерть ее сразила:
— Хорошо бы “Сказку о рыбаке и рыбке”...
Как часто мы склонны, заводя глаза к небу, жеманно “смиряться” и объяснять все неприятные происшествия, от поломки швейной машины до головной боли, Божи-им наказанием за грехи. Что, разве святые и праведные Его избранники непрерывно благоденствовали? Разве Господь наш обещал ученикам в земной их жизни что-нибудь кроме креста}
Скажи мне, Господи, путь.
Себя и свой жребий подарком Безценным Твоим сознавать...
(Борис Пастернак)
Нас не обошли.
Сотни ученых мужей с дотошностью, достойной лучшего применения, производили тщательнейшие измерения всех частей тела женщины, усиливаясь доказать, что она всего лишь недоразвитый мужчина и в силу этого дефекта, конечно, не способна достичь успеха ни в точных науках, ни в технике, ни в искусствах, — словом, ни в чем, что они ценят превыше всего, как блага цивилизации. Правда, один разумный человек — немецкий философ Рудольф Герман Лотце — догадался: “Едва ли, — сказал он, — существует что-либо такое, чего не мог бы понять женский ум; но есть очень много такого, чем женщин никогда нельзя заинтересовать ”.
“Я всегда подозревала, что быть мужчиной — это так скучно”, — произносит одна из очаровательных старушек из романов Агаты Кристи, и те из нас, кто несет бремя своего пола без отвращения, с ней согласятся. “Ева” значит “жизнь”, и дочери ее рождаются не для тленных пустяков; не отдавая себе в том отчета, они непостижимым образом на какой-то глубине знают с самого раннего возраста о своем предназначении рождать и охранять жизнь, как драгоценное Божие достояние, и ценят лишь те аспекты земного бытия, которые служат этой великой цели. Глупо, поддаваясь на дешевые провокации, подозревать, что при раздаче евангельских мин нас обошли. Просто Хозяин наделил нас специальными талантами, для особенного служения Ему.