Религиозные идеи и утопии в социологии
Сен-Симон, Конт, Анфантэн, Базар, мечтавшие в конце XIX в. о новой религии и научном познании общества, были не только социологами, но и священниками. Связь между социологами и священниками возникла в момент зарождения социологии, однако в современной, профессионально ориентированной науке она исчезла. А. Гоулднер с коллегами, опросив 6,5 тыс. членов Американской социологической ассоциации, выяснили, что 27,6% респондентов в то или иное время желали стать священниками1.
Многие пионеры американской социологии были священниками либо сыновьями священников. Первые президенты Американского социологического общества Ф. Гиддингс,У. Томас, Дж. Винсент родились в семье священников, а У. Самнер, А. Смолл, Ч. Уитерли, Лихтенбергер, Дж. Гиллин
1 Couldner A. The Coming Crisis of Western Sociology. N.Y., 1970. P. 24.
и Ч. Хендерсон начинали свою карьеру в качестве священников, а затем уже стали социологами. Е. Фарис даже служил миссионером. Анализ биографий, проведенный в 1927 г. Л. Бернгардом и П. Бэкером, показал, что из 260 обследованных социологов более 70 ранее являлись священниками либо закончили религиозную школу2.
Неудивительна поэтому фраза А. Смолла, высказанная им в минуты душевного подъема: «Со всей серьезностью и взвешивая каждое свое слово, заявляю, что социальная наука для меня — самое священное таинство, открывшееся мне». Евангелическая страсть и моралистическая риторика, в тона которых окрашивались произведения ранних американских социологов, объясняются их социальным происхождением и полученным образованием.
Не только американская, но и французская социология была тесно связана с пророчеством. Это документально засвидетельствовал Ф. Мануэль в книге «Пророки Парижа»3. Наука о «социальном человеке» родилась в узком кругу французских интеллектуалов-утопистов (Тюрго, Кондорсе, Сен-Симон, Фурье, Конт), которые, подобно античным философам-перипатетикам, создавали новые идеи в неформальном общении и дружеских беседах — в небольших кафе, домашних гостиных, на улице. Происходило это в конце XVIII — начале XIX вв.
Восхищенные техническими достижениями научного прогресса, они верили, что история складывается из человеческих поступков и движется энергией разума. Они верили, что социальный порядок можно изменить при помощи тех методов, которые использовались при свершении революции в физических науках. Люди все больше тянутся к знаниям, и это превращается в мощное социальное движение. Человечество движется от теологической фазы к позитивной через метафизическую. Социология становится царицей социальных наук.
По данным Ф. Мануэля, французские утописты разработали практическую программу позитивной научной религии. Первосвященнику, в роли которого мыслился Конт, подчинялись национальные пророки-социологи, реализующие идеалы переустройства общества на принципах гуманизма в каждой европейской стране. Им подчинялись низшие чины, выполнявшие работу на местах. Получалась сложная иерархическая система, подобная Римской католической церкви. Всего предполагалось подготовить 20 тыс. позитивистских священников (одного на 10 тыс. европейских семей). Соглашаясь с мнением Ф. Мануэля, Р. Фридрихе полагает, что в своих сочинениях Конт настойчиво проводит мысль о социологе как священнике. Но своей жизнью, практическими шагами он демонстрирует иной образ: социолога — как пророка4.
Не только Конт, но и другие утописты рассуждали подобным образом. Каждый из них видел себя мессией, который прибыл на землю, чтобы спасти людей. Сен-Симон воображал себя не кем иным, как перевоплотившимся Сократом, О. Конт предпочитал связывать свой образ с именем святого Павла5.
:г L. American trends //A history of sociological analysis. L., 1979. P. 287.
mel F.E. The Prophets of Paris. Harvard, 1962.
drichs R.E. A Sociology of Sociology. N.Y., 1970. P. 70.
. P. 71.
В отличие от немецких социологов, французские мыслители, пророчествовавшие по поводу социальной науки, не были академическими философами. Для них любое действие было связано не с практикой, ас теорией. Они были глубоко верующими людьми, знали, каким хотят видеть будущее устройство мира, и свои знания часто выражали в социальных манифестах. Подобно израильским мудрецам, они не были пророками в своем отечестве. Конта при жизни на родине не читали. Позитивизм получил признание в Англии благодаря проявленному к нему интересу со стороны Джона Стюарта Милля и Герберта Спенсера. Конта читали в конце XIX в. многие интеллектуалы в России. Позитивизм оказал особое влияние на М. Ковалевского. В Голландии, Италии, Швеции и США позитивизм поддерживала интеллигенция, создававшая небольшие кружки. Зато очень ограниченное влияние он оказал на Дюркгейма. Конта почитали в Латинской Америке — в Бразилии его считали официальным философом, а на изображенном на национальном флаге гербе красовался девиз Позитивистской Церкви Конта — «Порядок и Прогресс».
Образ социологии как символа веры и инструмента социальных реформ утвердился в США. По выражению пионера систематической социологии в Америке Лестера Уорда, истинным поводырем, Моисеем, выведшим людей из пустыни, явится наука. Действительным объектом науки служит то, что приносит благо человеку. Наука, не способная делать это, пусть даже поступающая так, как велит научный метод, нежизнеспособна.
![]() |
Л. Уорд, один из основателей американской социологии, целью своей жизни считал создание социологической системы, которая помогла бы человечеству достичь расцвета и благосостояния. Он писал, что предмет социологии — человеческие достижения. Они подразумевают не то, чем человек является, а то, что он делает. Достижение — это не структура, а функция. Анализируя учение Л. Уорда, необходимо отметить, что ему, быть может, как никому в мире, удалось органично соединить жесткий натурализм Спенсера с гуманистически, ценностно-ориентированной социологией. Получился оригинальный теоретический синтез, которого, пожалуй, не знала еще мировая социология.
Л. Уорд был ближе к О. Конту, чем к Г. Спенсеру, ближе к А. Смоллу, чем к У. Самнеру. Имея за плечами огромный практический опыт и хорошо зная оборотные стороны реальности, Л. Уорд оставался великим романтиком и идеалистом. Он верил в преобразующие возможности социологов, которые, по его убеждению, должны управлять государством на основе изучения социологических законов. Подобно Конту, он мечтал заменить политику социологией. Следует присоединиться к точке зрения М. Бурового, заметившего: «Ранняя американская социология, возникнув в конце XIX в., была движима контовским стремле-
1G7
нием развить науку об обществе, которая сделает политику ненужной. Это, например, было бы верно в отношении самого раннего курса по социологии — "Социологической динамики" Л. Уорда»6.
Американская социология в конце XIX в., как и французская социология в начале XIX в., начиналась с утопии и пророчества. Но если контовский утопизм был обращен к всемирной истории и социальному макрокосму, то уордовский утопизм — к обыкновенному человеку и социально-психологическому микрокосму. О. Конт — социальный аутсайдер, человек, стоящий вне академического мира и вне государственной деятельности, — остался социальным прожектером. Л. Уорд — социально ангажированный деятель, академический ученый, государственный муж, подвижник — вошел в историю как социальный реформатор.
Огромное место этика и религия занимали в жизни Уильяма Грехема Сам-нера(1840—1910), которого считают одним из основателей американской социологии. От своего отца — скромного, трудолюбивого эмигранта из Ланкашира, механика по специальности, протестанта по религиозным убеждениям — Самнер унаследовал такие ценности, как трудолюбие, бережливость, благоразумие и умеренность, и всю жизнь придерживался этих ценностей. Их он проповедовал в своих сочинениях. Им рано овладела страсть к чтению — уже в 13 лет он прочитал «Иллюстрации к политической экономии» Г. Мартина, сочинения Д. Рикардо и Т. Мальтуса. Позже У. Самнер скажет о себе: «Основные идеи о труде, капитале, деньгах и торговле сформировались в подростковом возрасте». Не меньшее влияние на него оказали идеи Дарвина о борьбе за существование и выживание сильнейшего. Уже став епископальным ректором в Йельском колледже, У. Самнер, оставаясь верующим человеком, не отказался от концепции свободы предпринимательства и социального дарвинизма.
У. Самнер часто выступал в ведущих газетах, борясь с протекционизмом, защищая свободную торговлю, предупреждая о грядущей угрозе империализма. Деятели республиканской партии добивались его отставки, но безуспешно. До конца жизни в нем видели радикального апостола дарвинизма.
Самнер и не скрывал, что историей правит борьба за выживание: между собой борются индивиды, классы, группы. Законы борьбы за существование объективны, они не могут устанавливаться или отменяться человеком. Так же объективны экономические законы. Экономические силы создают и разрушают социальные институты. Они воздействуют на человеческие интересы, а через них — на человеческую природу. В обществе, как и в природе, царит хрупкое равновесие, установленное борьбой за существование. Реформы, проводимые государством, способны только нарушить его и ничего не исправить в обществе.
Кому призваны помочь реформы? — задается вопросом У. Самнер и отвечает: тем, кого считают «слабыми». Но, во-первых, искусственно защищать тех, кто не выдерживает конкурентной гонки, — значит нарушать естественный закон борьбы за существование, который сохраняет обществу самых сильных и наиболее приспособленных. Во-вторых, нет точных определений того, кого считать «слабым», а кого «сильным». Существуют трудолюбивые
юй М. Развитие американской социологии: дилеммы институционализации и профессиона-ии // Рубеж: Альманах социальных исследований. 1991. № 1. С. 75.
и ленивые, бережливые и транжиры, занятые и безработные. Если нам не нравится дарвиновский закон выживания наиболее приспособленных индивидов, говорит У. Самнер, то останется лишь одно выживание наименее приспособленных.
Естественный отбор выносит на поверхность не только самых сильных, но и, будем объективны, самых достойных. Те, которые выигрывают в жизненной схватке, делают карьеру, добиваются успеха, пользуются всеобщим уважением, если, конечно, не нарушают протестантской этики. Проигравшие — ленивые и неумеренные — опускаются на социальное дно. Общественное неравенство отражает нормальное положение дел. Более того, оно справедливо и естественно. Не можем же мы сказать, что выживание сильнейших и гибель слабейших в стае волков или павианов несправедливы. Так же надо судить и человеческое общество. Борьба и выживание сильнейших — условие прогресса человеческой цивилизации.
Жесткий дарвинизм У. Самнера имел политическую подоплеку. Идеологически он склонялся к консерватизму. Капитализм хорош потому, что основывается на выживании сильнейших. Они составляют класс зажиточных и богатых граждан. Слабые и ленивые занимают нижнюю ступеньку социальной пирамиды. Эволюционная модель общества использовалась У. Сам-нером для оправдания существующей классовой системы. Согласно его воззрениям, на вершине пирамиды оказываются самые способные и полезные для общества социальные группы. Менять что-либо в такой системе столь же вредно, сколько и бесполезно. Сознательное вмешательство, особенно государственное, способно только нарушить естественный ход событий. Социальные реформы не улучшают, а ухудшают ситуацию, неумело < коррек-
Врезка
Н. Кауппи
Социолог как моралист
До 90-х гг. Бурдье держался поодаль от политики, но с 1995 г. он активно защищает обездоленные группы французского общества, тем самым присоединившись к французской традиции политической активности интеллектуалов. В 1995 г. на Лионском вокзале в Париже Бурдье стоял позади цепочки безработных железнодорожников. В том же году группа интеллектуалов, возглавляемая Бурдье, подписала призыв к солидарности с Декабрьским Движением, созданным, чтобы защитить работников коммунальных служб, которым грозили массовые увольнения и сокращение финансирования. На следующий год он атаковал СМИ в своей маленькой книжке «О телевидении». Свою последующую работу «Акты сопротивления» он посвятил разоблачению мифа о триумфе неолиберальной экономической доктрины. Иконоборческий дух Бурдье уходит корнями в его же теорию, где опасность и необходимость безотлагательных действий ока-
зываются сильнее здравого смысла и осмотрительности, где рисуется апокалиптическая картина неизбывного гнета, который является необходимым условием существования интеллектуалов как героев и освободителей. Однако в противоположность таким фигурам, как Золя и Сартр, Бурдье в качестве профессора College de France явственно совмещает научную легитимность с более традиционной ролью пророка, вмешивающегося в политику. Многие из его политических выступлений имеют отношение к различным социальным проблемам, в которых он компетентен как социолог. Но в отличие от интеллектуалов типа Пьера Видаля-Наке, которые специализируются на конкретных вопросах и пунктуально выступают по их поводу, Бурдье ближе к сартровс-кому типу «интеллектуала-на-все-руки». Как и его предшественники — Золя, Сартр и Фуко, — Бурдье смешивает в своем дискурсе популистские и интеллектуальные воззрения на политику. С одной стороны, Бурдье, выступая как представитель элиты, клеймит серость политики, масс-медиа и своих оппонентов-интеллектуалов; с другой стороны, он считает поли-
тируя» природу. Таким образом, священник А. Смолл и публицист У. Сам-нер оказались по разные стороны баррикады.
А. Смолл (1854—1926) происходил из семьи священника, поэтому получил основательное образование в области теологии. Его жизненный уклад и характер вполне способствовали разделяемым им христианским ценностям братской любви. Видимо, он ощущал себя в жизни скорее подвижником, нежели теоретиком или эмпириком. Научную кафедру он превращал в трибуну, с которой проповедовал окрашенное в религиозные тона социологическое учение о человеческих интересах.
Он не создал оригинальной и плодотворной теории. По всей видимости, А. Смолл к этому и не стремился. Его притягивала практическая деятельность. Социологию он ценил скорее как инструмент улучшения общества и оптимальную основу для развития социального планирования. А. Смолл считал, что социология должна давать практические рекомендации для проведения социальных реформ, которые призваны улучшать деятельность социальных институтов.
Жизнь современного идола интеллектуальной социологии Пьера Бурдье (1930—2002) — это попытка соединить карьеру ученого-социолога и интеллектуала-практика. В мае 1968 г. Бурдье поддержал студентов и с тех пор постоянно критиковал то европейский истеблишмент и политические власти, то европейских интеллектуалов, возомнивших себя небожителями. На президентских выборах 1981 г. он поддержал комического актера Колюша, который позиционировал себя как народный противовес партиям истеблишмента и таким кандидатам, как Франсуа Миттеран и Валери Жискар д'Эс-тен. В 80-е гг. Бурдье был близок к независимым левым в лице Объединенной социалистической партии Мишеля Рокара. В середине 90-х гг. Бурдье прослыл пламенным защитником безработных. Он выходил вместе с ними на парижские улицы, а в прессе, активно разоблачая экономические докт-
з мошенниками, сидящими на шее у про-) народа. Подобно Золя, публично атако-1ему Феликса Фора, Бурдье бросил вызов у Титмейеру, главе Центрального банка
1ЭНИИ.
гегия Бурдье повторяет выбор, сделанный 1я, и Сартром: интеллектуалу никак не сле-участвовать в политической деятельности з демократические или партийные полити-
че механизмы. Левые политики именуют ье противником демократии, а правые уп-от в том, что Бурдье воскрешает традицию 1лектуала-бунтаря. Подобно Сартру, Бур-читает людей, стоящих у власти, мерзав-(«salauds»). В конце 1998 г. дело шло к
тому, что Бурдье мог возглавить протестный список на предстоящих (июньских 1999 года) выборах в Европарламент, как это сделали Бер-нар-Анри Леви и Леон Шварценберг в 1994 г. Особенно всполошились социалисты и коммунисты. За счет этой все возраставшей публичности Бурдье превратился во «французского интеллектуала номер один». Неудивительно, что пресса уже пишет о «деле Бурдье» по аналогии с делом Дрейфуса.
Как и Сартр, Бурдье занялся издательской деятельностью: в 1965 г. он основал книжную серию «Здравый смысл» («Le sens commun») в издательстве «Editions de Minuit», в 1975 г. — журнал по социальным наукам «Actes de la recherche en sciences sociales» (где стал главным редактором), а затем — общеевропейское книжное обозрение «Liber», выходящее на нескольких европейских языках. В 1996 г. Бурдье создал на базе своей кафедры в College de France новое издательское предприятие «Liber / Raisons d'agir». В серии «Raisons d'agir» («Поводы к действию») он выпускает 30-франковые брошюры, посвя-
рины неолиберализма, разрабатывал стратегию сопротивления господству монополий и глобализации.
П. Бурдье полагал, что социология — и в теории, и на практике — должна защищать демократические идеалы, а еще более конкретно — отстаивать республиканские ценности. Основная задача социолога — научное исследование феномена социального неравенства, а задача интеллектуала — символическая борьба за справедливость и равенство. Цель предложенной Бурдье социологической программы — построение справедливого, основанного на республиканских ценностях общества. Подобно Платону, Бурдье увязывает общечеловеческий этический проект — создание справедливого общества — с проектом научным, т.е. с поиском истины. Социолог не может стоять вне определенной системы ценностей. От его нравственной позиции зависит то, каких научных успехов он добьется и какое влияние на общество сможет оказать. Сам Бурдье занимал активную жизненную позицию, будучи ученым, политическим активистом, издателем и редактором. Исследователь его творчества Н. Кауппи так написал о нем:
«В середине 90-х Бурдье стал пламенным защитником безработных и вышел вместе с ними на парижские улицы; также он принялся разоблачать экономические доктрины неолиберализма; короче, он сделался сартровским интеллектуалом в полном смысле этого термина. Большинство наблюдателей сочло, что этот прыжок из библиотеки на улицу разорвал биографию Бурдье надвое: на карьеру ученого-социолога и на жизнь активиста-общественника. Стержнем общественной деятельности Бурдье стали моральный пафос и идеалы, отсутствующие, как принято считать, в его научных трудах. И верно: согласно его теории, сопротивляясь власти господствующих классов, мы скорее воспроизводим, чем подрываем это господство — то есть Бурдье-теоретик смотрит на социальную реальность весьма пессимистично. Напротив, в своей деятельности интеллектуала-практика Бурдье наглядно доказал эффек-
щенные таким злободневным проблемам, как коммунальные службы, масс-медиа и нашествие неолибералов. Также Бурдье стал одним из основателей Парламента интеллектуалов. В отличие от Золя и Сартра, в лице Бурдье мифическая фигура интеллектуала-одиночки трансформировалась в фигуру интеллектуала-менеджера, который правит не только научной империей (College de France, а также Ecole des hautes Otudes en sciences sociales — Высшая школа социальных исследований), но еще и издательской. Сегодня это целая интеллектуальная сеть, включающая в себя и такие популярные издания, как еженедельный телегид «TOIOrama», молодежное приложение к газете «Le Monde» — «Les inrockuptibles», а также влиятельный еженедельник «Le Monde diplomatique», выходящий на английском, испанском и других европейских языках. В эту сеть входит и такая общественная организация, как АТТАС («Association pour la taxation des tran-sactions financieres pour I'aide aux citoyens» — «Ассоциа-
ция за налогообложение финансовых операций в помощь гражданам»), объединяющая журналистов «Le Monde diplomatique», которые добиваются принятия «тобеновского» налога на перемещения капитала. «Сеть» Бурдье не ограничивается пределами Франции. В масштабе Европы Бурдье открыто выступает как вождь интеллектуалов, которые, как все яснее становится в наши дни, образуют единое международное и междисциплинарное сообщество. Символическая власть больше не сводится к личной харизме; теперь она скорее означает способность мобилизовать индивидов, превратить их в гибкую, расширяющуюся сеть агентов, основными узлами которой являются институты, ассоциации и издания, пропагандирующие близкое Бурдье мировоззрение.
Источник: Кауппи Н. Социолог как моралист: «практика теории» у Пьера Бурдье и французская интеллектуальная традиция // http:// scripts.online.ru/magazine/nlo/n45/kauppi.htm
тивность своих стратегий сопротивления господству и глобализации. Однако это отделение созерцания от действия, теории — от практики, критики власти интеллектуалов — от пользования ею в жизни слишком безупречно-красиво, чтобы быть правдой. Вместо того чтобы акцентировать полярность этих противоположностей, я хотел бы высказать предположение, что два Бурдье — молодой и старый — имеют одно связующее звено, и это звено — этика. Этика всегда присутствовала в работах Бурдье при всей их научности. Республиканские ценности позволили Бурдье перейти от теории практики к практике теории, обнажив при этом противоречия и амбивалентность как его научной работы, так и его деятельности в качестве политического активиста. Без этикиЧео-рия не может стать практикой. Без этики научная легитимность не может быть использована в качестве символической власти»7.
По мнению Н. Кауппи, и для Франции, и для Европы, и для США Бурдье сегодня — не просто ученый, добившийся больших успехов, но фигура большего масштаба. Во французской прессе он предстает как опасный человек, один из тех, кому хватает духа взять огонь на себя, когда встает вопрос о власти интеллектуалов. В этом смысле публичный имидж Бурдье во Франции воспроизводит черты французского героического интеллектуала, романтика, в одиночку противостоящего коллективным предрассудкам и иллюзиям. Он один достаточно храбр, чтобы пролить свет на реальное положение дел. Он совмещает в себе радикального политического активиста и ученого, развенчивающего мифы8.