Пещеры треврицента у фонтан ля сальвеш 6 страница
Я видел, что жена упоена была кровию святых и кровию свидетелей Иисусовых…
И сказал мне Ангел: жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями».
Откровения Иоанна Богослова 17:3 и далее, 18{123}.
Вечером на Вознесение 1242 г. весь мир ужаснулся от известия об убийстве одиннадцати инквизиторов в городке, расположенном неподалеку от Тулузы.
Неприязненное и ожесточенное отношение населения к официальной церковной власти уже давно достигло своей кульминации. Еще в 1233 г. горожане Кордеса убили двух доминиканцев. Годом позже в Альби разразилось восстание, после того как инквизитор Арнольд Каталанский приказал выкопать останки человека, которого он при жизни обвинил в ереси. Когда подручные инквизитора решились выполнить свою грязную работу, он тоже прибыл на кладбище и собственноручно вынул первую лопату земли, начав тем самым эксгумацию. Возмущенное население Альби набросилось на инквизитора с криками: «Убейте его, у такого нет права жить!»
В том же году нашла выход и ненависть населения Тулузы. Повод был таким. Епископ и монахи-доминиканцы торжественно праздновали канонизацию святого Доминика. Когда епископ покинул церковь, чтобы принять участие в праздничном пире в трапезной Доминиканского монастыря, ему доложили, что одна женщина должна прямо сейчас пройти обряд «крещения духом» (consolamentum). Епископ, в сопровождении настоятеля Доминиканского монастыря и нескольких монахов, тотчас отправился в дом еретички. Умирающей женщине ее друзья только успели шепнуть: «Пришел епископ!» Поняв так, что пришел еретический «епископ», больная недвусмысленно дала понять князю Церкви, что она еретичка и ею желает оставаться. Тогда епископ приказал отнести умирающую прямо в ее кровати на городскую площадь и там сжечь. После этого он вместе с настоятелем и монахами вернулся к прерванной трапезе.
В начале 1242 г. суд инквизиции пожаловал в Авиньон, повергнув в ужас жителей целой области и порядком поубавив численность ее населения. Эта высокая священная судебная палата состояла из двух инквизиторов, двух доминиканских монахов, одного францисканца, одного приора-бенедиктинца, одного архидиакона (который прежде был трубадуром и из поэзии которого до нас дошла только одна песня, да и та непристойная), одного помощника, нотариуса и двух судебных приставов. Когда о приближении инквизиторов доложили городскому главе графу Раймону д’Альсар, он послал гонцов в Монсегюр, чтобы попросить о помощи сыновей Белиссены. Получив известие, отряд рыцарей и вооруженных всадников под предводительством Пьера-Рожера де Мирпуа покинул крепость еретиков и спрятался в лесу неподалеку от Авиньона, ожидая наступления ночи.
Инквизиторы воспользовались гостеприимством самого Раймона д’Альсара, племянника правящего графа Тулузского. На следующее утро они собирались вершить свой страшный суд над смертельно перепуганными жителями Авиньона.
Поздно вечером двенадцать вооруженных до зубов всадников из Монсегюра покинули свое лесное убежище и подкрались к самым воротам замка. Один из них смог разобрать слова:
«Сейчас мы выпьем…»
«Сейчас отправимся спать, нет, сначала запрем покрепче двери!»
Инквизиторы остались на ночь в большом зале замка и забаррикадировались там, как будто почуяли грозящую им опасность. Рыцари Монсегюра, к которым присоединились граф д’Альсар, двадцать пять жителей города и один наемник, состоявший на службе у инквизиторов, не собирались медлить. Не долго думая они взломали двери, ворвались в зал и убили инквизиторов и иже с ними.
Возвращаясь обратно в Монсегюр, убийцы остановились в крепости Сен-Феликс, у одного католического священника, который и узнал об их кровавом деле. Когда весть об убийстве инквизиторов достигла Рима, коллегия кардиналов объявила, что убитые приняли мученическую смерть за дело, Христа. В 1866 г. папа Пий IX канонизировал их, поскольку их святость была подтверждена множеством произошедших с тех пор чудесных знамений.
Вершина Монсегюра во время крестового похода была пристанищем последним свободным рыцарям, дамам, воспетым трубадурами, и немногим избежавшим смерти на костре катарам. Почти сорок лет неприступная пиренейская скала, увенчанная «храмом высочайшей любви», сопротивлялась свирепым французским захватчикам и католическим пилигримам. После того как в 1209 г. Ги, брат Симона де Монфора, собрался уничтожить священную крепость, он вынужден был повернуть назад, посчитав высокие горы неприступными. Позднее Раймон VII, граф Тулузский, вынужденный поклясться в Соборе Парижской Богоматери, что уничтожит это гнездо ереси, приступил к осаде Монсегюра. Однако ему вовсе не хотелось передать в руки врага последний оплот свободы своей романской родины. Он даже позволил своим военачальникам приходить в крепость, чтобы прививать «осажденным» хорошие манеры.
Неоскверненная и свободная, романская священная крепость все еще возвышалась над провансальской равниной, где победоносные воины крестового похода пели на пепелищах городов свое «veni creator spiritus» и где равнинные крестьяне начинали говорить на языке новых властителей этих мест: вместо langue d’oc — langue d’oil. И только на Монсегюре и на подконтрольной ему территории Табора еще жили последние носители культуры, предками которых были эллины, иберы и кельты. Ставшие бельмом в глазу христианского западного мира, защитники последнего оплота катаризма были приговорены этим миром к смерти.
С давних пор великолепные крепостные скалы Монсегюра овевают мифы и сказания, складывавшиеся в Таборе еще с доисторических времен. Согласно романской традиции, крепость была построена «сыновьями Гериона», чьи стада похитил Геракл{124}, прежде чем он добрался до садов Гесперид и до Аида. В саду Гесперид любимец богов похитил золотые яблоки-звезды, сверкающие среди листьев Древа жизни рядом с Чашей возрождения. В Аиде солнцеподобный Алкид усмирил и победил стража ада Цербера, поскольку ни смерть, ни ад не вызывали ужаса у этих «первовождей». Действительно ли Геракл послал сыновьям Гериона (которых романы считали своими иберскими предками) первую радостную весть о том, что смерть не ужасна и что ад ничуть не больший кошмар, чем земная жизнь? -
Когда опальные рыцари и «чистые» смотрели с высот Монсегюра на море, которое часто можно разглядеть сквозь дымку, поднимающуюся над равниной, они могли вспоминать о визите Геракла в ад, поскольку там, у «Бебрикского моря», расположен мыс Сар СегЬеге. В Монсегюре собрались рыцари, дамы, трубадуры, катарки и катары, среди которых можно было заметить и тех героев или дам, которые встречались в изящном романском мире возвышенной любви. Когда все они взирали на восток, в строну моря, то видели Порт-Вендрес, гавань Венеры, к которой когда-то причаливал «Арго» — корабль аргонавтов, одним из героев команды которого был Геракл.
Но Венера — не Артемида, а Секс — не Эрос. И не Венера, невидимая, восседала на троне над романами, а Артемида — высшая целомудренная любовь, делавшая плохих хорошими, а хороших — еще лучше. Монсегюр не был греховной горой, где пребывала «Венера в Граале». Это была романская гора Утешителя, Высшей Любви. Принявшие «крещение духом» сделали первый шаг на пути в светлую страну душ. Они уже умерли для земного мира, в котором они видели воплощение ада. Ведь повсюду пылали костры инквизиции. «Поцелуя Бога» ожидали еретики Монсегюра, который мог еще видеть солнце как последнее святилище еретиков. Монсегюр и его «чистые» были просто обязаны получить поцелуй Бога.
Ты, Мунсальвеш, лишь цель печали,
Жаль, никогда тебя не утешали!
Вольфрам фон Эшенбах
Эсклармонда де Фуа и Гильаберт из Кастра мертвы. Когда точно они умерли — нам неизвестно. Но падения Монсегюра они уже не видели. Пастух, рассказавший мне на Пути катаров легенду о Монсегюре, Эсклармонде, ратях Люцифера и Граале, также знал, что «великая Эсклармонда» (как ее и теперь называют в горах Табора) не сгорела на костре. Была и другая Эсклармонда: дочь хозяина замка Рамона Перелья, одна из дочерей Белиссены. Она спасла романского Мани, когда римско-католические полчища, направленные на уничтожение еретической крепости, начали подниматься с равнины вверх, на Монсегюр.
После смерти инквизиторов при Авиньоне, Гуго д’Арсис, сенешаль Каркассона, Петр Амелий, архиепископ Нар-бонны и Дюран, епископ Альби, приняли решение навсегда избавиться от этой пиренейской крепости, которая в руках отчаявшихся представляла опасность для нового государственного порядка и для истинной веры. Для того чтобы начать крестовый поход против Монсегюра, они организовали «вооруженное братство». Это братство было снабжено оружием и оснащено в расчете на многолетнюю осаду.
Но и еретики не бездействовали. В крепость, над которой нависла опасность, шли рыцари и трубадуры из всех романских земель. С согласия графа Тулузского байи Бертран Рока послал в крепость строителя военных машин Бертрана Бакалера, который к началу крестового похода успел укрепить стены Монсегюра. Повсюду проходили сборы денег, съестных припасов и вооружения. Многие «совершенные» отправлялись в горы, чтобы своими проповедями укреплять дух осажденных и поставить свое священное искусство на службу защитников крепости.
Осада началась весной 1243 г. Лагерь католической армии был разбит на одной из сторон возвышенности, к западу от скал, на которых стоит крепость. Это место и сегодня называется Campis (лагерь). Осаждавшие окружили всю вершину горы. Никто не должен был подниматься в крепость и никто не должен был ее покидать. И все же представляется вполне вероятным, что окруженные могли поддерживать связь со своими друзьями на равнине. Некоторые историки считают, что в пользу этого свидетельствуют протяженные подземные ходы — вероятно, пещеры естественного происхождения. Как бы то ни было, но точно известно, что однажды Эсклармонде д’Айон, племяннице Эсклармонды де Фуа, удалось направить в крепость одного каталонского идальго с деньгами и солдатами. В другой раз сыну трубадура Пейре Видаля удалось передать осажденным сообщение от графа Тулузского. Граф велел передать осажденным, что вскоре к ним на помощь придет император Фридрих Второй: «Продержитесь еще семь дней!..»
Когда сын Пейре Видаля приблизился к Монсегюру, он увидел таинственного всадника в пурпурном плаще и перчатках цвета сапфира. Но он ошибся, приняв это видение за хорошее предзнаменование. В первом же бою, когда он сражался вместе с ободренными его посланием опальными защитниками крепости, смерть нашла его.
Обещанная помощь императора Фридриха Второго уже не понадобилась. В ночь на первое марта 1244 г., будто бы в Вербное воскресенье, католикам удалось достигнуть вершины. Хорошо знакомые с горными условиями крестоносцы узнали от предателей-пастухов, какая из троп ведет вверх до самой крепости, и по ней, минуя ущелье Лассе, поднялись До самых передовых укреплений. Они шли ночью, чтобы не видеть большой высоты и от головокружения не свалиться вниз. Стража была задушена, а в лагерь был передан условный сигнал, что дело завершилось успехом. Часом позже крепость была окружена плотным кольцом.
Осажденные капитулировали. Чтобы избежать бессмысленного кровопролития, оба кастеляна, Рамон Перелья и Пьер-Рожер де Мирпуа обещали, что в предрассветных сумерках передадут крепость в руки архиепископа, а также выдадут ему всех катаров, с условием, что жизнь всех рыцарей будет сохранена. Петр Амелий заявил, что согласен с этими условиями.
Многие рыцари перед капитуляцией пожелали пройти обряд «крещения духом» и быть принятыми в общину Церкви Любви, хотя и знали о том, какая участь их ожидает. Этот обряд исполнили седой архиепископ еретиков Бертран Эн Марти, последователь Гильаберта из Кастра. Никто не помышлял о бегстве, никто не стремился избежать страданий, как будто каждый в отдельности хотел дать миру пример того, как надо умирать за свою родину и за свою веру. Часто, порицая доктрину катаров, ее сравнивают с пессимизмом Шопенгауэра и Ницше. Но тогда это совсем особый пессимизм, сочетающийся с таким мужеством, который в истории человечества был присущ еще только героизму раннехристианских мучеников. Катаризм был не менее пессимистичен, чем раннее христианство, с которого он во многом брал пример.
С рассветом крепость была сдана вооруженному братству. Архиепископ Нарбонны потребовал, чтобы «совершенные» отреклись от своей веры. 205 мужчин и женщин — в том числе Бертран Эн Марти и Эсклармонда Перелья — предпочли смерть на костре. По приказу Петра Амелия, сожжение состоялось тут же, в поле, которое и по сей день называют Camp des cremats, — «поле костров».
Рыцарей, закованных в цепи, доставили в Каркассон, где они были заточены в подземелье той же башни, где тридцатью годами раньше был отравлен Раймон-Рожер, Тренкавель Каркассонский и в муках погиб Рамон Термский. Лишь спустя несколько десятилетий последние из выживших были освобождены из своей темницы в инквизиторской башне францисканским монахом Бернаром Делисьё.
И только Пьер-Рожер де Мирпуа смог в сопровождении своего инженера и своего врача беспрепятственно покинуть крепость и даже забрать с собой все находящееся там золото и серебро. Он отправился в Солт к Эсклармонде д’Айон, племяннице великой Эсклармонды, а оттуда — в крепость Монгайяр в Корбьерене, где и умер в преклонном возрасте. До самой смерти он тайно возглавлял опальное романское рыцарство, которое было вынуждено найти в пещерах Орнольяка последнее убежище, а затем и смерть.
В ночь падения Монсегюра на заснеженной вершине Бидорты был зажжен огонь. Но это был не костер инквизиции, а символ торжества. Четверо катаров, из которых история сохранила для нас имена троих (Амиэль Айкар, Пуатевин и Гуго), дали знать остававшимся в Монсегюре и готовившим себя к смерти «совершенным», что Мани спасен.
Из сохранившихся документов Каркассонской инквизиции следует, что эти четверо «чистых», одетые в теплые шерстяные накидки, спустились по канату с вершины Пог в ущелье Лассе, чтобы передать сокровища сыну Белиссены Пон-Арнауд из Кастеллум Вердунум в Сабарте…
«Сокровища» еретиков? Но ведь Пьер-Рожер де Мирпуа получил разрешение вывезти все золото и серебро из взятой крепости. Поэтому наверняка четверка отважных катаров спасала в пещерах Сабарте не золото и серебро, принадлежавшие дому из Кастеллум Вердунум.
Амиэль Айкар, Пуатевин, Гуго и четвертый катар, имя которого осталось нам неизвестным, были потомками кельтиберских мудрецов, которые когда-то утопили в одном из озер Табора дельфийские сокровища. И они были катарами, которые предпочли бы сгореть на костре вместе со своими братьями на Camp des cremats, чтобы начать оттуда свое путешествие к звездам. Когда они проходили по Пути катаров, через «Волшебную долину»{125} и мимо озера друидов, а затем поднимались по крутой, обрывистой тропе к вершине Табора Бидорте, когда они видели на севере костры инквизиции в Монсегюре, они спасали не золото и серебро. Они спасали «мечту о рае»!
Инквизиторы полностью отдавали себе отчет, в какой степени катарские святыни можно считать «сокровищами еретиков» и почему необходимо было сжечь все, что могло передать их знания потомкам. И они сжигали всех и все… в том числе и книги, которые обычно живут дольше, чем люди.
Крестьяне небольшого селения Монсегюр, которое, подобно пчелиному гнезду, нависало над ущельем Лассе у подножия скал, увенчанных непокорной крепостью, рассказывают, что в Вербное воскресенье, как раз в то время, когда священник служит мессу, Табор открывается в укромном месте, спрятанном в густом лесу. Как раз там и спрятаны сокровища еретиков. Горе тому, кто не покинет недра горы раньше, чем священник пропоет заключительные слова «ite missa est». В это время гора захлопывается, и искателю сокровищ приходит конец: его кусают змеи, стерегущие клад…
Крестьяне Табора не забыли об этом «кладе», который можно найти только тогда, когда все остальные люди находятся в церкви. Инквизиция, как бы сильна и беспощадна она ни была, не смогла вытравить воспоминания о том, чему свидетелями были эти горы 700 лет назад.
Так Грааль, он же романский Мани, был спасен и спрятан в пещерах Орнольяка. Здесь нет зеленой листвы деревьев, не цветут цветы, по утрам, свежим от росы, не поют соловьи, нет рыб, спешащих спрятаться в глубину от лучей солнца. В стенах пещер царят только ночь и смерть. И прежде чем отправиться в свое путешествие в светлую страну душ, последние священники Церкви Любви, последние «чистые» вынуждены были отправиться в ад, каковым была жестокая реальность этой жизни. В пещерах Сабарте катаров часто охватывала тоска по звездам. Возможно, это была и одна из форм самопожертвования, проявлявшаяся в том, что светлыми лунными ночами они поднимались к Монсегюру. Ведь чтобы приблизиться к звездам, нужно умереть, а в Монсегюре их ожидала верная смерть. Новый комендант крепости Ги де Левис, друг и соратник Симона де Монфора, приказал выставить в развалинах еретической крепости специальную стражу и завести свору гончих собак, специально обученных разыскивать еретиков{126}.
Светлыми лунными ночами худые и бледные «чистые», преисполненные гордости и храня молчание, пробирались через лес Серралунги, поднимаясь все выше, пока крики прятавшихся в пещерах сов не заглушало завывание ветра, звучащего в ущельях Табора подобно гигантской эоловой арфе. Время от времени они снимали свои тиары на освещенных лунным светом полянах, доставали хранимые на груди кожаные свитки — Евангелие младшего апостола, любимого ученика Господа, целовали пергамент, преклоняли колена, обращали свой лик к луне и молились: «…и дай нам хлеб наш небесный… и избавь нас от греха…»
Затем они продолжали свой путь к смерти. Когда собаки с пеной у рта бросались на них, когда палачи хватали их и избивали, их взоры были направлены вверх, к Монсегюру, и еще выше — к звездам, где должны были встретиться со своими братьями. И после этого они тоже шли на костер.
После падения Монсегюра убежищем оставшимся опальным и преследуемым катарам, которых называли файдитами{127}, были только леса и пещеры. Недра гор и непроходимые заросли колючих кустарников служили им надежным убежищем. Чтобы добраться до них, инквизиторы сделали попытку извести густые заросли ежевики и утесника. Эту работу они поручили небезызвестному Бернгарду, по прозвищу Espinasser, что значит «рубщик кустарника». Но, согласно преданию, он нашел свою смерть на виселице…
Чтобы легче было находить еретиков в их убежищах, доминиканцы специально натаскивали на них гончих собак. Файдитов травили в их родных горах как диких зверей, так что им оставалось либо бежать на чужбину, либо, если они желали умереть дома, — оставаться за прочными стенами пещер.
Последовательность катаров в их поступках была на границе человеческих возможностей. Они видели, как гибнет их родина, и все равно не брались за меч. Смерть ожидала их на кострах или в murus strictus. Но вместо того чтобы отречься от своей всем миром презираемой веры в Параклета, они с полным душевным спокойствием обрекали себя на ужасный конец. Однако для этого они должны были быть абсолютно уверены, что их желание попасть в рай будет исполнено.
Вместе с катарами ожидали своего последнего часа и последние романские рыцари, не желавшие признать главенство Франции. И они, оказавшись за прочными стенами пещерных крепостей, также не верили в спасение. Но все же они тоже боролись до последнего вздоха.
Двенадцатого октября 1303 г. умер папа Бонифаций VIII. В своей булле «Unam sanctam» он объявил наместника святого Петра на земле обладателем высшей духовной и светской власти, которому должны быть покорны все человеческие существа, наделенные духовным началом. В лице Филиппа Красивого этот папа нажил себе непримиримого врага, после того как в двух других своих буллах запретил обложение налогами французского клира и объявил о присвоении самому себе высшей судейской власти, превышающей власть короля. Филипп же привык действовать путем конфискаций, вымогательств и шантажа по отношению к церковным сановникам, желая улучшить свое сложное финансовое положение. И поскольку этот способ оказался для него запрещенным, его ненависть к папе не знала границ. После смерти папы он, с помощью выбранного по его приказу папы Климентия V и при поддержке инквизиции, делал все возможное для того, чтобы обвинить умершего в ереси.
Ему также удалось найти множество свидетелей, бывших в большинстве своем уважаемыми служителями Церкви, которые показали под присягой, что покойный папа не верил ни в бессмертие души, ни человеческую природу Христа и что он предавался постыдным, противоестественным порокам. Уже только части этих показаний было достаточно, чтобы предать смерти на костре любого обычного обвиняемого. Но в этом единственном случае инквизиция проявила «милосердие». Она оставила папу покоиться с миром.
До своего избрания папой Климентий V был епископом Комменжа и архиепископом Бордо. Поскольку он был избран в Лионе по приказу французского короля, он пошел навстречу просьбе Филиппа остаться во Франции. И он никогда ни ступал на итальянскую землю. При нем началось так называемое «вавилонское пленение пап» в Авиньоне, при нем был уничтожен орден гордых тамплиеров, один из основателей которого якобы был катаром, погубленным одним дворянином и одним горожанином из Безьер, выдавшими его королю Филиппу, жадному до сокровищ тамплиеров. Тамплиеры, будучи богаче и сильнее, чем император и короли вместе взятые, вынуждены были наблюдать, как недоброй ночью 13 октября 1307 г. был повержен огромный храм их ордена, в котором, что и вменялось им в вину, вместо распятия они молились сатанинской голове Бафомета. Возможно, некоторые из них также нашли убежище в Пиренейских пещерах. Многое говорит о том, что там наряду с черными одеждами и желтыми крестами катаров встречались и белые мантии тамплиеров с восьмиконечными кроваво-красными крестами. Все вместе они позднее пропали в темноте пещер Сабарте. Но пещерные крепости Буан и Орнольяк до сих пор не открыли полностью свою тайну.
На одной из каменных плит укрепленной церкви тамплиеров в Люз-Сен-Савер (расположенной в том месте у Гаварни, где начинаются предгорья Пиренеев) записана такая легенда. В крипте захоронены черепа девятерых тамплиеров, и каждый год, ночью 13 октября, в церкви раздается голос, напоминающий дуновение ветра: «Пришел ли час освобождения священной могилы?» В ответ девять черепов шепчут; «Еще нет…»
Магистр ордена тамплиеров Жак де Молэ вместе с несколькими рыцарями был сожжен 11 марта 1314 г. на одном из парижских островов Сены, по приказу Филиппа. Перед смертью тот воскликнул: «Папа Климент, ты несправедливый судья и через сорок дней предстанешь перед высшим судом Бога. И ты, Филипп, несправедливый король, будешь там через год!..» Через сорок дней Климент V умер. Еще через восемь месяцев король Филипп Красивый также был мертв.
Вплоть до XVIII века во Франции сохранялась ненависть к кровавым преступлениям Ватикана и Лувра. Когда через рю Сен-Антуан в Париже прокатилось восстание против Лувра и Нотр-Дама, в борьбе со священнослужителями был замечен человек в длинных черных одеждах. Каждый раз, когда его клинок находил жертву, он выкрикивал: «Это вам за альбигойцев, а это за тамплиеров!» И когда Людовик XVI лишился головы на гильотине, этот человек поднялся на эшафот, погрузил пальцы в кровь казненного короля и выкрикнул: «Народ Франции, я крещу тебя именем Жака де Молэ и свободы!»
После смерти Климента V престол Святого Петра в Авиньоне занял Иоанн XXII. Преемником Иоанна был Бенедикт XII, который до своего избрания святым отцом носил имя Жака Фурнье.
Фурнье, сын пекаря, был родом из Савердюна, городка в Арьеже, что в графстве Фуа, к северу от Памьера{128}. В молодости он поступил в монастырь цистерцианцев в Бульбонне, где также находился мавзолей графов Фуа. В нем нашли свое последнее пристанище и покой все сыновья и дочери дома Фуа, за исключением Эсклармонды, которая, как известно, улетела в земной рай, обернувшись голубем.
Жак Фурнье был послан в Париж для изучения теологии своим дядей, аббатом монастыря Фонфруад, а позднее, в 1311 г., сам стал аббатом этого монастыря. Через 16 лет папа Иоанн XXII назначил его епископом Памьера, откуда за сто лет до этого Эсклармонда вытребовала себе мудрецов Сабарте, чтобы вместе с ними заняться разбором сложных мест учения Платона и евангелиста Иоанна. В должности епископа Памьера Жак Фурнье наиболее успешно боролся с еретиками, что и позволило ему в дальнейшем получить папскую тиару и кольцо с изображением рыбы. Но еще до того, как он энергично взялся за искоренение ереси в Сабарте, он должен был рассмотреть в суде Каркассона дело францисканского монаха Бернара Делисьё.
Бернар Делисьё был одним из преподавателей францисканского монастыря Нарбонна{129}. Он поддерживал самые тесные связи с такими ведущими умами своего времени, как Раймунд Лулл, самобытный «усовершенствователь мира», и Арнольд Вилланова, знаменитый папский лейб-медик и неутомимый искатель «камня мудрости» и Aurum potabile. Он был достойным учеником святого Франциска. И он был францисканцем в такой степени, что должен был разделить участь катаров, поскольку относил себя к их защитникам.
Этот Бернар был неоднозначной, но, несомненно, достойной уважения исторической личностью XIV века. В своем самопожертвовании во имя ближних он заходил так далеко, что распродавал свои книги и делал долги — лишь бы помочь нуждающимся. Отметим здесь же, чтобы не обойти молчанием, что его орден, сохранявший ему верность, почти во всем противопоставлял себя инквизиций доминиканцев, к которым францисканцы относились с враждебностью. Как раз во францисканских монастырях Бернар мог спокойно произносить свои речи против доминиканцев. Когда однажды инквизитор Фульк из Сен-Жоржа в сопровождении 25 вооруженных всадников прибыл к аббатству, в котором находился Бернар, и потребовал его выдачи, францисканские братья не пропустили инквизитора, ударили в колокол и, выйдя на стены, забросали доминиканцев камнями. Когда же в ответ на призыв колокола со всех сторон набежала толпа, инквизитору еле удалось спастись бегством.
Зажигательное ораторское искусство Бернара воодушевило жителей Каркассона на освобождение из ужасных застенков инквизиторской башни заключенных, среди которых были последние оставшиеся в живых рыцари Монсегюра. Заодно были сожжены протоколы инквизиторских судов.
Воодушевленное примером отважных францисканских монахов, население другие романских городов также решилось на открытое противостояние инквизиции. И когда доминиканец Готтфрид из Аблюза начал вершить свое жестокое и бесцеремонное дело в должности инквизитора Тулузы, жители этого города обратились с жалобой к французскому королю. Боясь потерять еще не поставленные полностью под его контроль южные провинций, Филипп Красивый послал амьенского викария и архидиакона Лизье на Юг, с приказом выслушать жалобы населения и не допустить превышения власти инквизиторами. Викарий велел открыть застенки инквизиции и освободить всех заключенных. Кроме того, он арестовал нескольких служителей официальной церковной власти. Народ с воодушевлением приветствовал все эти решения, побудившие к настоящему преследованию инквизиторов. В конце концов беспорядки вынудили Филиппа Красивого самому отправиться в Тулузу. Там в 1304 г. он опубликовал эдикт, в котором настаивал на ревизии всех процессов инквизиции. Он также дал аудиенцию францисканскому монаху Бернару. У того хватило мужества утверждать перед лицом короля, что в ереси можно было бы обвинить даже святого Петра и святого Павла, если бы их подвергли допросу по рецептам инквизиции.
Однако Филипп так и не смог решиться на то, чтобы полностью запретить в своих провинциях инквизицию, которая оказывала сильную поддержку его светской власти.
Разочарованный и ожесточенный, Бернар Делисьё переходил из одного города в другой и горячо протестовал против бездействия короля. Когда городское население Каркассона всерьез готовилось освободиться от центральной власти Франции и поставить себя под опеку правителя Майорки Фердинанда, Филипп Красивый решил, что он должен отозвать свой эдикт и наделил доминиканцев новыми полномочиями. Он распорядился, чтобы еретиков травили как диких и опасных зверей, и отдал приказ своим сенешалям и офицерам арестовывать всех, на кого укажут им доминиканцы.
Снова по всей стране распространился ужас. С немыслимой жестокостью инквизиторы обходились с настоящими и мнимыми еретиками. Если свидетели давали показания в пользу невиновности подследственного, инквизиторы безбоязненно фальсифицировали протоколы. Консулы Каркассона были приговорены к смерти. Перед этим они восстановили власть тулузского инквизитора Готтфрида из Аблюза. На сей раз он начал свою деятельность с проверки того, кто из потомков приговоренных ранее инквизицией еще жив, поскольку по его убеждениям понести наказание за преступление должен не только сам преступник, но и его дети. Амьенский викарий был вынужден бежать. Он понадеялся на милость папы, но тот начал травить его как еретика. Он умер в Италии, будучи отлученным от Церкви и только через два года после смерти с него были сняты обвинения.
Бернар Делисьё относился к тому крылу францисканцев, которых принято называть спиритуалистами. Здесь мы должны прервать наше повествование и сделать некоторое предисловие.
Франциск Ассизский противопоставил жестокости и высокомерию своего времени смирение и покорность. Согласно его учению, высшее душевное счастье состоит не в том, чтобы творить чудеса, исцелять болезни, изгонять дьявола, воскрешать мертвых или обратить в истинную веру весь мир, а в том, чтобы терпеливо сносить все страдания, болезни, несправедливости, унижения и оскорбления самому и помогать делать это другим. Так же, как катары и вальденсы, он проповедовал святую (апостольскую) бедность. Он и его сторонники утверждали, что Иисус и его ученики не обладали никакими материальными ценностями, и точно так же совершенные христиане должны отказаться от любой собственности. В 1322 г. папа Иоанн XXII объявил ересью утверждение францисканцев, что Христос и апостолы не имели никакой собственности. Францисканцы, принимавшие поучения святого Франциска на веру, были названы спиритуалистами. Наряду с учением своего ордена они также принимали апокалиптические воззрения Иохима Флорского, к которому сам Ричард Львиное Сердце, перед его отплытием в Святую Землю, обратился с просьбой истолковать Откровение Иоанна Богослова. Папа Иоанн XXII испробовал все средства, чтобы способствовать принятию спиритуалистами взглядов умеренных последователей францисканского учения о бедности и смирении. С этой же целью он приказал явиться к нему братьям-спиритуалистам из Нарбонна и Безьер, представителем которых был Бернар Делисьё. Когда Бернар. попытался защищать веру спиритуалистов, он был обвинен в том, что мешает инквизиции, и тут же арестован. Кроме того, ему вменили в вину то, что он с помощью колдовства приблизил смерть папы Бенедикта XI и спровоцировал восстание жителей Каркассона.