Потребность в самоутверждении
Все методы воспитания, о которых мы говорили, основаны на чувстве ценности и значимости взрослого, и в них нет места формированию значимости и ценности ребенка.
Взрослые – командуют и требуют, наказывают и указывают на недостатки. Взрослые – главные и сильные. Ребенок же должен слушаться и подчиняться, осознавая свою вторичность, неценность, иногда – откровенную «плохость».
Но – когда и в чем он может самоутвердиться? Когда и в чем почувствует себя, именно себя важным и главным, значимым и ценным?
Потребность в самоутверждении – одна из самых сильных потребностей у ребенка. Она и диктует иногда его поведение. Ему просто необходимо почувствовать себя главным, важным, первым – как взрослый. Он хочет хотя бы в игре, но командовать. Хотя бы в плохой компании, но быть первым. Ему нужен кто‑то, на фоне кого он тоже чувствовал бы себя значимым.
Сколько жалоб от родителей на плохое поведение ребенка в отношении его младших братьев или сестер слышала я на тренингах! Дерется, отбирает, не дает, специально делает больно, бесконечно командует, не дает покоя, «подставляет». И каждый раз я говорю:
– Но должен же ребенок хоть на ком‑то «оторваться», хоть с кем‑то чувствовать свою власть, рядом с кем‑то чувствовать себя умным, знающим, главным, если взрослые люди не дают ему возможности чувствовать это в их отношениях с ребенком! Ребенку просто необходимо так делать! Его защитные психологические механизмы заставляют так поступать, чтобы компенсировать те чувства приниженности, незначимости, которые вызывают в нем родители своим отношением. Вот дети и находят того, на ком можно проявить, показать себя. Рядом с которым можно почувствовать собственную ценность и значимость.
Я на себе несколько раз пережила такие вот попытки самоутверждения ребенка, когда ему это было необходимо. Именно меня выбрал внук для таких вот поучений, руководства, самоутверждения. Потому что родители – воспитывают, воспитатели – воспитывают, все взрослые вокруг его воспитывают. А ему кого воспитывать? Младших братьев и сестер нет. Собачки или кошки в доме нет. Вот он и выбрал меня – как человека принимающего и понимающего его.
– Ты куда это собираешься? – спросил он однажды, когда я собиралась с ним и дочерью пойти в торговый центр.
– Собираюсь пойти с вами…
– Даже не думай! – заявил он мне. – Никуда ты не пойдешь! Сиди дома и пиши – тебе писать надо!
– Ну ладно, Никита, чего ты, возьми меня с собой, я тоже хочу, – подыграла я ему, удивляясь – откуда в нем это желание покомандовать, поуправлять? Кто и где его сегодня «прижал», если он пришел на мне «оторваться»?
– Мало ли чего ты хочешь! – заявил он. – Мы тебя с собой не возьмем! Нечего тебе там делать. Сиди дома и пиши! – скомандовал он и ушел довольный собой.
Это всегда выглядит смешно – вот такое его командирство, но я понимаю, что стоит за ним. Поэтому позволяю ему покомандовать, побыть первым и главным. Но всегда потом обсуждаю такое поведение ребенка с дочерью: раз у него появилось это желание самоутвердиться, значит, где‑то его «пережали», что‑то произошло у него со сверстниками в детском саду или с кем‑то из взрослых. Поэтому я и принимаю такое его поведение – для меня оно сигнал о том, что ребенку надо дать больше внимания, возможностей, похвалы, чтобы эта потребность была компенсирована.
Но, родителям, как правило, не нравится такое поведение ребенка. Он начинает командовать, привлекать к себе внимание – не всегда самыми лучшими поступками, – вести себя откровенно эпатажно, шумно. Ребенок все никак не может успокоиться, ему постоянно надо что‑то натворить, где‑то «выделиться», пусть даже не в самом лучшем своем проявлении, ему надо над кем‑то верховодить, иногда – кого‑то третировать, даже мучить – так велика в некоторых детях эта потребность. И все это, опять же в большинстве случаев, – и есть «плохое поведение ребенка». К которому мы, взрослые, сами же его и подталкиваем. За которое потом сами же и наказываем!
Но самоутверждение, осознание собственной значимости и ценности – такое нормальное явление! Ребенок растет и ему нужно утвердиться в жизни, подтвердить свою силу, свою нормальность. Это естественный процесс. И получается, что мы не только не помогаем этому процессу становления ребенка, формированию его уверенности, мы разрушаем и то, что есть, поэтому порождаем мощное желание самоутвердиться любым способом – в драке или в победах над девочками, в отстаивании своих прав по пустякам, в спорах, во вражде со сверстниками или учителями.
И если бы мы хотя бы понимали – в чем причина такого поведения ребенка. Но в большинстве своем, направленные на отслеживание «внешнего» поведения ребенка, родители оценивают такое поведение как недопустимое. И ребенок получает порцию критики, отвержения или наказания, что еще сильнее опустошает чувство ценности и значимости ребенка. И в ответ – жди новых поступков, в которых потребность в самоутверждении будет руководить его поведением.
И это одна из причин, почему мы воспитываем, воспитываем, а ребенок после нашего воспитания не улучшается, и поведение его ухудшается. Мы своими авторитарными методами, не оставляющими ребенку места для самоутверждения, сами порождаем его плохое поведение.
Чувство вины
– Мой пятилетний сын вернулся от бабушки, у которой ему пришлось гостить неделю – мы с мужем уезжали в отпуск, – начала свой рассказ одна из участниц тренинга. – Вернулся притихший какой‑то, грустный, что ли. Я даже встревожилась – не заболел ли. Мы сели ужинать, и он, садясь за стол, уронил вилку. Он поднял ее, положил на стол – посмотрел на меня, на мужа каким‑то странным взглядом, в котором был и страх, и волнение – не могу найти подходящего слова, но такой чудной у него был взгляд, и сказал:
– Я виноват…
Я даже опешила от этого, просто по голове погладила, дала другую вилку, и мы стали ужинать. Чуть позже, когда я занималась какими‑то делами на кухне, сын подошел ко мне и сказал, опять с той же интонацией (пришибленности какой‑то?):
– Мама, я виноват, я хотел книжку взять, а коробка с карандашами упала, и все карандаши рассыпались под стеллаж… – Он говорил это, не поднимая глаз, со слезами в голосе, еще чуть‑чуть и заплачет.
– Ну, уронил ты коробку и уронил, велика печаль! – сказала я. – Чего ты так расстраиваешься? Пойдем, поднимем твои карандаши, поставим на место коробку – и все дела!
Чуть позже я зашла в его комнату – он сидел на полу, на ковре и вырезал что‑то из бумаги. Рядом с ним была горка обрезков. При моем появлении он вскочил и сказал опять как‑то обреченно:
– Мам, я знаю, я виноват, что нарезал, но я уберу.
Тут уже я не стерпела.
– Ну почему же ты виноват? – спросила я удивленно. – Ты просто нарезал бумагу, которую сам и уберешь. В чем твоя вина?
– Не знаю, – ответил сын. – Но если я это сделал – я виноват. Я виноват, – сказал он, как бы убеждая меня. – Бабушка мне все время говорила, что я виноват…
Мне все стало понятным. Бабушка славно «потрудилась» над внуком, за неделю внушив ему чувство вины за все, что он делал. Всего неделя – и ребенок сам на себя не похож. Ходит поникший, меня именно это в нем больше всего и поразило, как будто его нагрузили чем‑то, и он под тяжестью этого даже голову поднять не может. А его и нагрузили – он все время был плохим и виноватым…
Действительно, чувство вины – это очень тяжелое чувство, тяжелое в самом прямом смысле слова, с этим согласятся все, потому что все его переживали. Это груз, который давит. Это ощущение такой тяжести на сердце. Это тяжелая от мыслей голова, которая не может думать конструктивно.
В этом состоянии тяжело жить, потому что оно давит на тебя. И зачем же жить в таком состоянии? И каково в этом состоянии маленькому ребенку? Каково в этом состоянии подростку, который в силу своих возрастных особенностей и так имеет кучу терзаний или сомнений по поводу своей личности?
Но наши дети так часто живут в этом тяжелом, гнетущем чувстве вины. Некоторые дети, чьи родители тщательно, постоянно их «воспитывают», живут в этом состоянии постоянно. В постоянной тяжести осознания, что ты – плохой, что ты виноват, что ты не так сделал, не так поступил. Согласись – это тяжелое и жестокое испытание!
Мало того, чувство вины приводит к еще одному очень тяжелому последствию для личности человека, испытывающего эти чувства. Оно вызывает неосознанное желание быть наказанным, получить наказание. Оно запускает неосознанные программы, приводящие к поступкам и действиям, требующим наказания.
Испытывая чувство вины за что‑то, человек как бы сам хочет себя за это наказать. И неосознанно совершает поступок, вызывающий наказание, или боль, или болезнь.
И получается замкнутый круг, или спираль, когда ребенок, живущий с чувством вины, неосознанно совершает поступки, вызывающие наказание, а за ним – новый виток чувства вины. А за ним – новое неосознанное желание быть наказанным. И опять плохой поступок. И он не становится лучше в этом постоянно «ухудшающемся» поведении. И сколько за свою жизнь жалоб от родителей я слышала: «Мы его воспитываем, воспитываем, но его поведение становится все хуже и хуже!»
Чувство вины – деструктивное чувство, потому что не дает сил к переменам, а возвращает к ощущению «плохости», способствует падению самооценки, веры в себя. И это тот побочный «результат», который мы имеем как следствие нашего воспитания.
Думаю, поняв вред уже одного этого побочного эффекта, этого «довеска» к нашим результатам – мы должны остановиться и пересмотреть свои отношения с ребенком, способы и методы нашего воздействия на него. Потому что в действительности никто из нас не желает таких переживаний и состояний своему ребенку. Мы же любим его! И – я уверена в этом! – можем обходиться в воспитании без таких последствий и «довесков»!
Закрытость
Однажды, когда я вернулась домой после долгого отсутствия, я пошла вечером в детский сад, чтобы забрать внука. Я знала от дочери, что он находился в другой группе: было лето, и детей, оставшихся в саду, соединили в несколько разновозрастных групп. И дочь в телефонных разговорах со мной сетовала, что ребенок, который всегда ходил в сад с удовольствием, теперь каждое утро капризничает, не хочет идти в сад, говоря, что ему там не нравится.
Я нашла детей на участке, с радостью увидела внука, которого так давно не видела. Позвала его. Он, увидев меня, к моему удивлению не побежал ко мне, как делал всегда при встрече, не бросился обнимать меня, а так и остался стоять на месте, как чужой.
– Иди скорее ко мне, мой дорогой! – опять позвала я.
И он пошел, пошел, как солдатик. «Как замороженный», – подумала я. На его лице не было радости. Он был каким‑то «окаменевшим» – и странно это было наблюдать у всегда такого активного, живого и естественного мальчика.
– Да что с тобой? – спросила я, наклонившись к нему.
– Ничего, – чинно и холодно ответил он, и я, взяв его за руку, повела, так и не придя в себя от изумления. Мы прошли несколько метров – он так и шел рядом, как замороженный. «Как Кай, в сердце которого попала льдинка», – мелькнуло у меня в голове. Я была дальше просто не в состоянии оставлять все, как есть.
Я остановилась, присела, обняла ребенка и сказала горячо:
– Ну что с тобой, дорогой? Это же я, Маруся! Я приехала к тебе! Я так по тебе соскучилась! – и я прижала его к себе, крепко обняла его, начала целовать. И он как будто оттаял в моих руках. Я почувствовала его отклик, глубокий вздох.
– Маруся! – сказал он, и я почувствовала чувство радости в том, как он произнес мое имя.
И уже он обнял меня, прижался ко мне. Стал тем живым мальчиком, которого я знала.
Я взяла его за руку и пошла по дорожке сада. Потом остановилась и посмотрела на играющих детей, от которых я только что увела внука.
Несколько «взрослых» пяти‑шестилетних детей, стоя отдельной стайкой – смеялись над малышом трех‑четырех лет. Они делали это так жестоко, как могут делать дети, нуждающиеся в самоутверждении. И делали это вместе, поочередно прерывая друг друга, что создавало еще большую жестокость:
– Да он маленький… А одет‑то посмотрите – шорты, как у малыша… Ха‑ха‑ха, посмотрите, на кого он похож… Он еще, небось, и писается…
– И какается – добавил кто‑то.
Последняя фраза вызвала дружный хохот у «больших». А «малыш» весь скукожился, сжался.
И я поняла, почему забрала внука в таком состоянии. Он в этой группе тоже был «малышом». И ему тоже досталось от добрых «взрослых» детей, избравших малышей для своего самоутверждения. И те естественные защитные механизмы, которые работают в психике ребенка, просто выключили его чувства, закрыли его от негативных внешних воздействий. Он действительно окаменел, ожесточился, чтобы не быть в этой ситуации насмешек, не переживать боль и унижение.
Но именно так устроены все дети. Живя в состоянии непринятия, критики, нотаций – ребенок начинает неосознанно закрываться, чтобы не переживать эти чувства. Становится неслышащим, закрытым, холодным, отстраненным.
Я видела такого закрытого ребенка в детском саду. Мама, замотанная и торопливая, просто втолкнула девочку в группу и умчалась на работу. И ребенок, уже опоздавший и не умеющий переодеваться быстро, получил на себя град упреков воспитателей. И досталось ей и за себя, и за безответственную маму, которая никогда вовремя ребенка в сад не приведет, и за то, что девочка ни к чему не приучена. И все это говорилось при девочке, которая с совершенно невозмутимым видом, как глухая, все так же медленно продолжала переодеваться, чтобы войти в группу.
– Нет, вы посмотрите на нее – как об стенку горох! Ведь ей все равно, что старшие люди о ней говорят! – патетически воскликнула воспитательница.
А девочке, действительно, было «как об стенку горох». И это было замечательно, иначе бы психика ребенка давно бы дала сбой, болезнь, невротизм под нажимом такого вот «любящего» отношения.
Только закрытость и бесчувственность и спасает детей он нас – умных и знающих, главных и воспитывающих! Именно поэтому большинство наших нотаций, критики, поучений не слышится детьми. Защитные механизмы психики спасают их от наших унижающих проповедей.
– Меня мама в детстве водила в поликлинику, чтобы мой слух проверили, потому что я ничего не слышала! – На тренинге всегда находится кто‑то из родителей, который делится таким вот детским опытом. И всегда находится кто‑то, кто говорит почти радостно:
– И меня тоже водили, думали, может, у меня с ушами что‑то не так, если я не слышу, когда меня отчитывают!
И реплики эти вызывают улыбки, потому что это действительно смешно! Бедные родители так «довоспитывали» своих детей, что те перестали их слышать, и теперь водят детей к врачам, чтобы те нашли причину глухоты!
Но дети действительно устают слышать критику и порицания. Они как бы знают, что ничего нового от нас не услышат. И – перестают нас слышать.
И этот результат собственного «воспитания» потом становится для родителей оправданием – почему у них трудный, проблемный ребенок: «До него не достучишься! Я ему говорила, говорила…»
Но закрытый ребенок – это результат нашего воздействия на него. Когда ребенок живет в любви, принятии и понимании, он открыт, он слышит, он принимает. Он отвечает любовью и принятием. Когда с ребенком говорят на языке любви – он услышит даже шепот!
Есть еще она причина закрытости детей.
Если ребенок воспитывался в авторитарной семье, если по отношению к нему использовались «строгие» методы воспитания, о которых мы говорили выше, – у него не было позволения выражать свои чувства по поводу такого отношения к себе.
Ребенок, которого наказывают, рад уже тому, что наказание заканчивается. И предъявлять претензии родителям за то, что они его так безграмотно воспитывают, – это значит получить еще дополнительную порцию наказания. Поэтому дети – молчат и оставляют свои чувства невысказанными. И копят обиду, возмущение, горечь. Чувства эти рано или поздно прорвутся из него, когда количество их станет запредельным. Но пока – ребенок должен их прятать. И – закрываться от тебя. И изображать хорошего мальчика или девочку.
Все методы воспитания, основанные на подавлении, требуют внешнего послушания и игнорируют внутренний мир ребенка, его чувства. И это еще одна причина, почему дети закрываются от своих родителей. Они понимают, что их чувства на самом деле никого не интересуют. Тогда – зачем их показывать?
Как говорил один мальчик:
– Бабушке важно – чтобы я кушал, маме – чтобы я учился. А до меня им дела нет…
И действительно, бабушка занята телом ребенка, чтобы он был сыт. Мама занята умом , образованием, чтобы он хорошо учился. А до ребенка, его сути, души, его чувств и переживаний – дела нет. И дети, испытывая на себе это равнодушие к их переживаниям, перестают нам их показывать. И начинают с нами общаться на уровне простых ответов: «Есть не хочу. Уроки сделал».
Одна мама рассказала о своем удивлении, когда она, осознав, что мало общается с ребенком, предложила ему: «Давай поговорим». На что ребенок ответил:
– В школе все в порядке. С оценками все в порядке. – И ушел. Называется – поговорили. Но ведь именно этим, иногда только этим чаще всего и интересуются родители, игнорируя весь мир чувств и переживаний ребенка.
Потом мы можем говорить ребенку: «Ты всегда можешь ко мне прийти… Я всегда тебя пойму…» – но если ребенок уже имеет опыт такого поверхностного отношения к нему родителей, он перестает доверять нам. Или если он имеет опыт критики, отвержения со стороны родителей за сделанные поступки, то трудно предположить, что он захочет доверить им свои секреты или обратится к ним за помощью.
Незаметно для нас самих, получая от нас негативные оценки, боль непонимания или отвержения, наши дети отдаляются от нас. Мы отдаляем от себя наших детей.
Я увидела однажды в метро, как женщина, сидевшая рядом с мальчиком лет пяти, приникшим к ее боку доверчиво и расслабленно, как это делают только маленькие дети, которые так любят маму, вдруг ударила его, шлепнула по ноге, по боку. По‑видимому, он нечаянно прижал ее ногу или доставил ей какой‑то дискомфорт. И ребенок отшатнулся от мамы после таких неожиданных ударов, с лицом, на котором читались и удивление, и обида, и страх. Но спустя несколько секунд он так же доверчиво, любяще прижался к женщине. И я подумала – он все еще любит маму!
И подумала – сколько в наших детях любви и прощения! Если в ответ на наше обращение с ними они все равно любят нас, несмотря на боль, на критику и отвержение и наказание! И как же надо «постараться», чтобы уничтожить эту любовь, доверие полностью. Чтобы они закрыли свои сердца от нас.
И как нам нужно беречь это доверие детей и их любовь к нам, их желание прижаться к нам, что‑то рассказать, поделиться чем‑то секретным. Как уязвимы эти состояния! Как много мы теряем – когда теряем это!
Я думала об этом, когда однажды сентябрьским утром вела внука‑первоклассника в школу. Мы с ним давно не виделись и очень давно никуда не ходили вместе. Поэтому, когда мы вышли из дома, и он привычным, но уже забытым для меня движением сунул мне ладошку в руку и шел рядом со мной, делясь со мной своими впечатлениями от своей новой школьной жизни, – я испытала такое волнующее, трепетное чувство!
Детская ладошка в твоей руке! Что может быть бульшим выражением доверия, чем желание ребенка протянуть тебе руку и идти с тобой рука в руке! И как преходяще это состояние – дети вырастают и перестают ходить за руку с родителями. Даже стесняются этого. Как нужно дорожить нам этим временем и этими возможностями – быть вместе, быть близкими и открытыми!
И пока еще не поздно – пусть их ладошки тянутся к нашим рукам, их лица – к нашим лицам, чтобы что‑то рассказать нам. Их души – к нашим душам, чтобы мы их поняли…
Одиночество
Однажды, когда я была далеко от дома, я позвонила домой и от дочери узнала, что они с ребенком поссорились. Это была настоящая ссора, и это была редкая для них ситуация, поэтому дочь обсудила ее со мной.
Ребенок проявил непослушание там, где должен был слушаться. Возмущенный тем, что мама не захотела с ним после детского сада идти на игровую площадку, он, четырехлетний, повернулся и сам пошел на площадку, проигнорировав мамины требования вернуться и идти с ней домой. За что и был наказан – сидел в своей комнате, лишенный маминой любви и принятия.
– И что мне с ним теперь делать? – задала дочь уже известный мне вопрос, и мы в телефонном разговоре проанализировали эту ситуацию. Почему он так поступил и как она с ним разговаривала, если вызвала такой протест. Мы поговорили о том, как ей вместе с ним обсудить эту ситуацию и помириться с ним.
Понимая, что ребенок сейчас тоже переживает, я попросила дочь позвать его к телефону, чтобы поговорить с ним. И первая же его фраза – так тронула мое сердце.
– Ах, Маруся, ну почему ты уехала? – сказал малыш. И это его: «Ах, Маруся» было сказано с таким трагизмом, что мне стало не по себе. А он продолжал: – И Сережу с собой забрала, могла бы хоть Сережу дома оставить, а не забирать с собой!
И мое сердце после этих слов наполнилось состраданием к нему! Как на самом деле было ему одиноко, если он так проникновенно говорит! Действительно, как одиноко ему там, наверное, – с мамой поссорился, бабушки нет, она уехала, да еще и дедушку с собой забрала, хоть его‑то могла дома оставить!
– И папа еще не скоро приедет! – добавил он совсем печально, даже обреченно как‑то. И я подумала, что, действительно, он чувствует себя сейчас таким обреченным на одиночество. Потому что вокруг никого, кто бы его сейчас понял, поддержал, когда мама на него сердится.
И я, почувствовав все, что он чувствовал, как могла, поддержала его в разговоре, успокоила, что они обязательно скоро помирятся с мамой, что мама его, конечно же, простит, потому что он хороший мальчик и поступил так не со зла. И что он должен тоже понять маму, которая его очень любит и переживает за него, и боится его потерять. Поэтому она и осудила его поступок, когда он один хотел уйти гулять.
Потом, когда дочь опять взяла трубку, я сказала ей:
– Детка, помирись с ним скорее! Не нужно его заставлять так страдать. Помирись первая, ты же мудрее, ты же знаешь, как это делается…
А я после этого разговора, который взволновал меня, думала потрясенно – этот ребенок любим всеми нами. Мы уважаем и ценим его личность, мы стараемся не ущемлять его прав, мы общаемся с ним на равных. Мы говорим с ним на языке любви. Он лишен типичных методов воспитания, лишен потоков критики, нотаций, наказаний. Ситуация, когда мама с ним поссорилась, – редкость. Редкость – его отвержение, редкость – его чувство вины. Но как сложно ему пережить эти состояния! Как ему одиноко! Как нужна ему поддержка в такие минуты. «Ах, Маруся, зачем ты уехала…»
А как же живут дети, у которых это чувство – постоянное? Какими одинокими, глобально одинокими они должны себя чувствовать в такие минуты, оставленные взрослыми, непонятые ими, обвиненные ими.
И я подумала: «Избави нас Бог от такого греха – доставлять страдания нашим детям!»
Думаю, никто из нас не хочет быть источниками такого одиночества и таких последствий для жизни наших детей. Ведь наша, родительская функция, совсем другая. Быть рядом. Поддерживать. Помогать. Делиться силами и опытом. Согласись – быть таким родителем – гораздо приятнее!
Нам нужно учиться быть внимательными и видящими, чувствующими родителями, чтобы наши дети не страдали от одиночества. Мы поговорим об этом на страницах книги.
Что нормально…
Появляясь на свет, дети не знают правил. Они не знают, что такое хорошо и что такое плохо. Все это объясняем им мы, взрослые. Мы формируем их представления о жизни. О том, что нормально и ненормально. Как надо и не надо поступать.
Мы формируем их стиль отношения к самим себе. Потому что, не видя другого, ребенок перенимает, как нормальный, стиль нашего отношения к нему.
Критику и непринятие ребенок начинает принимать как нормальный стиль отношения к себе. И именно так начинает сам к себе относиться. Сам начинает себя критиковать за любой промах или неудачу. И потом именно так относится к себе всю свою взрослую жизнь – выискивая, что в нем не так, искореняя свои недостатки.
Мы не учим детей любить себя и поддерживать себя. Мы не учим их верить в себя и свои силы. Мы учим их не любить себя.
И всю оставшуюся жизнь они продолжают себя не любить, превращая свою жизнь в пытку, – нет ничего тяжелее жизни человека, постоянно неудовлетворенного самим собой! И он не может стать человеком, удовлетворенным собой, потому что для этого нужно уметь видеть хорошее в себе и своих поступках, нужно верить в хорошего себя и в свой потенциал и даже в случае неудачи продолжать верить, что все будет хорошо, что в тебе есть силы к переменам.
Наученный не принимать и не любить самого себя, ребенок этот «непринимающий» стиль отношения переносит на других людей. Откуда ему получить опыт, перенять стиль принятия, любви, понимания других людей – если он видит обратное? И теперь уже он начинает не принимать и критиковать других. В других видеть и искать недостатки. Он начинает манипулировать другими, наученный нами так делать. Рано или поздно он начнет манипулировать нами. Обязательно начнет, потому что мы сами научили его такому стилю отношений. И тогда мы услышим:
– Если бы ты меня любила – ты бы купила мне велосипед…
– Нормальные родители своим детям дают карманные деньги…
Потом, вырастая, будет так общаться с людьми. Со своими близкими. И когда‑нибудь – со своими детьми.
Из наших детей вырастут критикующие и «непринимающие», оценивающие и ищущие недостатки родители. И бедные их дети на себе почувствуют все прелести такого обращения с ними! Мы, бабушки и дедушки этих еще не родившихся детей, уже сегодня учим их будущих родителей этому «доброму» стилю отношений.
Как видишь, последствия нашего воспитания распространяются не только на одно поколение.
И конечно, мы сами не можем не получить последствия всего того, что на самом деле делали с нашими детьми!