Теория разрядки и топографический взгляд на аффекты
Рапапорт (1953) показал, что каждая описанная Фрейдом фаза развития перешла в практически
168 Г
неизменном виде из его самых ранних теоретичес ких обобщений, когда еще не было проведено раз личие между теорией катартического гипноза и пси хоанализом. Даже во второй период, когда бессоз нательные фантазии стали центром интереса, аф фект продолжал рассматриваться как связанные с катексисом влечения. Вся первоначальная теория тревоги представляла собой, в конечном счете, мо дель конвертирования либидо в аффект для цели разрядки (Freud, 1898). Тогда, согласно точке зре ния Фрейда, аффекты были физиологическими фе номенами разрядки, которые могли стать привязан ными, хотя и достаточно свободно, к
Считалось, что расщепление между аффектами и мыслями и слабость взаимосвязи между ними де монстрируется такими защитами против эмоций, как смещение (Freud, 1926).
Одной из проблем, возникших в результате кон цептуального расщепления психических процессов, была трудность в обращении с бессознательными аффектами. В «Толковании сновидений» Фрейд (1900) сказал, что он «заранее предполагает... [что аффекты являются] моторной или секреторной фун кцией» (р.582) — поэтому, по смыслу, они всегда являются сознательным феноменом, хотя Фрейд предвидел, что когнитивные аспекты аффектов мо гут быть бессознательными. Фрейд столкнулся со многими теоретическими затруднениями при попыт ке обсуждения возможности бессознательного чув ства
Остаток топографической теории мешает непре дубежденному взгляду на эмоции и создает про блемы в двух областях: 1) он отделяет органичес кое единство аффектов от их когнитивных аспек тов и 2) он описывает сознание как феномен да-
Так как сознание представляет собой кон тинуум, спектр, психоаналитика интересует та фор ма степень и образ действий, в которых эмоции становятся осознаваемыми.
Взаимоотношение между переживанием аффек тов и состоянием осознания является сложным и взаимным. С одной стороны, эмоции помогают оп ределять качество и состояние сознания; с другой стороны, ищутся модификации сознания для со- владания с эмоциями (Krystal and Raskin, 1970). Исследование
(1951) характера позна вательной способности при засыпании и пробуж дении добавляет еще большее число измерений в вариации сознания. Особый интерес представляют
феномены, переживаемые под воздей ствием галлюциногенных средств; эти феномены показывают, что аффектов также ва рьируют в связи с модификацией сознания. Неко торые из этих переживаний напоминают лихора дочные состояния детства в том смысле, что пере живаниями в различных частях тела могут быть ощущения, которые могут быть частью эмоциональ ных переживаний, за исключением того, что эти ощущения являются лишь физическими или пред ставляют собой фрагменты обычного переживания аффектов. Но главная причина, по которой люди принимают наркотические средства «для опьяне ния», заключается в изменении переживания аф фектов, во многих отношениях за пределами тра диционно ожидаемого способа отщепления (splitting) мыслей от чувств (Krystal, 1970).
Ясно, что аффективная память старше, чем ког нитивная и символьная память, и что она продол жает существовать как отдельная и необходимая Функция на протяжении всей жизни (смотрите,
например, Stern, 1983). Также справедливо, что аффективные состояния регулируют когнитивные и другие обрабатывающие информацию операции. Я говорю здесь о воспоминаниях, связанных с оп ределенным состоянием. Так как воспоминания свя заны с состоянием сознания, в котором они приоб ретаются и могут быть восстановимыми в состоянии, из этого следует, что аффективные со стояния сходным образом функционируют для ре гуляции восприятия, регистрации, решения пробле мы, оценки и принятия решения. Следовательно, находящиеся в состоянии депрессии индивиды не могут вернуть в сознание свои «счастливые» вос поминания (Ianzito et
1974; Bowers, 1983; Hirschfield et
Silverman, Weingarten, and Post, 1983) и не могут принять благоприятных решений или поступков. Таким образом, они увековечивают свое депрессивное состояние. Главное препятствие для понимания этих взаимодействий проистекало из ошибочной идеи Фрейда
что аф фекты должны быть, по самой своей природе, со знательными.
Аффекты функционируют в качестве постоянных, но «подпороговых» сигналов в ходе обработки дан ных восприятия и импульсов на предсознательном уровне. Следовательно, мы осознаем наличие эмо ции лишь изредка — когда, например, аффект ста новится достаточно интенсивным, чтобы пробиться в наше сознание. Конечно, каждое психическое со бытие, каждая мысль и воспоминание несут свой собственный аффективный окрас. Однако он часто обычно столь близок к «среднему» безопасному состоянию покоя, что игнорируется. И опять лишь
«интенсивная» и «выделяющаяся» эмоциональная реакция обращает на себя наше внимание. При
tjj^rr^ —
ких обстоятельствах «экспрессивный», т.е. физио логический, аспект эмоции является столь внуши тельным, что склонен приравниваться со всем пе реживанием аффекта. Это одна из причин, почему Фрейд (1926) считал аффекты феноменами «раз
Пытаясь отличить бессознательные аффекты от латентных, Пулвер (1971) заключил, что в такое различение вовлечена сама концепция аффекта. При клиническом подходе, который доминировал в ра боте Фрейда, современные психоаналитики рассмат ривают аффекты как периодические реакции раз рядки, варьирующие по интенсивности от «присту па» до средне или даже слегка выраженного, но ограниченного феномена. В попытке достижения систематического взгляда на эмоции полезно при нимать во внимание, что у каждого психического события имеется аффективный компонент. Эмо ции, рассматриваемые таким образом, являются постоянной манифестацией оценочной функции аналитика. Аффект лучше всего рассматривать как качество всякого опыта (Schafer, 1972). Из этого следует, что аффективное измерение каждого пси хического события является неизбежным, хотя ча сто минимальным, аккомпанементом всякого ког нитивного опыта. Осознавание, регистрация и оцен ка аффективных аспектов психического функцио нирования будут, конечно, подвержены вариации вдоль нескольких градиентов. Гринблатт (1963) рассуждал о непрерывности чувств:
Люди говорят о выражении эмоции, как если
бы это был дискретный, ограниченный во вре
мени акт. Однако интроспективно трудно пред положить, что эмоция возникает как дискрет-
172 Г
ное событие; скорее представляется, что эмо циональная значимость придается почти каж дому моменту времени. Конечно, в сознатель ном бодрствующем состоянии мы находим пре обладающее фоновое настроение, тон или ка чество аффективного переживания в любое время; и в сновидениях эмоционально значи мый смысл, по-видимому, связан с каждым событием сновидения. На таком аффективном тоне происходят более или менее дискретные эмоциональные события, некоторые поднима ются подобно мелкой ряби, выступающей на общем фоне, другие возникают в форме более высокой волны, а некоторые столь велики и сильны, что рядом с ними явно ничтожен фон, на котором они развились [р. 199-200].
Романист (Nietzke, 1972) использовал аналогию между погодой и настроением в ее крайней форме, описывая различные эмоциональные состояния сво его главного героя как состояние «непогодицы». Ясно, что невозможно состояние безэмоциональ ности, как невозможно состояние «отсутствия ка кой-либо
Конечно, метафорическое описание аффекта как
«разрядки» не было порождено экономической те орией. Напротив, это был способ зить» — таким же самым образом, как «темпера менты» Галена — субъективное переживание об легчения, которое нашло многовековое отражение в фольклоре, поэзии и философии. Возможно, этот факт объясняет охотное принятие экономической точки зрения. Соблазнительно думать об аффек тах, в особенности о гневе, на языке анальных ана логий, как о веществе, от которого необходимо из
бавиться. Метафорическое использование феноме на разрядки особенно уместно для описания опре деленных субъективных переживаний и желаний, в особенности тех, которые связаны с избавлением. Кнэпп прокомментировал то упорство, с ко торым мы связываем агрессию с анальными мета форами. Роковое совпадение, что начинающие хо дить дети развивают свои реактивные образования как по отношению к пачканию, так и к агрессии, в одно и то же время, по-видимому, определяет нашу прижизненную склонность воспринимать агрессию в экскрементальных терминах. Возможно, для дос тижения чувства автономии и самоконтроля требу ется, чтобы агрессия воспринималась в этих терми нах. Но как для нас может быть возможно продол жать такой взгляд на агрессию как часть психоана литической теории?
Данный феномен также следует понимать как проистекающий из топографического и экономичес кого подходов. Экономический подход метапсихо- логии дает нам метафоры «разрядки» в общем. То пографическая теория определяет вытеснение как эквивалент становления чего-либо бессознатель ным. Как будет подробнее обсуждаться позднее в этой главе, агрессивные импульсы и аффекты могут быть вытеснены путем лишения их сознательного узнавания личностью. Другими словами, всегда, когда индивид воспринимает агрессию скорее как вектор, направленный на объект, нежели как фор му боли, это происходит потому, что агрессия была вытеснена.
Сознательная эмоциональная сдержанность
Многие из метафор, которые стали частью психо аналитического учения, включают в себя идею уда-
174 Г
ления (выбрасывания) как подлинный смысл идеи аффективного «выражения». Все они связаны с продолжающимся использованием модели транс формации энергии вместо обработки информации. Другим источником затруднений в психоаналити ческих подходах к аффектам является использова ние тревоги в качестве образцовой эмоции (Novey, 1959). Новей считал, что выбор тревоги в качестве образцового аффекта имел крайне неблагоприятные последствия, потому что тревога не являлась ти пичным аффектом — «теория тревоги не является теорией аффектов» (р.94).
Имелись веские исторические причины для пси хоаналитической поглощенности тревогой. Редак тор Стандартного (Freud, 1926), добав ляя список трудов Фрейда, связанных с рассмотре нием тревоги, заметил, что «тема тревоги встреча ется в очень большом числе (возможно, в боль шинстве) трудов Фрейда» (р. 175). Тревога пред ставляет особый интерес для клинициста — это наиболее часто встречающаяся проблема, «сигнал опасности» для всех других аффектов в их сигналь ной функции и также для боли. И однако на про тяжении своей жизни Фрейд продолжал настаи вать на том, что тревога развивается, когда тормо зится проявление либидинальных импульсов ин дивида. Желание Фрейда иметь возможность транс лировать функцию психики в концепцию
новской физики в течение некоторого времени за темняла смысл этого Когда Фрейд гово рит (1893а) о конверсии «либидинального катек- сиса инстинктивных импульсов» в тревогу, не сра зу понимаешь, что он также подразумевает некото-
Автор имел в виду Джеймса Стрэчи. — прим. пер.
рые аффекты. Однако в своей последней опубли кованной заметке (3 августа 1938) Фрейд (1938) проясняет это значение: «Чувство вины также воз никает от неудовлетворенной любви [курсив мой] подобно ненависти. В действительности мы были прослеживать происхождение каждой
мыслимой вещи из этого материала: подобно эко номически самодостаточным состояниям с их эрзац продуктами»
Дорси построил свое исследование аффектов на этой точке зрения: он утверждал точно так же, как это ранее делал Фрейд, что любовь является «всем, что мы имеем». В результате он (1972а) предварил свое обсуждение эмоции словами: «Всегда, когда пробуждается какой-либо мой аффект, его пробуж дение заслуживает моей всецелой благодарности, так как оно представляет собой мой мгновенный способ помощи самому себе. Все, что я пережи ваю, заслуживает моей всецелой любви, ибо как раз благодаря такому переживанию я сохраняю свою жизнь» (p.xiii). Любовь становится существен но важной для выживания, потому что она необхо дима в перенесении болезненных аффектов: «Лишь посредством любви, когда течение моей жизни пред ставляется непривлекательным, я могу ощутить возрастание своей самоидентичности. Терпение по рождает терпение, увеличивая склонность к терпе нию, самой выносливости жизни (p.xvii).
Так же, как белый цвет содержит все цвета спек тра, так и любовь охватывает все чувства, отража ющие процесс нашей жизни. Когда у нас есть шанс это замечать, как в самоисцелении или в содей ствии расширению сознательного понимания нашей самости, мы особенно склонны уравнивать любовь с жизненными силами или с полным наслаждени-
устал
ем нашей идентичностью и целостностью. Любовь — аффективное состояние, которое благоприятствует достижению наиболее всесторонней саморепрезен тации. Такая разновидность саморепрезентации включает в себя сознательное узнавание источника собственных объектных репрезентаций. Любовь так же, между прочим, является аффектом, наиболее благоприятствующим осознанию сущностной при роды аффектов в целом — что они служат сигнала ми наших жизненных процессов.
Из-за того, что боль всегда присутствует в аф фектах тревоги, гнева, печали и т.п., становится более трудным делом рассматривать эти дисфори- ческие аффекты в качестве битов информации, не обходимых для сознательной самодисциплины ин дивида. Так, печаль не только помогает нам заме тить «утрату» объекта, но также принуждает нас пересмотреть нашу прежнюю неспособность понять саму психическую репрезентацию этого объекта как психическое событие нашего собственного творе ния. В процессе осознания собственной целостнос ти «моя печаль помогает мне встретиться лицом к лицу со свидетельством того, что я есть все то, по утрате чего я горюю. Понимание мной своей целос тности затемняется, когда мое внимание подчинено моей печали или страху того, что часть меня "утра чена", однако постепенно моя озабоченность такой утратой самости обнаруживает себя как начало при знания ее наличия» (Dorsey, 1971а, р.90).
Другими словами, начало наших исследований аффектов начинается с признания центрального по ложения концепции психической реальности, т.е. того, что мы должны создавать каждое восприятие и воспоминание, а также каждую само- и объект ную репрезентацию, проясняет мысль Фрейд а
(1917) о том, что траур возникает в результате троекции объекта». Дело в том, что каждое вос приятие, регистрация, воспоминание и психичес кая репрезентация являются продуктом и творени ем психической активности индивида. Таким обра зом, если, как предполагал Фрейд, индивид обна руживает лишь после утраты объекта, что объект ная репрезентация (плюс информация об утрате объекта) надежно укрыта в его психике, тогда про цесс траура является просто вопросом коррекции собственной бухгалтерии. С началом горевания мы испытываем «возвращение вытесненного», боль агрессии, которая отражалась при первоначальной экстернализации.
Если любовь — это аффективное переживание жизнеутверждения и принятия всех аспектов и со бытий нашей жизни, мы можем легко видеть, что некоторые события в нашей жизни, вследствие их болезненной природы или оппозиции к ранее сфор мировавшимся идеалам, трудно
Поэтому любовь может рассматриваться как желание ощу щать свою текущую жизнь как часть саморепрезен тации, в то время как ненависть является желани ем отделить свою идентичность от такого вызываю щего отвращение восприятия.
То, что индивид не может принять как часть сво ей саморепрезентации и (истории) своей жизни, он вынужден с гневом отвергать и продолжать бороть ся против признания того, что это имеет к нему прямое отношение. Индивид может делать себя более сильным посредством возрастания своей спо собности выдерживать (и интегрировать) все, что трудно любить. При обозрении наших психичес ких содержаний мы сталкиваемся со многими вос поминаниями, импульсами, репрезентациями, ко-
178 ал
торые мы не можем легко принимать и с удоволь ствием интегрировать. Мы должны сохранять свое
и справедливое негодование и
жать свой протест против того, что мы когда-либо имели с этим что-либо общее. Кроме того, мы дол жны сохранять бдительность, чтобы такие воспоми нания не пришли на смену хорошей (идеализиро ванной и очищенной) части нашей саморепрезента ции.
Здесь мы используем мысль Дорси о любви как образцовом аффекте, а из нее вытекает точка зре ния, что другие аффекты представляют собой моди фицированную любовь. То, что мы не можем с лю бовью и мирно принять, мы должны отвергать и де лать чужим — но самое главное, мы должны обо значать это как «не-Я». Наши воспоминания, же лания, репрезентации Собственного Я и объектов должны сознательно (с любовью) приниматься, пе реноситься и использоваться для нашей пользы (адаптивно) или же должны гневно и болезненно подвергаться вытеснению, изоляции или проекции. Дорси воспринимает боль и несчастье как средство достижения индивидом счастья. Несчас тье воспринимается как отрицание или отсутствие
сознания, целостности и интеграции индивида. Базисная важность несчастья, включая боль,
состоит в том, что оно указывает на то, что индивид не делает свое Собственное Я созна тельно счастливым и довольным в своем пси хологическом функционировании Мой тезис о том, что счастье — это естествен ное выражение высоко ценимой целостности человеческого бытия, что радость жизни состо ит в чутком осознании единства человеческой
природы, действительно указывает на то, что любое жизненное событие, которое служит за темнению реальности целостности Собственно го Я, будет восприниматься как помеха созна тельному счастью
Боль и болезненные аффекты могут испытывать- ся лишь вместе с выражением протеста и требова нием облегчения, ибо они являются сигналами про теста. Однако полезно уметь использовать такие аффекты в качестве сигналов, воспринимать их как часть собственной жизни, обращать на них внима ние и проживать их с любовью — другими слова ми, развивать до максимума переживание собствен ных аффектов.
Что будет, если вместо переносимости аффектов мы бы пытались развивать анестезию? Поступать так крайне заманчиво и часто становится преобладаю щим образом жизни. В своей работе с выжившими узниками холокоста и с лицами в других посттрав матических состояниях я обнаружил, что у них до минирующим было желание забыть и сделать себя нечувствительным. Временами выживание было возможно лишь ценой продолжения аффективной анестезии. В одном случае, где мужчина жаловал ся на свою неспособность работать вследствие ут раты памяти, я открыл секрет, который он не разде лял со мной: В течение времени около года его перевозила с места на место особая команда В их задачу входило выкапывание рвов для захоро нения целых поселений и сокрытие своих преступ лений посредством сжигания всего вокруг. При сле дующем визите пациента я дал ему совет, позаим ствованный у Карла Сандбурга: «Иногда хорошее забвение лучше хорошей памяти».
180 Г
Несомненно, что каждое посттравматическое раз витие требует сохранения интрапсихических барье ров и нечувствительности различной степени, од нако представляется столь трудным делом сохра нять осознание собственных болезненных аффек тов как творения собственной психики, что мы дол жны задаться вопросом о ценности или необходи мости такого осознания. Каковы возможные выго ды переживания всей своей боли и болезненных аффектов бессознательно? Мотивация к собствен ной нечувствительности состоит в том, что через нее индивид сможет избежать потрясений от воз действий болезненного отклика на восприятие и когнитивное развитие. Аффект — тот элемент пси хических событий, который представляет опасность.
В девятой главе, посвященной травме и аффек ту, мы увидим, что аффекты могут возникать в ре зультате чрезвычайных обстоятельств или что они могут быть частью развития травматических состо яний. При пробуждении травматических пережи ваний или отражении травмы посредством отрица ния, расщепления собственного самоосознания — когнитивная и аффективная блокировка, характер ная для алекситимии — является правилом. Отказ от таких защит является болезненным и опасным. Нам следует тщательно пересмотреть преимущества и полезность сознательного переживания всей сво ей боли и болезненных аффектов и отказаться от защиты нечувствительностью.
Я должен сознаться в своей пристрастной защи те расширения в как можно большей степени соб ственного самоосознания. Я ожидаю, что так как каждый аффект обладает собственной жизнеутвер ждающей ценностью, он может рассматриваться как модифицированная, страдающая или борющаяся
любовь к себе. Единственно по этой причине бло кировка индивидом осознания какого-либо аффекта наносит ему вред. Как об этом говорит Дорси (1971а):
Делая мою психику нечувствительной к эмо циям, я с необходимостью сталкиваюсь со все ми теми сложностями, которые возникают, ког да я делаю мое «телесное эго» невосприимчи вым к его чувствительным переживаниям. Моя эмоциональность — это моя стандартная чело веческая оснастка. Реальность того, что я на полнен жизнью, несет с собой мощь моего же лания жить. Моя любовь к жизни — это лю бовь к Собственному Я. Всегда, когда у меня возникает переживание, что мне трудно жить, трудность состоит в том, что я испытываю зат руднения жить в свое удовольствие [р. 129].
Согласно этой точке зрения, каждая эмоция пред ставляет собой своекорыстие (модифицированную любовь к себе) или нечто само собой разумеющее ся. Признание своей продукцией всей нашей само репрезентации и объектной репрезентации содей ствует целостному осознанию природы нашей иден тичности. Дорси считал, что наиболее трудный пер вый шаг к такому всегда нелегкому раскрытию ле жит в признании факта эмоциональной сдержан ности Собственного Я. Однако поддерживать осоз нание своей целостности всегда трудно, потому что это влечет за собой признание ответственности и полную заботу об этом. Мы видим в самонаблюде ниях и клинических исследованиях, что наши жиз ненные стили включают в себя отрицание облада ния или контроля важных частей нас самих. Осоз-
Г
нанное владение собственным телом ограничено. Представляется более легким делом ощущать вину за какую-либо часть своей жизни, чем брать на себя сознательную и позитивную ответственность за нее. Это ошеломляющий парадокс, что для нас труднее всего владеть нашим собственным аффективным и когнитивным выражением. В равной степени вы зывает изумление рассмотрение «искусственного рая» самооцепенения.
Дорси по-своему выступал в защиту рас ширения индивидом аффективной переносимости и аффективной вербализации, а также узнавания аффектов: «Существенное уменьшение моего несча стья (включая боль) обеспечивается лишь благода ря моему постепенному открытию, что эта помощь состоит исключительно из оказания помощи моей собственной природе, что это истина моего собствен ного существования, что я способен жить лишь по средством этого и через это» (р.38).
Хотя мы понимаем, что самооцепенение необхо димо и должно с любовью приниматься как необ ходимая часть самоисцеления, мы можем принять во внимание то, что в реальной жизни представля ется менее самоочевидным: что полезно определять все компоненты, аспекты, смыслы и дериваты соб ственной боли. Сознательное проживание собствен ного аффекта делает возможным использование его полного информационного потенциала.
Как в хирургии мы нуждаемся в анестезии, точ но так же в процессе взросления нам требуется много самообезболивания для того, чтобы выносить наполняющее нас возбуждение. Требуются допол нительные ресурсы для открытия диагностической и терапевтической полезности боли и потенциаль ной опасности жить в неизвестности или страхе
боли. Представляется намного более легким и есте ственным делом принимать лекарственные средства или продолжать причинять себе вред без чувства наносимого себе ущерба.
Проблема в связи с прекращением отрицания сво ей индивидуальности и началом осознавания на ших болезненных аффектов, содержащих инфор мацию об отсутствии интеграции и целостности в нашей жизни, состоит в том, что такое поведение пробуждает самокритикующие наклонности. Мы хотим имитировать поведение родителя, который наказывал нас за причинение себе вреда. Вслед ствие борьбы против обнаружения смысла наших болезненных аффектов мы испытываем громадные затруднения в спокойном принятии своей самодес- труктивности. Можно выразить это и по-другому: очень трудно осознавать модифицированные фор мы любви. Таким образом, трудно воспринимать собственную ярость как оскорбленную любовь и спокойно ее принимать.
Иллюстрация случая
Пациент, о котором вновь будет упоминать ся в главе о гедонических аспектах аффекта, испытывал огромное количество ярости и за висти, к которым он был склонен, и наконец смог вербализовать, что с ним происходило. Когда он сталкивался с желанным, сильным,
«идеальным» человеком, он хотел, чтобы этот человек полюбил его и сделал его счастливым, целостным и совершенным. Его первым аффек том были любовь и стремление быть любимым, однако данное чувство было мимолетным и затмевалось последующей реакцией. Когда от этого далекого незнакомца не исходило ника-
кого отклика, чувства пациента сменялись на зависть и ярость, в которых он погрязал. Та ким было частое повторное разыгрывание ис тории его жизни; ибо, будучи вынужден подав лять свою любовь в раннем детстве, он смог выжить лишь посредством возбуждения «обрат ной стороны» своего любовного потенциала.
Болезненные эмоции и физическая боль явля
ются «призывом» к особому вниманию к некоторо му аспекту себя. Проблема заключается в тенден ции болезненного аффекта заглушать, как это име ет место, все другие аффекты своей интенсивнос тью, временно делая невозможным испытывать дру гие чувства, «противоположное» чувство и взгляд на себя. Такие временные исключения проистека ют лишь из сознательной сферы: «Хотя сильная эмоция может казаться способной исключать нали чие более слабой эмоции, такой запрет в действи тельности содействует сохранению и выделению вытесненной эмоции (Dorsey, 1971а, Вдо бавок, мы можем становиться «загипнотизирован ными» расстроенной частью нас самих, в действи тельности становясь «одной болячкой». Поэтому Дорси (1971а) подчеркивает: «Моя сознательно отрицаемая бессознательная ненависть функцио нирует непрерывно» (р. 107). Так как невозможно устранить или разрушить эмоцию или аффективно заряженную мысль, встает вопрос, может ли инди вид переживать их в полной мере осознанно или же он вынужден отчуждать часть себя и продол жать жить с такой отчужденной частью себя. Аф фект обычно разъединяется, так что когнитивные аспекты аффекта отделяются от его экспрессивных аспектов, и иногда смещается. Мы уже обозначали
все долговременные модификации аффектов как
«защиты от аффектов». В гармоничном развитии с желаемой степенью аффективной дифференциации, вербализации и десоматизации и с развитием же лательных навыков в переносимости аффектов ин дивид обретает способность воспринимать свои эмо ции как информацию для себя.
Если аффекты не созревали таким образом и со стоят главным образом из физиологических, под ражательных и моторных откликов, тогда они бу дут обладать «деспотическим» качеством, осуще ствляя господство и иногда дезорганизуя сознатель ную сферу психического функционирования. С этой точки зрения мы можем расширять определение аффективного созревания и аффективной толеран тности: Мы нуждаемся в культивации способности переносить порождаемое аффектами интенсивное возбуждение с достаточным самообладанием для сохранения в то же самое время осознания своей целостности. «То, что не может быть излечено, следует терпеть» — это очень глубокая мудрость. Перенесение невзгод с благожелательным приня тием своей целостности — это самоисцеляющее от ношение. Его мудрость обнаруживается в том фак те, что хотя боль должна переживаться в настоя щем, воспоминания из отдаленного прошлого со храняют свою остроту, потому что нам не удается признать их обоснованность вызвавшими их при чинами. Мы нуждаемся в принятии себя, касатель но прошедшего, с прощением и добротой. Для того чтобы примириться с самим собой, принять свое прошлое, индивид может выбирать, признавать ли сознательно авторство всех само- и объектных реп резентаций, которые существуют в жизни (психи индивида. Выбор самоинтеграции представля-
устал
ет развитие любви к себе; отказ от такого призна ния тормозит потенциал любви.
Поэтому Дорси (1971а) объявляет: «Сознатель ная любовь к себе требуется для биологически адек ватного самоуважения... Любовь — самая могуще ственная из всех сил... Реальное освобождение от депрессии, как от всякого несчастья или боли, на ступает лишь тогда, когда я открываю саму ее фаль шивую "непривлекательность", что является моди фикацией любви» (р.88).
Как врачи и как пациенты мы вынуждены смот реть в лицо вызову любить то, что очень трудно любить. Мы ощущаем потребность войти в более тесное соприкосновение с теми свойствами, кото рые не вызывали у нас любви и отвергались, и со значимыми объектами нашего прошлого. Мы дол жны помогать людям научиться любить самих себя, хотят прежде они ощущали себя нелюбимыми и пришли к заключению, что они нелюбимы. Силь ная любовь необходима индивиду, чтобы полюбить то, что вначале воспринимается как вызывающее отвращение. Вёрмсер (1981), который в своем на учном исследовании стыда обнаружил глубины уни жения такой тяжести и качества, что иногда лишь психоз или смерть могли служить мерой его интен сивности, также закончил свое исследования сло вами о любви. Он заключил:
Я рассматриваю в качестве подлинного заве
та и посвящения этого исследования глубин стыда, что мир нуждается в служении идеалу любви. Многих людей наполняет чувство, что подлинная «трансценденция», которую иска ли столь многие философы, — это «эрос, ве ликий целитель» «Пира». В нем объединение
и разъединение осуществляются и преодолева ются в более высоком примирении [р.309].
Естественно, нам приходится начинать постепенно и медленно практиковать любовь к нелюбимым час тям в нас самих и терпеливо развивать смелость иметь дело с тем, относительно чего «трудно быть храбрым». Мы можем ожидать столкновения с интенсивными страстями в нас самих и в наших пациентах. Нам сле дует взращивать «сильное» прощение, для того чтобы мы смогли смотреть в лицо «непростительной» неспра ведливости. Готовы ли мы к столкновению с «силь ной» ненавистью там, где она развилась, потому что она включает в себя сильную оппозицию?
Дорси (1971а) объяснял:
Интенсивность каждой из моих несчастли
вых эмоций может быть понята как включаю щая в себя соответствующую ей («противопо ложную») счастливую эмоцию. Моя ненависть сильна в такой именно степени, в какой она включает в себя все то, что создает препят ствия для выражения ненависти. Сильная не нависть не требуется всякий раз, когда «лег ко» ненавидеть. Лишь когда я смогу пережи вать с ненавистью то, что я раньше переживал просто с любовью (расширяя свое обожание), я смогу осознать, что такое сильная ненависть. Мой страх силен в такой именно степени, в какой он включает в себя все то, что создает препятствия для выражения страха. Лишь ког да я смогу проживать со страхом то, что я преж де проживал храбро, я смогу осознать, что та кое сильный страх. Сильный страх не требует ся всякий раз, когда «легко» опасаться, и т.д.
Г
Идея о целостности индивида и об автономной природе его эмоций берет начало с определения или базисных концепций самой любви. Агрессия явля ется попыткой очистить нашу любовь идеалисти чески — достичь совершенной любви, свободной от ненависти, которая может вести к уменьшению нашего самоосознания. Наиболее полезное отноше ние заключается в том, чтобы воспринимать нена висть как дополнение к любви или ее атрибут. Та кая точка зрения неоднократно выдвигалась Дорси (1971а): «Глубинное понимание того, что любовь "и" ненависть — это по сути одно и то же, а не две разные сущности, обеспечивает эмоциональную ориентацию, необходимую для правильного пони мания моей неповрежденной идентичности, един ственного моего твердого основания для чувства реальности или здравого смысла» (р. 145). Как это определяет Дорси, различие заключается не между любовью и ненавистью или любовью и другим аф фективным отношением, а скорее оно лежит в сте пени осознавания своей любви. Для психоанали тически эрудированного человека не является не коей поразительной новостью, что ненависть скры вает бессознательную любовь. Но способность про живать пережив