Наглядные пособия. Часть вторая
«Найтлайн» сделала еще одну передачу с Морри, отчасти потому, что первая вызвала столько откликов. На этот раз, когда операторы и постановщики прошли в дом, они уже расположились по-семейному. И сам Коппел держался заметно дружелюбнее. На этот раз не было пояснительной заставки и интервью перед интервью. Для затравки Коппел и Морри обменялись рассказами о своем детстве: Коппел описал, как он рос в Англии, а Морри поведал, как рос в Бронксе. На Морри была си-няя рубашка с длинным рукавом — ему теперь всегда было холодно, даже когда на дворе сто-яла жара, — а Коппел снял пиджак и остался в рубашке и галстуке. Похоже, Морри снимал с него «амуницию» слой за слоем.
— Вы хорошо выглядите, — сказал Коппел, когда зажужжали камеры.
— Все мне так говорят, — ответил Морри.
— И ваш голос звучит хорошо, — продолжал Коппел.
— Все так говорят.
— А откуда же вы знаете, что вам становится хуже?
Морри вздохнул:
— Никто, кроме меня, этого не знает, Тед. Но я-то знаю.
Когда Морри заговорил, все стало ясно. Он уже не размахивал руками, как прежде, во время первой беседы. С трудом произносил некоторые слова — буква «л», казалось, застревала у него в горле. Через несколько месяцев он скорее всего вообще не сможет говорить.
— А что до моих эмоций, — объяснял Морри Коппелу, — то, когда ко мне приходят друзья и знакомые, настроение у меня хорошее. Любящие люди поддерживают меня. Но бывают дни, когда я подавлен. Что таить, я вижу, что происходит, и меня охватывает ужас. Что я буду делать без рук? Что случится, когда я не смогу больше говорить? Смогу ли я глотать, меня не особо волнует — ну, будут меня кормить через трубочку, что с того. Но мой голос! Мои руки! Они для меня все. Без голоса я не смогу говорить, а без рук не сделаю ни жеста. Это для меня средства.
— Как же вы собираетесь общаться, когда не сможете больше разговаривать? — спросил Коппел.
Морри пожал плечами:
— Наверное, попрошу всех задавать мне вопросы, на которые можно ответить только «да» или «нет».
Ответ этот показался Коппелу таким простым, что он улыбнулся. Коппел спросил Морри о тишине. Он вспомнил о близком друге профессора, Мори Штейне, который в свое время послал в «Бостон глоуб» высказывания Морри. Они вместе работали в университете Бран-дейса с начала шестидесятых. Теперь Штейн терял слух. Коппел представил, как однажды они окажутся вдвоем, и один не сможет говорить, а другой ничего не будет слышать. И что же будет?
— Я возьму его руку в свою, — сказал Морри. — И мы оба ощутим нашу близость и теплоту. Тед, мы дружим уже тридцать пять лет. Чтобы почувствовать то, что мы испытываем друг к другу, нам уже не нужно ни речи, ни слуха.
Перед самым концом съемки Морри прочитал Коппелу одно из полученных им писем. После первой передачи на «Найтлайн» их пришла уйма. И вот одно было от учительницы из Пенсильвании, которая вела занятия в специальной группе — в ней было всего девять детей, и каждый пережил смерть кого-то из родителей.
— Вот, что я ей ответил. — Морри осторожно водрузил на нос очки. — Дорогая Барбара... Меня очень тронуло ваше письмо. То, что вы делаете для детей, потерявших родителей, необычайно важно. Я тоже потерял одного из родителей в раннем возрасте...
И тут, при все еще жужжавших кинокамерах, Морри поправил очки, замолчал... и вдруг закусил губу и закашлялся. По лицу его потекли слезы.
— Я потерял маму, когда был еще совсем ребенком... и это был для меня страшный удар... Если бы в то время у меня была такая группа, как ваша, где я мог бы поделиться своим горем, я бы обязательно стал ходить в такую группу, потому что... — голос его дрогнул, — ...потому что я был так одинок...
— Морри, — заговорил Коппел, — ваша мать умерла семьдесят лет назад. И вы до сих пор это переживаете?
— Конечно, — едва слышно ответил Морри.
Профессор. Часть первая
Ему тогда было восемь. Из больницы пришла телеграмма, а так как его отец, эмигрант из России, не умел читать по-английски, новость пришлось сообщать самому Морри и, точно ученику перед классом, зачитывать извещение о смерти матери.
— «С прискорбием сообщаем...» — начал читать Морри.
Утром в день похорон родственники Морри спускались по ступенькам их многоквартирного дома в бедном районе Манхэттена. Мужчины были в темных костюмах, а на женщинах — черные вуали. Соседские дети шли в это время в школу, и, когда они проходили мимо, Морри опускал глаза, сгорая от стыда за свое положение. Одна из тетушек, грузная женщина, схватила Морри в охапку и завыла:
— Что же ты будешь делать без матери? Что из тебя получится?
Морри разразился слезами. А одноклассники убежали.
На кладбище Морри смотрел, как засыпали землей могилу матери, и пытался вспомнить все минуты нежности, проведенные с ней. Мама, пока не заболела, управляла конфетной лавкой. А когда заболела, то либо спала, либо сидела у окна, хрупкая, совсем без сил. Время от времени она кричала сыну принести ей лекарство, а маленький Морри, игравший с друзьями во дворе, делал вид, что не слышит. Он верил, что, если не обращать на болезнь внимания, она пройдет сама собой.
А как еще ребенок может противостоять болезни?
Отец Морри, которого все называли Чарли, приехал в Америку, чтобы избежать службы в русской армии. Он работал в меховом бизнесе, но почти все время был без работы. Без образования, с трудом говоря по-английски, он едва сводил концы с концами, и семья почти постоянно была на содержании государства. Их квартира позади лавки была тесной, темной и мрачной. Денег еле-еле хватало на самое необходимое. Иногда, чтобы немного заработать, Морри и его младший брат Дэвид вдвоем — за пять центов! — мыли лестницу.
После смерти матери мальчиков послали в Коннектикут, где несколько семей снимали большой бревенчатый дом с общей кухней прямо в лесу. Мальчикам будет хорошо на свежем воздухе, решили родственники. Ни Морри, ни Дэвид никогда в жизни не видели столько зелени, они целыми днями гоняли по полям. Однажды после обеда они отправились на прогулку, и вдруг пошел дождь. Но вместо того чтобы вернуться в дом, они еще долго-долго плескались под дождем.
На следующее утро, когда они проснулись, Морри вскочил с кровати.
— Давай вставай, — сказал он брату.
— Я не могу.
— Как это не можешь?
На лице Дэвида отразился ужас:
— Я не могу пошевелиться.
У мальчика начался полиомиелит.
Конечно, это случилось не из-за дождя. Но ребенок в возрасте Морри не мог этого понять. Долгое время, когда брат кочевал из одного лечебного заведения в другое и его заставляли носить корсеты, из-за которых он хромал, Морри чувствовал себя виноватым.
По утрам Морри один шел в синагогу — отец его не был верующим — и, стоя среди мужчин в длинных черных одеждах, просил Бога позаботиться о его умершей матери и больном брате.
А днем у входа в метро он торговал вразнос журналами, отдавая все заработанные деньги семье на еду.
По вечерам он наблюдал, как отец ест в полном молчании, и тщетно надеялся хоть на какое-то внимание, нежность, теплоту.
В девять лет Морри чувствовал, как плечи его сгибаются под неимоверной тяжестью.
Но через год в жизни Морри произошла спасительная перемена: у него появилась мачеха, Ева. Иммигрантка из Румынии, невысокая, с курчавыми волосами и ничем не примечательными чертами лица, с энергией по крайней мере на двоих. Сумрачная атмосфера, созданная в доме отцом, вдруг озарилась теплым светом. Когда отец молчал, его жена говорила, а по вечерам пела детям песни. Ее мягкий голос, твердый характер и помощь с уроками стали для Морри утешением. Когда брат вернулся домой после лечения, все еще в корсете, и они стали вместе спать на кухне, Ева каждый вечер приходила поцеловать их перед сном. Морри ждал этих поцелуев, как щенок молока, и в глубине души чувствовал: у него снова есть мама.
Однако нищета их не оставляла. Теперь они жили в Бронксе в однокомнатной квартире в красном кирпичном доме на Тремонт-авеню, рядом с итальянским садом, где в летние вечера старики перебрасывались мячом. Была депрессия, и у отца Морри работы в меховом бизнесе стало еще меньше, чем прежде. Порой, когда семья садилась обедать, Еве, кроме хлеба, нечего было подать к столу.
— А что еще мы будем есть? — бывало, спрашивал Дэвид.
— Больше ничего, — отвечала Ева.
Укладывая Морри и Дэвида в постель, Ева обычно пела им на идиш. И даже эти песни были грустные и жалкие. Одна из них была о мальчике, пытавшемся продать папиросы.
Прошу, купите, купите, папиросы.
Они сухи, не мочены дождем.
Сироту вы пожалейте...
И все же, несмотря на печальные обстоятельства, Морри учили любить людей и заботиться о них. И учиться. Ева признавала только отличные отметки, так как считала, что образование — единственное спасение от нищеты. Она сама пошла в вечернюю школу совершенствоваться в английском. Это Ева привила Морри необыкновенную любовь к знаниям.
По вечерам Морри садился за кухонный стол и подолгу занимался. А утром шел в синагогу читать «Изкор», молитву по умершим, чтобы сохранить память о своей матери. Невероятно, но отец велел Морри никогда больше не упоминать о ней. Чарли хотел, чтобы маленький Дэвид считал Еву своей родной матерью.
Для Морри это было ужасное бремя. Единственным свидетельством существования его матери была телеграмма о ее смерти. Морри спрятал ее в тот день, когда она пришла. И хранил до конца своей жизни.
Морри был еще подростком, когда отец взял его с собой на меховую фабрику, где работал. Это было во времена депрессии. Отец искал для Морри работу.
Едва Морри зашел на фабрику, как ему тут же почудилось, будто ее стены сомкнулись у него над головой. Помещение, темное и жаркое, закопченные окна, станки, теснящиеся друг к другу и громыхающие, как колеса поезда. Загустевший воздух, пронизанный летающими ворсинками меха, и рабочие, сшивающие куски меха, низко склонившись над столами, в то время как хозяин прогуливается по рядам, покрикивая на них, чтобы работали быстрее. Морри почувствовал, что задыхается. Прижавшись к отцу, почти мертвый от страха, он думал лишь об одном: только бы хозяин не начал орать и на него.
В обеденный перерыв отец повел Морри к начальнику; подтолкнув сына вперед, он спросил, есть ли на фабрике работа для мальчика. Но работы едва хватало для взрослых, и никто из них не собирался уходить.
Для Морри это оказалось спасением. Он уже возненавидел это место. Он поклялся себе, что никогда не будет эксплуатировать труд других людей.
— Чем же ты будешь заниматься? — бывало, спрашивала Ева.
— Не знаю, — отвечал Морри. Он отверг юриспруденцию, так как терпеть не мог юристов, и отверг медицину, так как не выносил вида крови.
— Чем же ты будешь заниматься?
И лишь совершенно случайно лучший профессор в моей жизни стал учителем.
Влияние учителя вечно;
никогда не знаешь, где оно кончается.
Генри Адаме
Вторник четвертый.
Мы говорим о смерти
— Давай начнем с того, — сказал Морри, — что каждый знает: он когда-нибудь умрет, но никто в это не верит.
В тот вторник Морри был настроен по-деловому. Предметом нашей беседы была смерть, первая тема в моем списке. Еще до моего приезда Морри нацарапал на листочках бумаги кое-какие заметки, чтобы потом не забыть. Его корявый почерк теперь не мог разобрать никто, кроме него самого. Это было незадолго до Дня тру-
да, и сквозь окна его кабинета виднелась живая изгородь цвета шпината да слышались крики детей, игравших на улице в последнюю неделю свободы перед началом учебного года.
Дома, в Детройте, газетные забастовщики вовсю готовились к огромному праздничному маршу — продемонстрировать солидарность профсоюзов в борьбе против администрации. По дороге, в самолете, я прочитал о женщине, убившей мужа и двух дочерей, когда они спали, и утверждавшей, что она защищала их от «плохих людей». А в Калифорнии защитники О. Дж. Симп-сона становились знаменитостями.
Здесь же, в кабинете Морри, текла совсем иная жизнь — один бесценный день сменялся другим. И вот мы сидели рядом, в двух шагах от последнего новшества в доме — кислородного устройства. Иногда ночами Морри не хватало воздуха, и он присоединял к носу длинную пластмассовую трубку, впивавшуюся в кожу подобно пиявке. Одна мысль о том, что Морри подключен к какому-то устройству, была мне ненавистна, и я, слушая профессора, старался на него не смотреть.
— Каждый знает, что умрет, — повторил Морри. — Но никто не верит. Потому что если б мы верили, то жили бы по-другому.
— Значит, мы все обманываемся насчет смерти? — спросил я.
— Да. Но есть подход и получше. Знать, что ты умрешь, и быть к этому готовым в любое время. И это действительно лучше. Так ты полнее участвуешь в своей собственной жизни.
— Но как же можно быть готовым к смерти?
— Ну, например, как буддисты. Представь, что каждый день у тебя на плече сидит птичка и спрашивает то, что ты мысленно должен спросить себя: «Сегодня и есть тот самый день? Я готов? Я делаю все, что мне надо делать? Я таков, каким хочу быть?»
И Морри повернул голову так, словно на плече у него и вправду сидела птичка.
— Сегодня мой последний день? — спросил он.
Морри с легкостью заимствовал идеи из разных религий. Он был рожден иудеем, но в подростковом возрасте стал агностиком, частично из-за того, что с ним случилось в детстве. Ему нравились некоторые постулаты буддизма и христианства, но его родной по-прежнему была еврейская культура. Он не был знатоком религии. И то, что он говорил в последние месяцы своей жизни, казалось выше религиозных различий. Смерти это под силу.
Вторники с Морри
— Истина в том, Митч, — сказал Морри, — что стоит научиться умирать, как научаешься жить.
Я кивнул.
— Я снова это повторю, — продолжил Морри. — Стоит научиться умирать, как научаешься жить.
Он улыбнулся, и я понял, чего он хотел этим повторением достичь. Он хотел убедиться в том, что я осознал им сказанное, при этом не смущая меня ненужными вопросами. Этот прием был одним из многих, делавших его хорошим учителем.
— А до болезни вы много думали о смерти? — спросил я.
— Нет, — улыбнулся Морри. — Я был как все. Однажды в минуту безудержной радости я сказал своему другу: «Я буду самым здоровым стариком на свете!»
— И сколько же вам тогда было лет?
— Больше шестидесяти.
— Значит, вы были оптимистом.
— А почему бы и нет. Как я тебе уже сказал, никто по-настоящему не верит, что умрет.
— Но ведь каждый человек знает хоть кого-нибудь, кто уже умер, — возразил я. — Так почему же так трудно осознать неизбежность смерти?
— Потому что большинство из нас бродит будто во сне. Мы не ощущаем мир во всей его полноте, потому что мы полусонные и делаем многое по привычке, то, что нам кажется необходимо делать.
— А когда оказываешься перед лицом смерти, все меняется?
— Конечно. Ты отшелушиваешь все лишнее и сосредоточиваешься на важном. Как только понимаешь, что можешь умереть, все видишь совершенно по-другому.
Морри вздохнул. Научись умирать, и ты научишься жить.
Я заметил, что теперь, когда он двигает руками, они трясутся. Очки у него обычно висели на шее, и, когда он приподнимал их к глазам, они соскальзывали у него по вискам, как будто он пытался их надеть в темноте, и не на себя, а на кого-то другого. Я наклонился к нему помочь заправить дужки за уши.
— Спасибо, — прошептал Морри.
Я заметил, что, когда коснулся его головы, лицо его озарилось улыбкой. Малейшее прикосновение мгновенно вызывало у Морри радость.
— Митч, можно я скажу тебе что-то?
—Конечно.
— Но тебе- это может не понравиться.
— Почему?
— Понимаешь ли, суть в том, что если и вправду прислушиваться к птичке на плече, если всерьез принимать то, что ты можешь умереть в любую минуту, тогда вряд ли стоит быть таким честолюбивым, как ты.
Я с трудом улыбнулся. Морри продолжил: .
— Все то, на что ты тратишь столько времени — вся твоя работа, — может показаться не таким уж важным. И ты скорее всего отыщешь время для иной, духовной пищи.
— Духовной пищи?
— Я знаю, ты терпеть не можешь слово «духовный». Ты считаешь это трогательно-чувствительной мутью.
— Как сказать...
Морри попробовал подмигнуть — не очень-то успешно, и я, не выдержав, расхохотался.
— Митч, — рассмеялся он вместе со мной, — даже я не знаю, что это такое — духовное развитие. Но одно я знаю: мы ограничены. Мы слишком вовлечены во все материальное, а оно нас не удовлетворяет. Мы воспринимаем любовь близких людей и вселенную вокруг нас как нечто само собой разумеющееся.
Он кивнул в сторону окна, из которого струился солнечный свет:
— Видишь то, что за окном? Ты можешь выйти из дома в любое время. Можешь бежать вдоль по улице и радоваться этому как сумасшедший. А я не могу. Не могу выйти на улицу. Не могу побежать. Не могу даже находиться на улице, чтобы не заболеть. Но знаешь что? Я ценю это окно больше, чем ты.
— Цените окно?
— Да, ценю. Я смотрю в него каждый день. Я замечаю перемены в деревьях и с какой силой дует ветер. Словно я и вправду могу следить сквозь оконное стекло за движением времени. Я знаю, время мое на исходе, и потому красота природы притягивает меня так, точно я вижу ее впервые.
Морри замолчал, и минуту мы оба не отрываясь глядели в окно. Я пытался увидеть то, что видел он. Пытался увидеть время и свою жизнщуг медленно текущую мимо. Морри слегка наклонил голову к плечу.
— Птичка, это случится сегодня? — спросил он. — Сегодня?
Благодаря передаче на «Найтлайн», письма приходили к Морри со всего света. И когда он был в силах, его родные и друзья собирались у него и помогали писать на них ответы.
Однажды в воскресенье, когда его сыновья Роб и Ион были дома, все расположились в гостиной. Морри сидел в своей коляске, тощие ноги спрятаны под одеялом, и лишь только профессору становилось зябко, на плечи ему набрасывали куртку.
— Какое первое письмо? — спросил Морри.
Коллега стал читать письмо от женщины по имени Нэнси, у которой мать умерла от болезни Лу Герига. Она писала о том, сколько страданий ей принесла болезнь и смерть матери и что она хорошо понимает, как приходится страдать Морри.
— Ну что ж, — сказал Морри, когда письмо было дочитано, и закрыл глаза, — давайте начнем так: «Дорогая Нэнси! Вы очень тронули меня рассказом о своей матери. Я понимаю, через что вам пришлось пройти. Никому не избежать ни страдания, ни печали. Но горе и боль оказались для меня благотворными и, надеюсь, для вас тоже».
— Мне кажется, последнее предложение надо ^изменить, — сказал Роб.
Морри на секунду задумался.
— Ты прав. А что, если так: «Я надеюсь, что в горе вы сумеете найти целительную силу». Так лучше?
Роб кивнул.
— И добавьте: «Спасибо, Морри».
Следующее письмо было от женщины по имени Джейн, благодарившей Морри за то сильное впечатление, что он произвел на нее, выступив в программе «Найтлайн». Она даже назвала его пророком.
— Высочайший комплимент, — заметил коллега Морри. — Пророк!
Морри скорчил рожицу. Его явно насмешила подобная оценка.
— Поблагодарите ее за столь лестный отзыв и напишите: мне было приятно, что мои слова имели для нее какое-то значение. И не забудьте добавить: «Спасибо, Морри».
Следующим было письмо от англичанина, потерявшего мать и просившего Морри помочь ему наладить с ней контакт с помощью спиритизма. А еще было письмо от супружеской пары, собиравшейся приехать в Бостон, чтобы познакомиться с профессором. Затем шло письмо от бывшей студентки, описывавшей свою жизнь после окончания университета. В нем было и о самоубийстве, и о трех мертворожденных детях. И о матери, умершей от болезни Лу Герига. И о страхе, что она, дочь, может заболеть этим недугом. Письму не было конца. Две страницы. Три страницы.Четыре страницы.
Морри внимательно выслушал всю эту мрачную историю. Когда письмо было-таки дочитано, он мягко спросил:
— Ну, что же мы ответим?
Воцарилось молчание. Наконец Роб не выдержал:
— А давайте так: «Спасибо за ваше длинное письмо».
Все рассмеялись. А Морри посмотрел на сына и просиял.
Рядом с его стулом лежит бостонская газета с фотографией улыбающегося бейсболиста — он только что поймал мяч. Из всех существующих болезней, думаю я, Морри досталась та, что названа по имени спортсмена.
— Вы помните Лу Герига? — спрашиваю я.
— Я помню, как он стоял на стадионе и прощался.
— Значит, вы помните его знаменитую фразу.
— Какую? — спрашивает Морри.
— Ну что вы! Лу Гериг, Гордость Янки. Речь, что эхом неслась из репродукторов?
— Напомни мне. Произнеси эту речь.
Сквозь открытое окно я слышу, как подъехал мусоровоз. И хотя на дворе жарко, на Морри рубаха с длинным рукавом, а ноги укрыты одеялом. Кожа его бледна. Болезнь полностью овладела им.
Подражая Геригу, я начинаю громогласную речь, и слова мои точно отскакивают от стен стадиона.
— «Се-е-егодня-я-я... я чувствую себя... самым счастливым челове-е-еком... на всей земле...» Морри закрывает глаза и медленно кивает:
— М-да... Что ж, я такого не говорил.
Вторник пятый.
Мы говорим о семье
Стояла первая неделя сентября, первая неделя занятий, и впервые за тридцать пять непрерывных лет в университете не было аудитории, где бы ждали появления Морри. Бостон заполнили студенты: что ни улица, то разгружаемый грузовик. А Морри в это время сидел у себя в кабинете, и это казалось несправедливым, словно профессор был ушедшим на покой футболистом, и вот в первое воскресенье на пенсии он сидит перед телевизором и думает: «А ведь я еще мог бы как они». По опыту знаю, что, как только начинается новый чемпионат, лучше их не трогать. И ничего не говорить. Но мне не нужно было напоминать Морри об истекающем времени.
Теперь в наших записываемых на пленку беседах мы пользовались не обычным микрофоном —Морри не мог держать его подолгу, — а маленьким, таким, как журналисты на телевидении прикрепляют к воротнику или лацкану пиджака. Но так как Морри носил только мягкие рубашки из хлопка, свободно на нем болтавшиеся, микрофон то и дело накренялся и переворачивался, и мне приходилось его поправлять. Морри, похоже, это очень нравилось, поскольку я оказывался совсем близко. А его потребность в физическом ощущении любви стала сильнее прежнего. Наклоняясь к профессору, я слышал его свистящее дыхание, тиг-хое покашливание и легкое причмокивание губ перед тем, как сглотнуть.
— Ну, друг мой, — сказал Морри, — о чем мы будем говорить сегодня?
— Давайте поговорим о семье.
— О семье. — Морри на мгновение задумался. — Моя вот тут, как видишь, рядом со мной. — Он кивнул в сторону фотографий на книжных полках: маленький Морри с бабушкой, молодой Морри с братом Дэвидом, Морри с женой Шарлоттой, Морри с сыновьями: Робом, журналистом, работающим в Токио, и Ионом, специалистом по компьютерам, живущим в Бостоне. — Я думаю, в свете того, о чем мы говорили в прошлые недели, значе ние семьи кажется важнее, чем когда-либо, — сказал Морри. — Дело в том, что в наши дни, помимё семьи, нет иной надежной опоры. Во время моей болезни это стало для меня совершенно ясно. Если у тебя нет любви, поддержки и заботы семьи, тебе почти не на что рассчитывать. Нет ничего выше любви. Как сказал наш замечательный поэт Оден*: «Любите друг друга — иль погибните вы».
«Любите друг друга — иль погибните вы», — записал я.
— Так это Оден сказал?
— «Любите друг друга — иль погибните вы». Хорошо сказано, правда? И справедливо. Без любви мы подобны птицам с переломанными крыльями, — продолжил Морри. — Представь себе, я был бы разведен, или жил совсем один, или у меня не было бы детей, эта болезнь — все, через что мне приходится пройти, — была бы для меня намного тяжелее. Я не уверен, что смог бы все это вынести. Конечно, меня бы навещали друзья, коллеги, но это совсем не то, что близкие, которые никуда не уйдут. Это совсем другое, когда кто-то родной постоянно рядом, постоянно приглядывает за тобой. В этом еще одно значение семьи: не только любить, но и дать любимому человеку понять, что о нем постоянно думают и заботятся. Это то, чего
(* Уистен Хью Оден (1907—1973), выдающийся поэт (родившийся в Англии и впоследствии переселившийся в США), известный непревзойденным литературным мастерством.)
мне так не хватало, когда умерла мама, то, что я называю духовной защищенностью, — уверенность в том, что твоя семья всегда о тебе позаботится. Ничто не сравнится с этим. Ни деньги. Ни слава. Морри мельком взглянул на меня и добавил:
— Ни работа.
Семья и воспитание детей — еще один из важных вопросов в моем списке. В этом вопросе я хотел как следует разобраться, пока не поздно. Я рассказал Морри о дилемме, что стоит перед людьми моего поколения: многие боятся заводить детей, поскольку им кажется, что дети свяжут их по рукам и ногам и полностью завладеют их мыслями и чувствами, а им вовсе не хочется этого. Я признался, что такие мысли тревожат и меня.
И однако, глядя на Морри, я думал: «А если б на его месте оказался я и у меня не было бы ни семьи, ни детей, представлялась бы мне эта пустота столь невыносимой?» Морри вырастил двух любящих и заботливых сыновей, которые, как и он сам, не стеснялись проявлений любви. И если б он только пожелал, они бы мгновенно отложили все свои дела, чтобы неотступно быть при нем в последние минуты его жизни.
— Не нарушайте вашу жизнь, — сказал он им. — Иначе эта болезнь погубит не одного человека, а троих.
Даже умирая, он показывал своим сыновьям, с каким уважением относится к их жизни. Неудивительно, что, когда сыновья приходили к нему, нежности и шуткам не было конца.
— Когда люди спрашивают меня, стоит заводить детей или не стоит, я никогда не даю советов, — сказал Морри, глядя на фотографию своего старшего сына. — Я просто говорю: «Нет в мире ничего лучше, чем иметь детей». И все. И этому нет никакой замены. Этого не заменит ни друг, ни возлюбленная. Если вы хотите приобрести опыт полной ответственности за другое человеческое существо и хотите научиться любви и глубочайшей близости, тогда заводите детей.
— Значит, если бы пришлось начать сначала, вы бы снова завели детей? — спросил я.
Я взглянул на фотографию. На ней старший сын целует Морри в лоб, а Морри, закрыв глаза, смеется.
— Завел бы я снова детей? — Морри с удивлением посмотрел на меня. — Да я бы не упустил такую возможность ни за что на свете. Хотя... — Морри сглотнул и положил фотографию на колени. — Хотя и, приходится, за это дорого расплачиваться.
—Потому, что придется их покинуть? ^мдо
— Потому, что придется их скоро покинутагя
Он сжал губы, закрыл глаза, и я увидел, как по его щеке покатились слезы.
— А теперь, — тихо попросил он, — ты рассказывай, ат
—Я?
— Про свою семью. Я знаю, у тебя есть родители. Я познакомился с ними давно, на выпускной церемонии. И еще у тебя есть сестра, правда?
— Правда.
— Старшая, да?
—Старшая.
— И брат?
Я кивнул.
—Младший?
— Младший
— Как у меня, — заметил Моррмл— У меня тоже есть младший брат.
— Как у вас, — сказал я.
И он тоже был на выпускной цемонии, правда?
Я закрываю глаза и тут же вижу нас всех, какими мы были шестнадцать лет назад. Горячее солнце, синие мантии, мы щуримся от солнца и обнимаем друг друга, позируя для фотографии, и кто-то говорит: «Раз, два, три-и-и...»
— Что случилось? — спрашивает Морри, замечая, что я вдруг притих. — О чем ты задумался?
— Да так, ни о челц,е- отвечаю я и меняю тему разговора.
А дело в том, что у меня действительно есть брат, кареглазый блондин, на два года младше меня. Он так не похож на меня и на мою темноволосую сестру, что мы, бывало, дразнили его подкидышем. «Незнакомцы оставили тебя у нас на крыльце и когда-нибудь вернутся за тобой», — уверяли мы его. Он плакал, а мы все равно твердили свое.
Мой брат рос, как растут многие младшие в семье дети: всеми любимый, избалованный, но с истерзанной душой. Он мечтал стать актером или певцом; за обедом он проигрывал перед нами целые телеспектакли, исполняя в них все роли подряд, не в силах при этом скрыть своей сверкающей улыбки. Я был хорошим учеником, он был плохим; я был послушным, он вечно нарушал правила; я держался подальше от спиртного и наркотиков, он перепробовал все на свете. Вскоре после окончания школы он переехал в Европу, предпочтя тамошний, менее торопливый, с его точки зрения, образ жизни. И все же он оставался в семье любимчиком. Когда он приезжал нас навестить, в присутствии этого забавного, необузданного парня я чувствовал себя скованным, консервативным.
По моим представлениям, при всех явных между нами различиях наши судьбы должны были разойтись в противоположных направлениях. И я оказался прав во всем, кроме одного. Со дня, когда умер мой дядя, я считал, что меня постигнет такая же участь: болезнь преждевременно унесет мою жизнь. И потому я в постоянном ожидании рака работал как заведенный. Я чувствовал, как болезнь дышит мне в затылок. Я знал: она неизбежна. Я ждал ее, как приговоренный ждет палача.
И я был прав. Болезнь пришла.
Но не ко мне.
Она поразила брата.
Тот же вид рака, что и у моего дяди. Рак поджелудочной железы. Редкая форма. И у самого младшего в нашей семье, блондина с карими глазами, начались химиотерапия и облучение. У него выпали волосы, а лицо исхудало донельзя. «Ведь это предназначалось мне», — думал я. Но мой брат — это не я и не мой дядя. Он — борец, и всегда им был, с самых ранних лет, еще с тех пор, когда мы дрались с ним в подвале и он умудрился прокусить мой ботинок, а я завопил от боли и отпустил его.
И брат начал сражение. Он жил тогда в Испании и стал биться с болезнью с помощью экспериментального лекарства, по сию пору недоступного в Штатах. Он летал по всей Европе в поисках новых средств. После пяти лет борьбы лечение, похоже, приостановило болезнь.
Это была хорошая новость. Плохая же новость заключалась в том, что брат не хотел, чтобы я был рядом с ним; ни я, ни кто-либо другой из нашей семьи. Сколько мы ни пытались звонить и навещать его, он не принимал никого из нас, настаивая на том, что борьбу он должен вести сам. Месяцами от него не было ни слуху ни духу. Мы оставляли ему сообщения на автоответчике, но он на них не отвечал. Меня мучило чувство вины за то, что я ничего для него не делаю, и сжигало чувство гнева за то, что он не позволяет нам ему помочь.
И вот я снова окунулся в работу. Я работал потому, что над работой у меня был контроль. Я работал потому, что находил в этом смысл и получал отдачу. Но всякий раз, когда я звонил брату в Испанию и слышал на автоответчике его голос — брат говорил по-испански, еще одно свидетельство того, как далеки мы были друг от друга, — я бросал трубку и хватался за работу.
Возможно, в этом была одна из причин, почему меня так тянуло к Морри. Он допускал меня туда, куда мой брат отказывался допустить.
Оглядываясь назад, я думаю, что Морри знал об этом с самого начала.
Зима в далеком детстве, снежная гора в нашем пригородном районе. Мы с братом на санках: я спереди, он сзади. Его подбородок — на моем плече, его ступни касаются моих коленок.
Санки грохочут на ледяных залысинах горы. Скорость нарастает и нарастает.
— Машина! — слышится чей-то крик.
Мы видим, как она приближается слева. Мы пытаемся повернуть санки в сторону, но полозья не разворачиваются. Водитель гудит нам что есть силы и жмет на тормоза, а мы делаем то, что обычно делают в таких случаях дети, — спрыгиваем с санок. В куртках с капюшоном, мы, как бревна, катимся по холодному, мокрому снегу в полной уверенности, что еще минута — и мы окажемся под колесами машины. Мы трепещем от страха, и с воплем «А-а-а!» летим кувырком: мир вверх дном, вверх ногами, вверх тормашками.
И вдруг... пустота. Мы больше никуда не катимся и, пытаясь отдышаться, вытираем с лица мокрый снег. Водитель уже катит дальше по улице и, глядя на нас, крутит пальцем у виска. Мы спасены. Санки покоятся в сугробе, а наши друзья похлопывают нас по плечу, приговаривая: «Здорово!» и «Вы могли умереть!»
Я улыбаюсь брату — нас объединяет детская гордость. «Это было не так уж страшно», — думаем мы, готовые снова взглянуть в лицо смертельной опасности.
Вторник шестой.
Мы говорим о чувствах
Я прошел мимо горного лавра и красного японского клена, поднялся по каменным ступеням крыльца дома Морри. Белый сточный желоб крышкой навис над входной дверью. Я позвонил, но дверь мне открыла не Конни, а жена Морри Шарлотт, красивая седоволосая женщина с певучим голосом. Она нечасто бывала дома, когда я приходил, так как по просьбе Морри продолжала работать в своем университете, и я удивился, что она в то утро осталась дома.
— У Морри сегодня нелегкий день, — сказала она, рассеянно глядя вдаль, и двинулась на кухню.
— Жаль... — начал я.
— Нет-нет, он будет рад вас видеть, — поспешно отозвалась она. — Я уверена...
Она умолкла, не закончив фразы, и вдруг, слегка повернув голову, стала к чему-то прислушиваться. А потом заговорила снова:
— Я уверена... ему станет лучше, когда он узнает, что вы пришли.
Я поднял с земли сумки.
— Мой обычный продуктовый взнос, — сказал я шутливо.
Она улыбнулась в замешательстве:
— У нас уже так много еды. Он ничего не съел с прошлого раза. Я оторопел.
— Он ничего не съел? — спросил я.
Шарлотт открыла холодильник, и я увидел знакомые коробочки: куриный салат, вермишель, овощи, фаршированный кабачок — все, что я принес для Морри. Она открыла морозилку, и там я увидел еще и другие коробочки.
— Морри теперь не может есть такую еду. Ему ее слишком трудно глотать. Ему теперь можно только протертое и жидкое.
— Но он мне ни разу об этом не сказал, — изумился я.
Шарлотт улыбнулась:
— Он не хотел вас обижать.
— Меня бы это не обидело. Я просто хотел хоть как-то помочь. Мне хотелось ему что-нибудь принести...
— Но вы ему приносите. Он так ждет вашего прихода. Он говорит о том, как ему важен ваш проект, и о том, что ему надо сосредоточиться и выделить для него время. Мне кажется, благодаря этому проекту он обрел цель...
Снова на лице ее появилось то неуловимое выражение, словно она возвращалась откуда-то издалека. Я знал, теперь по ночам Морри было особенно тяжко: он не мог уснуть, а значит, и Шарлотт тоже не спала. Порой Морри лежал без сна, кашляя часами, пока отходила мокрота. Ночью при нем дежурила сиделка, а днем продолжали приходить посетители: бывшие студенты, коллеги-профессора, учителя медитации. Иногда по полдюжины посетителей в день, и чаще всего в то время, когда Шарлотт возвращалась с работы. Она переносила все это терпеливо, хотя эти посторонние ей люди крали у нее драгоценные минуты с Морри.
— ...да, цель, — продолжала она. — И это очень хорошо.
— Я надеюсь...
Я помог положить принесенную мной еду в
холодильник. Полки на кухне были завалены посланиями, заметками, листками с информацией и медицинскими инструкциями. Лекарств на столе стало еще больше: селестон от астмы, ативан от бессонницы, напроксен от инфекций в соседстве с молочным порошком и слабительными. В коридоре открылась дверь.
— Может быть, он освободился... пойду посмотрю.
Шарлотт бросила взгляд на принесенную мной еду, и мне вдруг стало стыдно. Еще одно напоминание о том, что профессору уже больше никогда не доставит радости.
Болезнь с каждым днем становилась все тягостнее. Когда я наконец сел рядом с Морри, он сильно раскашлялся: сухой, надрывный кашель сотрясал его грудь. После очередного приступа он вдруг замер, закрыл глаза и глубоко вздохнул. А я сидел тихо и терпеливо ждал, пока он придет в себя.
— Пленка на месте? — неожиданно сказал Морри, не открывая глаза.
— Да-да, — отозвался я, нажимая кнопку.
— Я сейчас отстраняюсь от только что пережитого, — продолжал Морри, все еще не открыч вая глаз.
— Отстраняетесь?
— Да, отстраняюсь. И это важно делать не тольк<