Знаменитый пациент из Вермонта
Большинство знает, что если человека сильно ударить по голове, так чтобы он потерял сознание, он может потерять память. Потеря памяти, или амнезия, – обычный симптом после сотрясения мозга. Однако повреждение мозга может вызвать множество нарушений и другого рода. Иногда оно даже приводит к изменению личности, которая становится похожа на то, что мы видим у психопатов.
Самый яркий пример подобных изменений – это случай со строителем из Вермонта Финеасом Гейджем[74]. 13 сентября 1848 года Гейдж перенес черепно-мозговую травму: при прокладке железной дороги металлический прут трехсантиметровой толщины пробил ему голову ниже левой глазницы и вышел через макушку.
Случай Гейджа примечателен по нескольким причинам. Во-первых, это чудо, что он выжил. Во-вторых, врач Гейджа описал его, и теперь мы можем сделать выводы из его опыта. И наконец, из-за этой травмы Гейдж превратился из ответственного работника и мужа в импульсивного, безответственного, неразборчивого в связах и равнодушного человека. Многие симптомы Гейджа совпадают с классическими симптомами психопатии. Из-за прута, который прошел через мозг Гейджа, он лишился нескольких участков паралимбической системы.
Исследования пациентов с аналогичными травмами мозга позволяют предположить, что паралимбическая система обуславливает большую часть качеств, связанных с психопатией. Сначала неврологи назвали состояние Гейджа псевдопсихопатией [75], но потом его стали называть приобретенной социопатической личностью [76]. Иными словами, если повредить часть паралимбической системы, можно приобрести психопатические черты.
Для пациентов с повреждениями паралимбической системы мозга в целом характерны проблемы с агрессией, мотивацией, эмпатией, планированием и организацией, импульсивностью, безответственностью, недостатком интуиции и слабым поведенческим контролем[77]. В некоторых случаях у пациентов появляются идеи величия и бесцельная ложь[78]. Все это симптомы, которые мы видим у психопатов.
Повреждения некоторых участков паралимбической системы встречаются не так уж редко. Например, если мозг ударится о переднюю часть черепа, он натолкнется прямо на костистый хребет, проходящий прямо над глазами. От удара может повредиться глазнично-лобная кора . Такой вид повреждения встречается у игроков в американский футбол, которые неоднократно получали сотрясение мозга. Из-за единичного случая или общего воздействия множественных травм мозга у людей с поврежденной глазнично-лобной корой в конце концов могут развиться те же проблемы, что и у Гейджа. Бывшие игроки Национальной лиги американского футбола начинают сознавать эту опасность как потенциальный профессиональный риск.
Складывая фрагменты головоломки, я понял, как крупно мне повезло, что моя спортивная карьера оборвалась в колледже из-за травмы колена. Я еще в школе четыре раза перенес сотрясение мозга. К счастью, он, кажется, не повредился. Должен признать, однако, что каждый раз, когда я встаю со стола томографа после исследования, где-то в глубине души я боюсь, что на моей томограмме могут проявиться какие-то нарушения в глазнично-лобной коре.
У Гейджа были не все симптомы психопатии. Я изучил литературу по этой теме и пришел к ясному выводу: повреждение только одной или двух частей паралимбической системы не приводит к возникновению полного набора симптомов, которые присутствуют у психопатов. Однако повреждение любой части паралимбической системы часто вызывает один и более симптомов психопатии.
Но даже если многие части оказываются повреждены уже в пожилом возрасте, некоторые проявления психопатии так и не возникают. Например, бессердечие – одна из черт, присущих психопатам, но редко встречающаяся у взрослых пациентов с повреждениями паралимбической системы. Почему? Возможно, нужны годы, чтобы у человека с аномалией паралимбической системы развилось бессердечие; большинство пациентов просто не живут так долго.
Эти выводы подкрепляются исследованием двух пациентов, которые еще в младенчестве перенесли травму мозга. Ученые показали, что в зрелом возрасте у них чаще наблюдались бессердечные поступки, чем обычно бывает у пациентов, перенесших аналогичные травмы уже взрослыми[79].
Иными словами, если психопаты уже рождаются с аномалиями паралимбической системы, возможно, это и вызывает развитие бессердечия в зрелом возрасте.
Что интересно, у пациентов с повреждениями паралимбической системы иногда появляется и ночное недержание (то есть энурез). Выше я указывал, что у детей, страдающих хроническим энурезом, может быть повышенный риск деструктивного поведения в будущем. Пока мы не знаем, являются ли пациенты с повреждениями паралимбической системы, у которых развивается недержание, более агрессивными, чем другие пациенты с такими же повреждениями. В этом еще предстоит разобраться.
Помимо сходства симптомов психопатии и поведенческих изменений у пациентов с травмами паралимбической системы, у этих двух групп похожи и нейропсихологические профили.
Нейропсихология использует задания или игры для того, чтобы понять, какие проблемы может испытывать человек после травмы мозга. В ходе своих библиотечных поисков я обнаружил, что пациентам с поврежденной паралимбической системой и психопатам-заключенным плохо удаются поразительно одинаковые виды заданий.
У пациентов с травмами, как и у психопатов-преступников, с трудом распознаются нюансы интонации или выражение лица. Им сложно управлять поведением, принимать решения, сдерживать себя, избегать вредных для них ситуаций, они апатичны, беспорядочны в связах, проявляют неподчинение, не соблюдают общественные нормы и не испытывают уважения к властям.
Повреждения других участков лобной коры (например, верхней лобной или дорсолатеральной префронтальной), теменной или затылочной коры не приводят к таким же поведенческим симптомам или когнитивным аномалиям; то есть травмы участков, не относящихся к паралимбическим по Бродману, не приводят к появлению симптомов психопатии.
Иными словами, создается впечатление, что у психопатов проблемы именно с паралимбической системой.
Так сложились все фрагменты ребуса. Я нашел ответ на свои вопросы о тайнах мозга психопатов. Вооруженный новой теорией об аномалиях мозга, я стал придумывать новые исследования, чтобы проверить функции отдельных компонентов паралимбической системы у психопатов.
Преимущества тюрьмы
Работа в Йельском университете и Институте жизни приносила мне большое удовлетворение как в личном, так и в профессиональном плане. У меня появились близкие друзья, с которыми я ездил на лыжах, на горном велосипеде и проводил отпуск, компенсируя в какой-то степени свой трудоголизм в годы аспирантуры.
Я получил гранты от Национальных институтов психического здоровья и Национального института по проблемам наркомании. Мне оказали особую честь – попросили поработать в исследовательской секции Национальных институтов здоровья, где я давал отзывы на поданные другими учеными заявки на гранты. Я уверенно поднимался по академической карьерной лестнице.
Но жизнь не обходилась совсем без сложностей. Во-первых, к моей досаде, оказалось, что находить и набирать психопатов для исследования на воле гораздо сложнее, чем в тюрьме. Психопаты, что неудивительно, после освобождения сразу же куда-то исчезают. И даже если их отыскать, они редко появляются в назначенный час, если появляются вообще.
У нас в лаборатории мы испробовали все возможное, чтобы решить эту проблему. Мы посылали открытки с напоминанием, звонили за неделю, за несколько дней, накануне вечером и даже утром назначенного дня. Но все равно многие не приходили. Мои сотрудники большую часть времени тратили на то, чтобы добиться встречи, а не на сбор данных.
В тех редких случаях, когда психопаты все-таки показывались в назначенный час, для них было обычным делом устроить какую-нибудь выходку. Они приходили с сильным похмельем и не могли отвечать на вопросы, так что мы вынуждены были отсылать их домой. Либо они являлись пьяными или под кайфом. Иногда мы даже вызывали охрану, чтобы вывести какого-нибудь буйного психопата во хмелю, посадить в такси и отправить домой. Я перезнакомился со всеми охранниками больницы.
Мне стало ясно, что с психопатами гораздо безопаснее работать в тюрьме, чем на свободе.
Тем не менее мы не сдавались и упорно продолжали медленно, но верно продвигаться вперед в исследовании отсидевших психопатов.
Женщины-психопаты?
Я выступил перед своими коллегами по кафедре психиатрии Йельского университета о последних достижениях в области изучения психопатии. После лекции ко мне подошел врач местной тюрьмы строгого режима. Он попросил меня прийти и дать оценку одной женщине-заключенной, насколько на нее подействует лечение. Я согласился.
Джуди было 25 лет. Это была стройная блондинка с волосами до плеч, весом всего 48 килограммов и ростом 160 см. Я подготовился к разговору с Джуди, изучив ее тюремные материалы. Это была папка толщиной в несколько пальцев, еще к ним прилагались видеозаписи.
Я приехал в тюрьму, устроился в приготовленном для меня помещении и вставил кассету в видеомагнитофон. Там была запись с камеры наблюдения из комнаты для допросов, похожей на ту, где сидел я. На видео Джуди сидела за большим столом по другую сторону от женщины-психолога, проводившей интервью. Я посмотрел минут десять записи, когда это случилось: Джуди бросилась через стол, напав на терапевта. Джуди молотила руками по воздуху и дважды ударила психолога, прежде чем та вообще сообразила, что происходит. Психолог упала на пол, Джуди оседлала ее и ударила еще раз шесть-семь, пока в комнату не ворвалась охрана и ее не стащили с жертвы. Изо рта врача на пол текла темная кровь, она лежала без сознания. По-моему, во время нападения она лишилась нескольких зубов.
Я перемотал запись и посмотрел ее еще раз. Джуди ничем не выдавала того, что вскоре произошло; нападение было неспровоцированным и жестоким. Охрана, видимо, находилась где-то поблизости, потому что психолог не успела нажать тревожную кнопку; первые два удара ее полностью обездвижили.
Я выключил запись и стал читать личное дело Джуди. Она попадала в тюрьму несколько раз начиная с 12 лет. В шестнадцать Джуди застрелила другого подростка. В свою защиту она сказала, будто не знала, что пистолет заряжен, направляя его в голову жертвы и нажимая на спусковой крючок. Она получила срок за непредумышленное убийство.
Джуди постоянно нарывалась на неприятности и для надзирателей в тюрьме стала настоящим кошмаром. В списке проступков у нее были десятки драк с заключенными и два нападения на охрану. Тюремные врачи попросили меня определить, отвечает ли она критериям психопатии. После оценки они хотели узнать, не смогу ли я посоветовать им что-нибудь, чтобы им научиться контролировать поведение Джуди.
Я дочитал дополнительные материалы из ее личного дела. Они свидетельствовали о серьезных эмоциональных и дисциплинарных проблемах практически во всех областях ее жизни. Хотя к тому времени я проинтервьюировал сотни заключенных, эта Джуди должна была стать первой женщиной среди них. И я надеялся, что это не окажется моим первым интервью, которое закончится физическими увечьями.
Джуди пришла на интервью в девять утра, еще не совсем проснувшаяся. Она сонно пожала мне руку и плюхнулась на стул напротив меня. Я объяснил ей, что интервью поможет определить варианты ее лечения.
У Джуди была такая же история, как у сотен психопатов-мужчин, с которыми я говорил раньше. В раннем детстве она не могла учиться на собственных ошибках, на нее не действовали наказания. Родители отвечали на ее агрессивное поведение и хулиганские выходки строгостью и в итоге поместили ее под «домашний арест» на несколько месяцев. Тогда Джуди стала портить электротехнику: отверткой сломала телевизор, музыкальный центр и даже пожарную сигнализацию. Больше того, вой пожарной сирены среди ночи стал своего рода обычным развлечением для Джуди. Ей нравилось смотреть, как ее родители носятся по дому в поисках дыма или огня.
С 14 лет Джуди стала носить при себе пистолет, практически куда бы ни шла. Это была полуавтоматическая «беретта» с магазином на девять пуль. Я попросил Джуди поделиться со мной ее приключениями с пистолетом. Она благосклонно рассказывала мне историю за историей о том, какой она меткий стрелок и как превосходно владеет оружием по сравнению со сверстниками. Еще она поведала, что не раз выпускала все пули во время автоперестрелок с соперничающими бандами. Она ездила в машине с другим подростком, чтобы, если их остановит полиция, они могли бы притвориться, что у них просто свидание. Благодаря остроумному плану они не раз выкручивались, когда их останавливали и задавали вопросы.
Я вернул разговор к отношениям Джуди с ее родителями и братьями. Она не видела родителей несколько лет и полагала, что два младших брата тоже поживают нормально. Братья не последовали за Джуди по кривой дорожке.
Когда интервью подходило к концу, я заговорил о самом тяжком преступлении Джуди, совершенном в подростковом возрасте, – неумышленном убийстве.
Я попросил Джуди рассказать, что произошло.
Она стала отрепетированно говорить, как она и еще двое ребят играли с пистолетом, как вдруг подняла на меня глаза и замолчала. Я увидел в ее взгляде смесь гнева и растерянности. Она поняла, что я ее поймал. Я напрягся, ожидая броска, но она просто еще больше обмякла на стуле.
Я воспользовался установившейся между нами связью, чтобы Джуди похвасталась мне своим умелым обращением с «береттой» до «несчастного случая». И она поняла, что теперь говорить, будто бы выстрел произошел случайно, из-за ее неопытности, бессмысленно, учитывая, что она сама призналась в мастерском владении оружием еще за несколько лет до убийства.
– Что, шило вывалилось из мешка, да? – сказала она, не вставая со стула.
– Да, – ответил я.
– Тогда можно и правду сказать. Это все равно; меня не могут судить два раза.
Джуди имела в виду, что уже признала себя виновной в неумышленном убийстве и ее не могли отдать под суд второй раз за то же преступление.
– Майкл сказал, что мне слабо выстрелить, тогда я приставила пистолет к его голове и спустила крючок с пустым магазином. Щелк. Я только хотела его напугать. Но потом он опять стал меня оскорблять, что, дескать, у мне не хватит духу его застрелить. Ну, я зарядила пистолет, приставила к его голове и выстрелила. Больше он меня не достает.
Она смотрела на меня пустым, бесчувственным взглядом. Это был тот же взгляд, который я видел у сотен психопатов-мужчин, но я впервые увидел его у женщины.
Джуди встала и сказала, что она уже наговорилась. Она вышла из комнаты и вернулась в камеру.
Я ответил тюремным врачам, что лечить Джуди будет очень трудно.
О женщинах-психопатах очень мало исследований. Исходя из наилучших данных, которые у нас имеются, можно сказать, что на десятерых психопатов-мужчин приходится по одной психопатке. Как и мужчины, женщины-психопаты в конце концов сталкиваются с законом и часто попадают в тюрьму. Количество психопаток среди женщин-преступниц составляет 15–20 процентов, примерно как и у мужчин. Но женщин в тюрьмах всего 10 процентов. Таким образом, женщины-психопаты встречаются намного реже мужчин-психопатов. Также нет опубликованных данных по нейровизуализации женщин-психопатов. Со времени моего интервью с Джуди моя лаборатория собрала некоторые данные нейровизуализации осужденных женщин, и мы планируем опубликовать первые исследования женщин-психопатов в ближайшем будущем.
Изменение среды
Однажды утром мне позвонил старый друг Винс Кларк. Доктор Кларк ушел из университета при Коннектикутском центре изучения здоровья за несколько лет до того, чтобы работать в Университете Нью-Мексико. Когда мы встречались на конференциях, он расхваливал жизнь в Нью-Мексико – 320 солнечных дней в году, никаких дождей и туманов, дома по доступным ценам, отличные лыжные склоны в Таос-Ски-Вэлли и первоклассные трассы для горного велосипеда чуть ли не прямо за дверью в соседних горах Альбукерке. Казалось, что доктор Кларк очень доволен своим переездом.
Он звонил, чтобы пригласить меня вместе с доктором Калхуном в Нью-Мексико выступить в Институте изучения психических заболеваний и мозга[80]в кампусе Университета Нью-Мексико. Институт был мирового класса некоммерческим центром по визуализации мозга, изучающим шизофрению и другие психические болезни; он был учрежден сенатором от Нью-Мексико Питом Доменичи, который пять сроков отсидел в сенаторском кресле.
По приезде доктор Кларк встретил нас с распростертыми объятиями. Как-то вечером в конце нашего визита, после того как он потряс нас обширными ресурсами и возможностями института и университета, доктор Кларк выставил перед нами свой товар. Он спросил, не хотим ли мы с Винсом перебраться в Нью-Мексико.
Мы с Винсом были польщены, но сказали доктору Кларку, что нам хорошо и в Коннектикуте.
Но доктор Кларк настаивал. Он сказал, что нас возьмут к себе совместно Университет Нью-Мексико и некоммерческий институт. Университет даст нам места на факультете, а институт разместит у себя наши исследовательские лаборатории и предоставит средства для начала работы.
Доктор Кларк умел вести переговоры. Он уже сумел заставить меня высказать свою досаду из-за работы с психопатами в Коннектикуте. К тому же коннектикутский департамент исполнения наказаний не желал доставлять заключенных из тюрьмы в Институт жизни для исследований. Доктор Кларк знал, что меня заинтересуют альтернативные решения.
Тогда я сказал ему, что всегда мечтал иметь мобильный МР-сканер, чтобы возить его в тюрьмы. И тогда Винс выдал мне свое предложение, от которого невозможно отказаться: магнитно-резонансный томограф большой мощности для крупных исследований. Мы сказали доктору Кларку, что, если он осуществит наши желания, мы станем нью-мексиканцами. Нам с Винсом казалось немыслимым, что доктор Кларк найдет ресурсы, чтобы выполнить наши запросы. Мы ошиблись.
Всего через неделю доктор Кларк позвонил и сказал, что я могу получить свой мобильный МРТ, а Винс – свой для других исследований. Институт также создаст большую базу данных, где будут храниться все данные по нейровизуализации. Там это назвали нейроинформационной системой. Это была мечта Винса.
Мы с Винсом, сидя в конференц-зале, посмотрели друг на друга через стол и с недоверием уставились на динамик.
– Вы не могли бы повторить, доктор Кларк? – спросил я.
На другом конце раздался смех. Потом доктор Кларк сказал:
– Мы хотим, чтобы вы переехали к нам. И мы считаем, что ваши исследования имеют огромное значение для общества. Вы подумайте об этом и дайте мне знать.
После звонка Винс повернулся ко мне и сказал, что хочет ехать. Я ответил, что мне нужно сначала выяснить, смогу ли я получить доступ в нью-мексиканские тюрьмы. И я взял билет на самолет до Нью-Мексико.
У штата Нью-Мексико большая площадь, но населения там чуть больше двух миллионов человек. Из-за этого до нью-мексиканских политиков довольно легко добраться. Всего через несколько недель после звонка доктора Кларка я смог попасть на встречу с директором по делам правительства при тамошнем губернаторе Билле Ричардсоне. Видимо, ему позвонил основатель института сенатор Пит Доменичи, и встречу организовали без проволочек.
Юридический отдел губернатора уже изучил вопрос и установил, что мое исследование вполне законно. Мою работу финансировали Национальные институты здоровья, ее одобрили комиссии по этике Хартфордской больницы, Йельского университета и Федерального управлении по защите человека при исследованиях.
Директор по делам правительства сказал, что штат Нью-Мексико приветствует научные исследования вообще и любые исследования в частности, когда их цель – снизить уровень преступности и наркомании. После этого меня отправили к главе нью-мексиканского департамента исполнения наказаний Джо Уильямсу.
Джо Уильямс оказался богатырем выше 180 сантиметров, с широкой грудью и вообще очень внушительной внешностью. Он пожал мне руку и сказал:
– Мне звонил губернатор. Кажется, мы с вами собираемся заняться наукой, да?
– Да, сэр, – ответил я. – И моя лаборатория будет в полном вашем распоряжении, если вам понадобится что-либо изучить или у вас будут вопросы о рецидивизме, оценке риска или о чем-то другом, что входит в сферу нашей компетенции.
Я был готов хоть туалеты чистить, если мне позволят вернуться в тюрьму.
Секретарь Уильямса уже выбрал первое исправительное заведение, с которого мы могли приступить к программе исследований. Это была Западная Нью-Мексиканская тюрьма в Грантсе, примерно в 130 километрах западнее Альбукерке. Начальника тюрьмы поставили в известность, и он был готов меня встретить.
Удивительно, чего только не добьешься в небольшом штате с небольшим правительством одним-единственным звонком. Конечно, если за тебя ходатайствует сенатор вроде Пита Доменичи, это очень помогает.
На следующее утро я надел свой лучший костюм, отправился в тюрьму и встретился с начальником. Я сказал ему, что нам нужны несколько помещений и место под мобильный МРТ. Начальник передал меня в руки своего заместителя Дианны Хойзингтон, миниатюрной блондинки, скорой на улыбку и острое словцо.
К нам с Дианной присоединился Доминик, завхоз, который проводил нас в медицинское крыло. Доминик показал четыре кабинета, которые они освободят для моей группы. Он закажет и установит там новую мебель.
Начальник тюрьмы настоял на том, чтобы приставить ко мне сотрудника тюремной охраны на случай каких-либо проблем. Он будет находиться дальше по коридору, но в пределах слышимости, если вдруг кто-нибудь позовет на помощь. Я знал, что мои сотрудники оценят эту любезность. Никто из них еще не работал в тюрьме.
Когда мы подошли к задней двери медицинского крыла, Доминик достал большой латунный ключ, чтобы ее отпереть, – практически такой же, как тот, которым я пользовался в канадской тюрьме. Мы вышли из здания на яркий солнечный свет; дверь выходила в открытый участок, огороженный по периметру забором. Доминик показал на ворота и сказал, что в них будет въезжать мобильный МРТ, огибать сзади медицинское крыло и парковаться на площадке, которую он зальет бетоном.
Для мобильного томографа нужны бетонная площадка и электричество. К нему он подключается через разъемный кабель, отходящий от нижнего отделения трейлера. Я показал Доминику схему подключения и размеры бетонной площадки.
Заканчивая обход, Доминик спросил, можно ли ему будет сделать снимок мозга, когда приедет томограф.
– Конечно, – сказал я ему. – С удовольствием, когда захотите.
За обедом Доминик признался, что тоже играл в футбол в старших классах; он хотел убедиться, что у него в голове все в порядке.
Напоследок мне нужно было пройти собеседование на кафедре психологии в Университете Нью-Мексико. Я подготовил новую презентацию, в которой упирал на разработку моей модели паралимбической дисфункции у психопатов, мучительно подбирая темп и интонацию речи. Начал я с проблем, которые представляют психопаты для общества, потом рассказал о последних данных науки и о тех следствиях, которые мое исследование может иметь для общества. Это была речь – «песочные часы»: она начиналась широко, потом сужалась и уже заканчивалась масштабной картиной влияния на общество.
Кафедра психологии проголосовала за то, чтобы дать мне место на факультете. Параллельно Винс прошел собеседование на кафедре электротехники. Насколько я помню, за него проголосовали единогласно.
Потом мы с Винсом собрались и обдумали, что нам предлагали. Мы проработали вместе почти десять лет и подружились. Институт мозга и Университет Нью-Мексико превзошли все наши ожидания. Условия, которые мы поставили, выполнены. Винс протянул руку, и я крепко ее пожал.
– Я обеими руками за, – сказал он мне.
– Я тоже, – ответил я.
Однако нам обоим не хотелось даже думать о следующем шаге – тягостной обязанности сказать нашим близким друзьям и коллегам в Коннектикуте о своем отъезде.
Моя встреча с Хэнком прошла трудно. Хэнк заменил мне отца, потому что мой родной отец умер, еще когда я учился в университете. Мы с Хэнком вместе преодолели горы. В буквальном смысле слова. Однажды мы поднялись на Маунт-Уитни, а на следующий год на Шасту и стали очень близки. Я знал, что мой уход будет для него тяжелым ударом. Но в конце концов оказалось, что он эмоционально сильнее меня.
Рассказывая Хэнку о предложении, которое я получил, я не выдержал.
Хэнк всегда оставался профессионалом в высшем смысле слова. Он сказал мне, что понимает мое решение. Фактически он даже настаивал, чтобы я его принял. Он велел мне не вешать нос и радоваться новому этапу моей жизни. И кто знает, добавил он, может быть, когда-нибудь я вернусь в Коннектикут.
Я принял решение. Теперь мне оставалось только надеяться, что когда-нибудь я смогу хотя бы отчасти повторить ту плодотворную научную атмосферу, какую Хэнк создал в Институте жизни.
Тюремная эффективность
Через три дня после моего возвращения в Коннектикут мне позвонил Доминик, завхоз тюрьмы в Нью-Мексико, и сказал, что площадка для мобильного томографа и подключение к электричеству готовы.
– Я велел заключенным построить площадку и проложить дорогу вдоль медицинского крыла. Электрик смог протянуть кабели. Так что все готово.
Доминик, наверное, пропустил мимо ушей, что мобильный томограф еще даже не разработан и не изготовлен. Однако он нисколько не смутился, когда я это объяснил; он только сказал, что хочет стоять первым в очереди на снимок, когда система заработает.
После этого я связался с «Сименс», «Дженерал электрик» и «Филипс». Я назначил представителям всех фирм встречу на одно и то же время, чтобы обсудить варианты мобильного томографа.
«Сименс» пообещал поместить в трейлер самый быстрый из производимых ими МР-сканеров. «Сименс» никогда еще не выпускал томографы для трейлеров. Мы договорились о том, что все будет испытано и проверено самым строжайшим образом. «Сименс» гарантировал, что система будет соответствовать всем моим требованиям – либо они не возьмут за нее денег. Это меня впечатлило. Фирма была очень уверена в своих инженерах. Этот выбор оказался одним из самых простых в моей жизни. Я выбрал «Сименс».
Они направили меня к трем компаниям, выпускающим трейлеры для мобильных томографов в США и Канаде. Я полетел в Чикаго, потом в Лос-Анджелес, чтобы поговорить с руководителями двух из них, которые были готовы разработать первую в мире мобильную систему для функциональной магнитно-резонансной томографии. Последнюю остановку я сделал в фирме «Медикал коучес инк.» в небольшом городке Онионта на севере штата Нью-Йорк.
Я приехал в «Медикал коучес» с парой сотрудников из Нью-Хейвена. Мы встретились с директором по производству Леном Маршем и вице-президентом по конструкторским и технологическим вопросам Диком Мэттисом за обедом в «Брукс-Хаусе». Весь обед Марш и Мэттис расписывали свой производственный процесс, который позволит им выполнить заданные технические условия. Они работали исключительно для «Сименс» по немецким стандартам. Фирма «Медикал коучес» оказалась лучшей.
Я передал им чертежи, и мы решили вместе подать заявку на патент трейлера с нашими изменениями. Мы разобрали его по винтикам и реконструировали с учетом специальных возможностей, которые позволят установить в него аппаратуру, необходимую для высокоскоростной функциональной нейровизуализации. Я внес в проект поправки на основе опыта создания двух комплексов для МРТ и все возможные мелочи, которых только мог пожелать исследователь.
Когда мы выбирали место для кнопки срочного отключения, я не мог не заметить, что она – большая и красная – напоминает тревожную кнопку в ванкуверской тюрьме.
Дик Мэттис хотел поместить ее в самой середине, чтобы она была у всех на виду.
Кнопка срочного отключения нужна на случай аварии, какой-то опасности для здоровья и жизни человека, находящегося в сканере, например, если металлический предмет попадет в магнитное поле томографа. Оно всегда включено, и эта кнопка сможет его отключить. К этой мере предосторожности можно прибегать только в самом крайнем случае. Если нажать кнопку, отключится сверхпроводящий магнит. Однако это может привести к повреждению магнита стоимостью 2 миллиона долларов. И даже если с магнитом ничего не случится, только одна замена жидкого гелия после его испарения стоит около 100 тысяч. Эта кнопка сама, как сильнейший магнит, притянула бы к себе кого-нибудь вроде Ричи-Шокера.
Я объяснил Мэттису, что мы будем сканировать преступников вроде Ричи и что, помещая кнопку на самом виду, мы прямо-таки напрашиваемся, чтобы кто-нибудь ее нажал. Поэтому мы решили спрятать ее в специальный ящичек, чтобы нажать ее мог только обученный сотрудник.
По окончании разработки инженеры «Медикал коучес» отправили чертежи на производство. Благодаря присылаемым по электронной почте фотографиям я имел возможность следить за тем, как появляется на свет первая мобильная система для функциональной томографии.
Глава 8
Подростки-психопаты
ФАКТ: содержание несовершеннолетних в тюрьме строгого режима может обходиться в 514 тысяч долларов[81]на человека в год[82].
Любой родитель скажет, что подростковый возраст – самый трудный. Наука подтвердила, что деструктивное и антисоциальное поведение в эти годы достигает пика[83]. Большинство мальчиков и значительное число девочек в период взросления совершают антиобщественные поступки. К счастью, делинквентное поведение, как правило, ограничивается сравнительно мелкими проступками, например вандализмом, выпивкой, употреблением легких наркотиков, драками, неаккуратным вождением и прочими хулиганскими выходками. Однако часть подростков идет по пути антисоциального образа действий, который в итоге приобретает более серьезный, более необузданный характер.
Мы оставили Брайана и Эрика, когда им обоим было по 13 лет и их только что приговорили к сроку в исправительной колонии для несовершеннолетних за многократные преступления (см. главу 6). Брайана судили за кражи со взломом, Эрика – за хранение и приготовление к сбыту наркотиков, а также за неоднократные взломы домов. Брайана отправили в Иллинойс; Эрик отсиживал срок неподалеку, в Висконсине.
Брайан
После короткого заключения в возрасте 13 лет Брайана на несколько месяцев поместили в детский приют для мальчиков, прежде чем снова передать родителям. По возвращении домой он пытался принудить к анальному сексу одного из младших братьев. Родители Брайана пришли в ужас и решили, что он научился этому у других мальчиков в приюте. Однако они не стали обращаться за помощью к психологу или психиатру. Его извращенное сексуальное поведение усугубилось в следующем году, когда Брайан подговорил десятилетнюю девочку на железнодорожном вокзале улизнуть от родителей и заняться с ним сексом. Когда Брайан с девочкой вернулись, она рассказала обо всем родителям. Родители девочки отвели Брайана домой и поговорили о случившемся с его родителями, но потом обе пары решили помалкивать.
Брайан продолжал заниматься сексом с кем попало, меняя партнерш. Однажды к нему в дом пришла девочка-подросток с младенцем и заявила, что он от Брайана. Бабушки и дедушки с обеих сторон решили, что ребенка нужно отдать на усыновление. В этот период у Брайана также была связь с замужней женщиной гораздо старше его. Брайана арестовали за кражу часов, которые он хотел подарить ей.
Когда Брайан перешел в старшие классы, сначала он получал оценки выше среднего. Однако через несколько семестров наступил упадок. Брайан стал выпивать и курить марихуану каждый день. Как он позднее сказал, марихуана помогала ему снять головные боли, которые по-прежнему его мучили.
В семье Брайана тоже царил беспорядок. Отец продолжал пить и снова потерял работу. Их семью опять выселили из дома за неуплату. Родители Брайана все больше скандалили, и однажды дело кончилось обвинением его отца Джеймса в нанесении побоев. Соседи сообщили, что за детьми практически никто не присматривает. Женевьева, мать Брайана, отдалилась от соседей и друзей. У нее тоже были проблемы с алкоголем.
Среди забав Брайана была одна, когда он целился из игрушечного, но очень похожего на настоящий пистолета в маленьких детей, после чего смотрел, как они убегают. Дети пожаловались родителям, те подняли панику, будто где-то по округе ходит потенциальный убийца. Полиция задержала Брайана под дулом пистолета, и ему предъявили обвинение в нарушении общественного порядка.
Брайан продолжал взламывать дома, иногда влезал туда же, где уже попадался. Он не умел планировать, и его несколько раз ловили с краденым. Судьи давали ему от условного срока до нескольких месяцев в исправительном заведении для несовершеннолетних или воспитательном доме для мальчиков, откуда Брайан убегал.
В таких заведениях Брайан подвергался сексуальному насилию со стороны других подростков, и его лечили от анальных папиллом и геморроя.
После освобождения Брайана всегда отправляли домой, где он быстро возвращался к кражам в домах и магазинах. Однажды зимой его поймали с поличным, когда он влез в «Кентакки фрайд чикен», и приговорили к нескольким месяцам заключения.
Брайан рассказал воспитателю, что как-то голосовал на дороге и его подобрал мужчина на большом пикапе со строительными материалами. Мужчина отвез его в безлюдное место и заставил заняться с ним оральным сексом. Потом он высадил его на автозаправке и уехал. Брайан купил там банку газировки, чтобы прополоскать рот после спермы. Через несколько недель Брайан сказал воспитателю, что узнал этого мужчину по фотографии в газете – того арестовали за аналогичные преступления.
Из-за семейных неурядиц и правонарушений Брайан мотался по исправительным заведениям и приютам. Его наркомания и другие поведенческие проблемы усилились.
Брайан за три года успел поучиться в трех разных школах. Он нередко находился на таком режиме, когда его отпускали в школу из исправительного заведения, куда он каждый день должен был возвращаться к отбою. Он не участвовал ни в каких школьных делах или спортивных командах. В конце концов он совершенно забросил учебу.
По отчетам психологов, в заключении и в детских домах Брайан вел себя тихо и не участвовал ни в какой совместной деятельности. Некоторые называли его хитрым и агрессивным и утверждали, что он оппозиционно и вызывающе настроен по отношению к взрослым и авторитетным фигурам. Брайан плохо сходился с людьми и предпочитал быть сам по себе. Впоследствии психолог, беседовавший с ним, пришел к выводу, что у Брайана «аффективное уплощение», он недальновиден и безответствен и не имеет перед собой никакой цели. Тем не менее его коэффициент интеллекта составлял 122 балла или выше, то есть выше среднего.
В 17 лет Брайана снова отправили жить с родителями. В течение нескольких недель он серьезно поругался с матерью, и она выгнала его из дома. На улице Брайан жил грабежом. Он съехался с девушкой постарше и жил у нее несколько месяцев. Их отношения испортились, он стал бродяжничать, перебирался из штата в штат. В Айове его арестовали за взлом, он отбыл несколько месяцев в тюрьме. Однако трехразовое питание и теплая постель были для него приятной переменой после ночевок в машине.
После возвращения в Иллинойс Брайана арестовали по подозрению во взломе магазина. Перед восемнадцатилетием его снова арестовали и обвинили в сопротивлении полиции, противозаконном применении силы, преступном причинении ущерба и употреблении запрещенных веществ. По дороге в участок Брайан подрался с полицейс<