Формирование средневековых индийских литератур 31 страница
Но с арабского переводилась не только научная литература. Европа довольно рано познакомилась с дидактической и повествовательной литературой Востока, с животным эпосом «Калилы и Димны», «Синдбадовой книгой» о женском коварстве, с некоторыми сюжетами «Тысячи и
248
одной ночи» и разнообразного арабского фольклора. Возвышенная любовь, красочное описание которой содержалось еще в поэзии узритских лириков, оказала влияние на развитие «учтивых» чувств в Европе. Многими чертами любовная лирика арабов предвосхитила европейскую поэзию, например лирику итальянского «нового сладостного стиля». Влияние арабской повествовательной литературы ощущается в «Книге благой любви» Хуана Руиса. Наконец, христианский мистицизм оказался не чужд влиянию суфийских сочинений багдадских и андалусских мистиков.
Особый интерес представляет установление связи арабской поэзии Испании с ранней провансальской поэзией, а через нее и со всей европейской поэзией в целом. Весьма заметно сходство между андалусской строфической поэзией в ее народном варианте заджаль и поэзией провансальских трубадуров.
Это сходство легко объяснить, если учесть, что испанское население одинаково хорошо владело и арабским диалектом Андалусии, и диалектами испанского романского языка, а бродячие певцы не считались с границами христианских и мусульманских княжеств и везде были желанными гостями. Широкое взаимодействие романских и арабских элементов Испании и связи Андалусии с ее христианскими соседями могут объяснить нам удивительное сходство тематики заджалей Ибн Кузмана с излюбленными темами трубадуров, сходство в системе рифм, числе и построении строф и в некоторых других особенностях метрики при коренном различии лирико-поэтических систем.
При всей интенсивности городской жизни арабский мир VII—XII вв. как Востока, так и Андалусии не дошел до великого социального брожения, знаменующего изживание средневекового и зарождение нового мировоззрения в Европе XIV—XVI вв. А нашествие монголов в середине XIII в. на восточные провинции Халифата и успехи реконкисты Испании приостановили развитие арабской культуры на многие столетия и, усугубив застойные явления в недрах самого арабо-мусульманского общества, воспрепятствовали наступлению великой переломной эпохи — переходу к Новому времени.
Литература Ирана и Средней Азии [III—XII вв.]
248
ЛИТЕРАТУРА
НА СРЕДНЕИРАНСКИХ ЯЗЫКАХ
Памятники древнеиранской письменности, содержавшие значительные элементы литературы художественной, в том числе поэзии, возникли при переходе от первобытнообщинного строя к классовому обществу (при ведущей роли рабовладельческого уклада и преобладании сельской общины). Рост самосознания отразился уже в мифологии: создавались мифы не только о богах, но и о героях. Отсюда следовала и антропоморфизация добрых божеств (Митра, Ардвисура Анахита, затем Ахура Мазда), и широкое бытование мифов о «культурных героях», дарующих человеку блага цивилизации (Гайа Мартан, Йима и др.), о кузнеце, побеждающем злого аэни (дракона) Ажи-Дахаку, тогда же создавался богатырский эпос. Высшим художественным достижением стал образ человека-героя, богатыря — борца против дэвов (див), таков образ Рустама — центральный в иранском героическом эпосе.
Для домусульманской литературной традиции характерны идея справедливого царя, народного пастыря, и крестьянская социальная утопия, а также концепция человека как героической, богатырской личности (дэвоборца) и как собрата, интимного друга бога; проповедь человеколюбия; темы борьбы Света с Тьмою и Добра со Злом; похвала разуму; высокая оценка роли изреченного слова; воспевание пророческой миссии поэта; порицание приверженцев зла и лжи.
Выделяются циклы перволюдей и первоцарей (особенно о Йиме, Гайе Мартане, Кавайидах-Каянидах и др.), богатырский цикл (прежде всего о Рустаме), исторические сюжеты, путешествия в горний мир, в ад и рай, разгадки загадок, космогонические мифы, сказочные сюжеты животного цикла, фантастические и бытовые (хозяин и работник).
В области жанровых форм следует отметить восхваление-гимн, лирику скорби (в том числе поминальные заплачки), элементы сатиры (поношения, насмешки); дидактику (в различных формах), богатырские сказания, поэмы, пейзажные и другие песни; сказку, притчу и басню; афоризмы и поговорки, своеобразный «роман», вид тенсоны и развернутой загадки. Любовная лирика до нас не дошла.
Для поэтики были характерны многозначность слова, контрастность, символика, метафоры и другие тропы; симметричность и параллелизмы, повторы, анафоры, рефрены, риторические вопросы, сравнения, дезинтеграция строк
249
(их смысловая несвязанность между собой) и строфики (в том числе пятистишие, четверостишие и трехстишие), сочетание длинной и короткой строки, силлабическая метрика с элементами тоники (связанной с грамматическим ударением), одиннадцатисложник, восьми- и шестисложник, цезура рифмоиды, включение своего имени и просьбы о награде в стихотворное произведение.
Древняя литература Ирана представлена единственным памятником письменности, включающим литературно-художественные элементы — священной книгой зороастризма Авестой, написанной на авестийском языке — одном из языков Древнего Ирана. Литература же Раннего Средневековья является разножанровой и разноязычной. Она создана на среднеперсидском, пехлевийском (парфянском), согдийском и других среднеиранских языках. Дошедшие в большинстве своем во фрагментарном виде переводы произведений буддийской и христианской литературы здесь не рассматриваются.
Пехлевийская литература. Пехлевийской (книжно-пехлевийской) литературой называется совокупность произведений на пехлевийском и среднеперсидском (парсийском) языках.
Оба среднеиранских языка, среднеперсидский и парфянский, — это довольно близкие друг другу диалекты; первый — юго-западный (область Фарса), второй — северо-восточный (область Хорасана). Некоторые памятники литературы были первоначально созданы на пехлевийском языке, но последующими переписчиками «отредактированы» в нормах среднеперсидского языка и в таком виде дошли до нас. Из многочисленных памятников пехлевийской литературы сохранилась лишь часть, причем в основном в поздней редакции IX в. (когда зороастризм, уступив место победившему исламу, стал гонимой религией).
В централизованном Сасанидском государстве, в провинциях Фарса и Хорасана, создавалась в III—VII вв. очень богатая пехлевийская литература, произведения которой связаны еще с устной традицией — жреческой, зороастрийской и народной. После завоевания Ирана и Средней Азии войсками Арабского халифата, в VIII—IX вв., составлялись компилятивные произведения, вобравшие в себя переводы авестийских текстов, называемых «Зенд», многие элементы предшествующего творчества, существенно переработанные зороастрийскими (парсийскими) жрецами. Так появились этические, полемические трактаты, диспуты религиозных (зороастрийских) деятелей, а также легенды и предания. В этих произведениях часто отражены воззрения маздаистов на жизнь, труд, на мир в целом. В этих трактатах немало ценных фольклорных материалов, например в «Андарз» Атурпата, сына Махраспанда, включены описания обычаев, семейных обязанностей, отношения к близким и т. п. Некоторые произведения пехлевийской литературы, в частности такие выдающиеся, как знаменитая повесть «Калилак и Даманак» (среднеперсидский переработанный перевод «Панчатантры») и «Хватай-намак» («Книга о царях»), не дошли до нас в подлиннике и известны лишь в переводах и изложениях на арабском и других языках. Первая книга, благодаря переводам на различные языки, стала одним из источников мирового письменного басенного творчества; вторая — легла в основу различных «Шах-наме» («Книга о царях»), в том числе и бессмертной эпопеи Фирдоуси.
Пехлевийская литература состояла из произведений на религиозные и светские темы. О ее составе можно судить по сводке дошедших памятников, составленной Э. Вестом: переводы Авесты — 141 000 слов; другие зороастрийские памятники — 446 000 слов, в том числе «Денкарт» — 169 000, «Бундахишн» — 13 000, «Меноги храд» — 11 000; историко-литературные произведения — 41 000 слов, в том числе «Карнамак Артахшер Папакан» — 5 600, «Ядгар Зареран» — 3 000, «Драхт асурик» — 800.
«Денкарт» («Деяния веры») — энциклопедия позднего, канонизированного при Сасанидах зороастризма (парсизма) — включает также литературные и исторические сведения. В третьей книге (всего семь книг, первоначально было девять, позднее две книги были утеряны) сообщается, что составление «Денкарта» начал зороастрийский деятель Атурфарнбаг при правлении халифа аль-Мамуна (813—833) и завершил его в последней четверти IX в. некий Атурпат, сын Хемата.
«Денкарт» — в целом апологетическое сочинение, направленное против христианства и иудаизма, но особенно резко — против манихейской «ереси». Авторов «Денкарта» больше всего в манихействе возмущала проповедь имущественного равенства. В «Денкарте» же бесконечно варьируется тема единства трона и алтаря: правитель и жрец достигают духовного совершенства, они сопричастны к великому пророку (Заратуштре), а народ должен довольствоваться малым и быть послушным царям и жрецам. Особенно отчетливо, в афористической форме эти идеи изложены в шестой книге «Денкарта» — этическом своде андарзов (назидательных советов), типичном образце дидактической литературы Ирана. Наиболее ярко эти идеи выражены в афоризмах: «Ты должен соблюдать нищенство, которое является лучшим из богатств для великих людей», «Столбовая дорога —
250
это праведность, а обителью будет рай».
Первый составитель «Денкарта» Атурфарнбаг (буквально — хозяин огня, что указывает на высокую должность, занимаемую автором в зороастрийской религиозной иерархии) является героем известного полемического сочинения «Матагдан-и гизаштак Абалиш» («История проклятого Абалиша»). Атурфарнбаг в присутствии халифа аль-Мамуна ведет диспут с Абалишем, который скептически относится к древнеиранской религии и не скрывает своих сомнений в действенности поклонения священному огню и других догматов зороастризма. Книга составлена в весьма распространенной в пехлевийской полемической литературе форме вопроса и ответа. Один из известных зороастрийских священников, Манушчехр, в этой же форме создал свою книгу «Датстан-и деник» («Религиозное решение»), книга состоит из 92 вопросов на религиозную тематику.
«Бундахишн» («Первотворение») — важнейший свод зороастризма. Он сохранился в двух вариантах: более полном — иранском («Большой Бундахишн») и сокращенном — индийском. Этот памятник представляет большую ценность при изучении древнего иранского эпоса. В сочинении излагаются космогонические мифы, различные предания и легенды, значительно дополняющие и поясняющие многие имена, встречающиеся в Авесте. В него включены обработки древних героических сказаний, о которых сохранились лишь неясные намеки в Авесте. Знакомое уже по «Гатам» (гимны древнейшей части Авесты) учение о жизненных эпохах приняло здесь форму догмата о четырех эрах по три тысячи лет в каждой, в течение которых происходит борьба божества Добра Ормузда и вершителя Зла Ахримана. Согласно «Бундахишну», в первый период мир существовал в идеальном состоянии, но с проникновением в этот мир вершителя Зла он превратился в арену борьбы между Добром и Злом, пока бог Добра не загнал демона обратно в мир тьмы, где он пребывал 3000 лет, в течение которых Ормузд сотворил материальный мир. Ахриман же за это время сумел создать злых духов для будущей борьбы против Добра, затем спустился с неба на землю и принес с собой болезни, бедствия и всякие напасти. Так наступил период «смешения». Наконец, за 3000 лет до конца света явился пророк Заратуштра и распространил свою истинную веру.
В «Бундахишне» описывается также появление первой человеческой пары на земле и первых иранских царей, создавших цивилизацию и мощное государство. Эти цари названы Пишдадами («Первыми законодателями»), против них Ахриман подстрекал туров (Фирдоуси их называет тюрками). Их предводитель Фрасьян (в «Шах-наме» — Афрасиаб) нанес даже несколько поражений первым иранским царям. Любопытно описание последних дней мира в «Бундахишне»: наступит всеобщая катастрофа, в которой погибнут все силы Зла. Мир будет очищен расплавленным металлом. Ахриман будет обезврежен. Люди спасутся. Наступит четвертая эра — вечное блаженство. Описание конца мира в «Бундахишне» во многом сходно с преданиями Библии и с более поздними легендами, как языческими («Эдда»), так и христианскими.
В памятнике «Меноги храд» («Дух разума»; меног — невидимый.) отражены представления о первообразах как материального, так и духовного мира. Назначение и основная идея «Меноги храд» явно выступают уже в введении к этой книге, где говорится, что она написана ради того, чтобы сделать человека сведущим. Почти вся XV глава книги посвящена проповеди идеи благого царствования, хорошего управления. Провозглашается, что «деревня с хорошим управлением лучше целой страны с плохим управлением». Ценность книги, однако, состоит в том, что в ней сохранилось немало древних мифологических и эпических элементов, дополняющих и поясняющих, подобно «Бундахишну», многие сведения Авесты.
Представляет художественный интерес «Арта Вираф-намак» («Книга о праведном Вирафе»). Здесь содержится широко распространенный сюжет, использованный позднее Данте, о путешествии человека в загробный мир, о посещении ада и рая и т. п. Смертные направили жреца Вирафа в потусторонний мир, он должен был привести оттуда благочестивые заповеди для зороастрийской церкви. Выпив дурманящий напиток, Вираф погрузился в чудесный сон. Душа его вступила в загробный мир, ее сопровождал божественный вестник Сроша и дух священного огня Атура. Душа увидела все то, что происходит на том свете, как воздается умершим. На седьмой день душа Вирафа вернулась на землю. Вираф очнулся ото сна и тут же приказал привести к нему писца, ему он рассказал о своем удивительном путешествии. В книге каждому греху посвящена отдельная глава, подробно описываются наказания в аду.
В «Книге о Явиште, сыне Фрияна» развивается сказочный сюжет, известный уже в Авесте. Злой и могучий колдун Ахт грозится погубить Иран, если никто не сумеет ответить на его вопросы. Девять тысяч жрецов становятся жертвой Ахта после первого же вопроса: «Какой рай лучше, земной или небесный?» — «Небесный»,— ответили жрецы, и Ахт их тотчас туда отправил. Лишь юный Явишт, сын Фрияна,
251
ответил на все вопросы Ахта и тем самым одолел колдуна. Один из вопросов, на который Явишт ответил, лишь посоветовавшись тайком с посланцем Ормузда, гласил: «У кого 10 ног, 3 головы, 6 глаз, 6 ушей, 2 хвоста, 3 члена, 2 руки, 3 носа, 4 рога и 3 спины и на чем держится весь мир?» — «Человек и два быка, пашущие землю», — ответил Явишт.
Художественный элемент еще в большей мере присутствует в написанных первоначально на парфянском языке поэмах «Ядгар Зареран» («Памятка Зарерова сына») и «Драхт асурик» («Ассирийское дерево»), а также в составленных на среднеперсидском языке произведениях «Карнамак Артахшер Папакан» («Книга деяний Артахшера, сына Папака») и «Шатранг» («Шахматы»).
Поэма «Ядгар Зареран» носит героико-эпический характер, она посвящена борьбе за торжество зороастрийской религии (в переработанном виде ее сюжет вошел впоследствии в эпопею «Шах-наме»). В первом критическом исследовании поэмы, принадлежащем крупнейшему иранисту В. Гайгеру, было высказано убедительное предположение, что вначале существовали отдельные книги сказаний о Зарере — «Зарер-намак», откуда и заимствована дошедшая до нас поэма «Ядгар Зареран».
Имя Баствара, мстителя за гибель Зарера, встречается в Авесте и позднее у Дакики (X в.) в «Шах-наме». Совпадают, кроме того, с «Шах-наме» и Авестой другие имена поэмы. С вариантом «Шах-наме» в основном совпадает текст «Форс-наме» Ибн аль-Балхи. Поэма повествует о том, как царь хионитов (хунн, гуннов) Арджасп послал в Иран к царю Виштаспу, верному поклоннику Мазды, колдуна Видарафша и Нам Хваста, сына Хазара. В своем послании Арджасп предложил Виштаспу отречься от веры ахура Мазда, в противном случае угрожал ему войной и бедствиями. Брат Виштаспа, смелый полководец Зарер с разрешения Виштаспа ответил послам отказом, выступил с боем и разгромил вражеские войска, но был убит колдуном, посланным Арджаспом. Сын Зарера Баствар с двумя другими богатырями отомстил за отца.
Э. Бенвенист доказал наличие метра и элементов рифмы в поэме. Стихи ее обычно шестисложные (иногда пятисложные или «сдвоенные»: 6 + 6, 6 + 5 и т. п.). Встречаются элементы рифмы (созвучия и ассонансы). Ученый делает вывод: «Авестийская, пехлевийская и современная народная поэзия основаны на силлабическом принципе и ничего общего не имеют с качеством слогов». Таковы, отмечает он далее, современные памирские песни, являющиеся, в частности, силлабическими и тоническими.
Сюжет поэмы восходит к старинным героико-эпическим сказаниям; фольклорны и многие образы, а также замечательный «плач» Баствара над трупом Зарера.
В поэме «Драхт асурик» особенно много фольклорных элементов. Это ранний образец муназира (стихотворное состязание типа европейской тенсоны), подобно классическим произведениям этого жанра на фарси (например, «Спор дня и ночи» Асади Туси и др.). Поэма написана в форме средневековой поэзии — лугз (загадка).
Спор-состязание происходит между златоветвистой пальмой и козой, которая доказывает, что от нее больше пользы людям, чем от пальмы. Спор ведется очень живо, с юмором. Например, пальма, обращаясь к козе, говорит: «Палку из меня делают, которой твою шею „целуют“, кол из меня делают, на которой вниз головой тебя вешают. Я хворост для огня, когда на вертеле тебя поджаривают»; «Метелку из меня делают, которой убирают и двор, и дом, ступку из меня делают, в которой толкут ячмень и рис»; «Я — деревянный башмак земледельца». В ответ коза хвастается: «Бурдюки из меня делают и водяные мешки, в степи и в пустыне в знойный день вода ледяная, холодная — от меня».
В поэме «Драхт асурик» соблюдается силлабический размер, довольно свободный и разнообразный; в ней встречаются также элементы рифмы.
Другие произведения светской литературы, например «Карнамак Артахшер Папакан» (ок. VI в.), отражают реальные события из жизни основателя Сасанидской империи. Заполненная приключениями и тайнами, она во многом напоминает, особенно в изображении любовной линии, античный (эллинистический) роман. Вместе с тем поэма вобрала много народных преданий, сказочных сюжетных линий, например рассказ о бое с драконом.
Главный герой поэмы Артахшер, сын Папака Сасана, ведущий свой род от Ахаменидов, воспитывался у своего деда по материнской линии — царя Парфян, но, попав в опалу, был назначен конюхом. Влюбившаяся в него рабыня помогает Артахшеру убежать в Фарс, где он собирает войско, нападает на царя Парфян, побеждает и становится родоначальником новой династии Сасанидов.
Известен еще ряд исторических повестей — «Маздак-намак» («Книга о Маздаке»), «Бахрам-Чобак-намак» («Книга о Бахрам-Чубаке») и другие, дошедшие до нас в переводе на арабский язык. Их оригиналы были уничтожены, очевидно, после исламизации Ирана. Впоследствии Фирдоуси частично ввел их в «Шах-наме», использовав арабские хроники.
252
В арабских каталогах и энциклопедиях сохранились названия многих дидактических произведений — популярного жанра пехлевийской литературы (андарзы). Известный арабский писатель VIII в., перс по происхождению, Ибн аль-Мукаффа перевел на арабский язык произведения этого жанра «Айин-намак» («Книга предписаний») и «Тадж-намак» («Книга о короне»). В произведениях этого жанра приводятся как поучения, наставления об управлении государством, так и сведения о царских указах, распоряжениях и т. п. В андарзах встречаются мотивы бренности земного мира и упование на царство небесное.
Ибн аль-Мукаффа перевел также с пехлеви на арабский религиозно-этический трактат, так называемые письма жреца Тансара табаристанскому царю Гушнаспу, датируемые VI в. До нас дошло его переложение с арабского перевода на современный персидский язык. Трактат содержит ценные историко-культурные сведения.
Пехлевийская литература включала также переводы и обработки иноземных сюжетов, в частности с индийских языков.
Арабский историк X в. аль-Масуди сообщает, например, о книге «Тысяча сказок» («Хезар афсане») на пехлевийском языке, созданной на основе индийского оригинала. Позднее, по словам того же автора, пехлевийская книга была переведена на арабский язык уже упомянутым Ибн аль-Мукаффой и легла в основу знаменитого сборника арабских сказок «Тысяча и одна ночь». Популярная легенда о Будасафе и Билаухаре, известная в европейской литературе как «Повесть о Варлааме и Иоасафе», была переведена с индийского на язык пехлеви, затем на арабский. Мировую славу обрела пехлевийская обработка индийского сборника сказок «Панчатантры», известная в арабском переводе как «Калила и Димна».
Хронист X в. Хамза из Исфахана пишет о семидесяти произведениях, переведенных якобы на пехлеви при последних Парфянах (Аршакидах), в числе них он называет книгу «Синдибад-намак», включенную в «Тысячу и одну ночь». Сохранились сведения также о произведениях пехлевийской литературы последнего века до-мусульманского периода. Ан-Надим в своем труде «Фихрист» («Библиография») называет сочинения разного жанра, например развлекательные повести «О Даре и золотом идоле», «История семи везирей» (перекликается с «Историей десяти везирей», обработанной позднее в народный роман «Бахтийар-наме»), «О сироте Рузвехе», «О медведе и лисице», «О Нимроде, царе вавилонском» и др.
Наконец, нельзя не отметить обширного труда по истории, эпосу и мифологии Ирана, известного под названием «Хватай-намак» («Книга о царях»). Он был создан в VII в. при последнем Сасаниде Йездигерде III (633—651), а в VIII в. Ибн аль-Мукаффа перевел его на арабский язык. Позднее, в X в., зороастрийские жрецы перевели эту книгу на новоперсидский (фарси) язык. «Книга о царях» стала важнейшим сводом древнейших исторических сказаний и преданий, которыми пользовались, в частности, поэты (например, Фирдоуси и др.).
Сохранившиеся памятники (и сообщения древних авторов) дают основания говорить о том, что в Древнем Иране были профессиональные народные музыканты и певцы, которых в парфянской среде называли «госан». Особой популярностью пользовались стихи-песни Барбада, чье имя стало потом нарицательным.
О нормах поэтики, разработанных в пехлевийской литературе, можно судить по многим образцам. Большой интерес в этом отношении представляет метризированный фрагмент из гимна Вечному времени (Зарван) в «большом Бундахишне», где заметен переход от силлабики древней поэзии к квантитативной метрике классической поэзии.
Время сильнее обоих творений [добра и зла],
Время — верное мерило деяний.
Время ведь благостнее всех благостных,
Время судит лучше всех решающих [лучший судья],
Время [жизнь] — всегда преходяще,
Падает [человек] пребывающий в неге.
Душе от него [от Времени] не спастись,
Ни взлетев гордынею ввысь,
Ни опустившись скорбно вниз,
Ни в преисподней укрывшись.
Основная идея этого стихотворения, отражающего культ верховного божества Зарван (Вечное время), прародителя дуалистических Добра и Зла (Ормузда и Ахримана), состоит в противопоставлении Вечному времени преходящего жизненного срока всех живущих. Отсюда фатализм в признании всесилия судьбы, рока. Здесь отразилось древнее, свойственное многим народам и религиям трехмерное представление о мире: небо — верх, земля — низ, преисподняя — мировой океан.
Манихейская литература. Среди религий, в наибольшей мере претендовавших с первых веков нашей эры на роль мировых, универсальных, значительное место занимает, наряду с христианством и буддизмом, также манихейство, основоположником которого был Мани.
Мани родился в Южной Вавилонии около 216—217 гг. у знатных родителей иранского
253
происхождения. Вавилония была тогда областью с развитым хозяйством, здесь было немало торгово-ремесленных городов. Вавилония славилась богатыми научными и культурными традициями. Здесь особенно увлекались астрологическими тайнами, мистическими верованиями. Мани рано начал свои проповеди, 25-летним апостолом новой религии он отправился в Индию, где создал первые общины своих приверженцев, затем — в Фарс и Сузиану (на Юге Ирана).
Суть проповедуемой Мани универсальной религии, которая должна была, по его замыслу, заменить все остальные, состояла в признании того, что мир — это арена вечной борьбы светлого и темного начал, а назначение человека — помочь светлому началу окончательно одолеть Зло. Манихейство вобрало в себя элементы гностицизма, зороастризма, христианства и буддизма.
Мани начал проповедовать новую религию в период становления Сасанидской империи, сделавшей своей опорой зороастризм. Первые Сасаниды, особенно Шапур I (243—273), не препятствовали распространению манихейства. Но вскоре, убедившись в том, что оно, по существу, направлено против государственного деспотизма и зороастризма, Сасаниды стали преследовать манихеев. Мани в течение многих лет неустанно проповедовал во всех провинциях Сасанидской империи, проникал, по некоторым данным, и в Центральную Азию, Кашмир и Тибет. По приказанию Варахрана I Сасанида (274—276), когда Мани вернулся из дальних стран в Иран, он был в 276 г. брошен в темницу, где и погиб. Тело его было изрублено на части, а голова на посрамление и устрашение «еретиков» была выставлена в городе Гунди-Шапуре.
Из многочисленных литературных трудов, приписываемых Мани, сохранилось только семь канонизированных произведений на арамейском (сирийском) языке, а также в традиционной передаче тексты его проповедей. Из сирийских подлинников произведений Мани ничего не сохранилось, а выдержки, приводимые из них мусульманскими и христианскими авторами, отрывочны и кратки.
Первое из этих семи произведений — «Евангелие Мани», состоявшее из 22 глав, значительные отрывки из которых дошли до нас на иранских языках (среднеперсидском и согдийском). Вторая книга, «Сокровищница жизни», в персидской передаче известна как «Нийан-и зиндаган». Третья — в китайской версии под названием «Книга тайн», по восточноиранским источникам — «Разан» («Тайны»). Остальные произведения — «Книга об исполинах» (восточноиранское — «Каван»), «Эпистолы» и «Книга псалмов».
Положения манихейства изложены в произведении «Кефалая», дошедшем до нас на коптском языке и — фрагментарно — на иранских языках. Вне канона известна книга учения, составленная Мани для Шапура I Сасанида («Шапуракан»).
Произведениям Мани присуща энциклопедичность. Он пытался охватить все науки своего времени — космогонию, географию, алхимию, астрономию, математику, ботанику, медицину и др. Все эти учения освещены его натурфилософией Света, окрашены человеколюбием. «Там, где нет любви, все деяния несовершенны», — гласят дошедшие до нас на согдийском языке слова Мани.
Проповеди и молитвы Мани глубоко лиричны, живописны, связаны с фольклором. Часто поводом для них были явления природы: восход солнца, гроза, облачное небо, почки на деревьях, благодатный дождь. Они в отличие от его трактатов более понятны и доходчивы. Мани нередко прибегал к поэтической форме, например в сохранившемся на мандейском (семитском) языке стихотворном фрагменте — может быть, одной из предсмертных молитв Мани:
Я ученик благодарный,
Что с Вавилоном расстался,
Расстался я с Вавилоном,
Чтобы вопль издать во Вселенной:
«Вас, о боги, о том умоляю,
Вас, о боги, молю всех за нас —
Чтобы милостью грех отпустить мой!»
Мани считался почитателем музыки и изобразительных искусств. По преданию, он сам был выдающимся художником (иранцы называют его Мани-Наггаш, т. е. Мани-художник) и каллиграфом. При раскопках в Синьцзяне обнаружена интересная манихейская живопись, стенная и миниатюрная. Название одного из произведений Мани — иллюстрированной книги «Аржанг» — стало в Иране и на всем Ближнем Востоке нарицательным для определения шедевра живописи.
Несмотря на жестокие гонения со стороны зороастрийской и христианской церквей, манихейская религия широко распространялась сторонниками Мани, рассеявшимися по восточноримским владениям, Средней и Центральной Азии, Китаю, Палестине и др. В христианских странах манихейские идеи оказались настолько живучими, что сохранились в народных сектах Средневековья: павликиане и мондракиты — в Армении, богомилы — в Болгарии, альбигойцы — в Западной Европе. На Востоке манихейство особенно распространилось среди согдийцев
254
и в их колониях в Синьцзяне, а с VIII в. стало государственной религией Уйгурской державы. Сочинения, созданные Мани, а также приписываемые ему, переводились на разные языки и сохранились фрагментарно на сирийском и мандейском, среднеперсидском и парфянском, согдийском, коптском, китайском и уйгурском языках.
Свойственное манихейской проповеди широкое использование фольклорных элементов — притч, афоризмов и т. п. — говорит о том, что это были излюбленные жанры эпохи.
В одном из манихейских фрагментов на согдийском языке дается художественное описание «обетованной Земли Света»: «Земля Света — самосущая, вечная, чудотворная; ее высота непостижима, ее глубина невоспринимаема. Никакому врагу, никакому злоумышленнику по этой земле не пройти. Ее божественная поверхность — из алмазного вещества, которое никогда не разрушится. Все прекрасное порождено ею: холмы, нарядные, красивые, сплошь покрытые цветами, растущими в большом изобилии, фруктовые деревья, зеленые плоды которых не падают, не гниют; ключи, вечно струящиеся амброзией, наполняющей все Царство Света, его рощи и луга; бесчисленные жилища и дворцы, тропы и ложа, которые бесконечно существуют, на века вечные».