Силы на беготню, точно у него здоровья на двоих хватит. Очень он бодрится
виду не показывает! А ведь и то сказать: в земле ему лучше было бы, чем на
лугу, -- мучается он, как господь на кресте! Только мы-то этого не желаем,
-- какой нам интерес? Даже если б он и не дарил нам столько, мы бы любили
Его не меньше, мы его не из-за интереса держим. Ах, боже ты мой, --
продолжала она, -- только у парижан и бывают такие гадкие болезни! Где они
их только схватывают? Бедный молодой человек! Уж тут добром не кончится! И
Как же она его, эта лихорадка, точит, как же она его сушит, как же она его
изводит! А он ни о чем не думает, ничего-то не чует. Ничего он не
замечает... Только плакать об этом не надо, господин Ионафан! Надо сказать:
слава богу! -- когда он отмучается. Вам бы девятину в церкви заказать за его
Здоровье. Я своими глазами видела, как больные выздоравливают от девятины. Я
Сама бы свечку поставила, только бы спасти такого милого человека, такого
Доброго, ягненочка пасхального...
Голос у Рафаэля стал настолько слаб, что он не мог крикнуть и был
Принужден слушать эту ужасную болтовню. И все же он так был раздражен, что
Поднялся с постели и появился на пороге.
-- Старый негодяй! -- крикнул он на Ионафана. -- Ты что же, хочешь быть
Моим палачом?
Крестьянка подумала, что это привидение, и убежала.
-- Не смей больше никогда справляться о моем здоровье, -- продолжал
Рафаэль.
-- Слушаюсь, господин маркиз, -- отвечал старый слуга, отирая слезы.
-- И впредь ты прекрасно сделаешь, если не будешь сюда являться без
Моего приказа.
Ионафан пошел было к дверям, но, прежде чем уйти, бросил на маркиза
Взгляд, исполненный преданности и сострадания, в котором Рафаэль прочел себе
Смертный приговор. Теперь он ясно видел истинное положение вещей, и
Присутствие духа покинуло его; он сел на пороге, скрестил руки на груди и
опустил голову. Перепуганный Ионафан приблизился к своему господину:
-- Сударь...
-- Прочь! Прочь! -- крикнул больной.
На следующее утро Рафаэль, взобравшись на скалу, уселся в поросшей мхом
Расщелине, откуда была видна тропинка, ведущая от курортного поселка к его
Жилищу. Внизу он заметил Ионафана, снова беседовавшего с овернкой. Его
Проницательность, достигшая необычайной силы, коварно подсказала, ему, что
Означало покачивание головой, жесты безнадежности, весь простодушно-зловещий
Вид этой женщины, и в тишине ветер донес до него роковые слова. Охваченный
Ужасом, он укрылся на самых высоких вершинах и пробыл там до вечера, не в
Силах отогнать мрачные думы, к несчастью для него навеянные ему тем жестоким
Состраданием, предметом которого он был. Вдруг овернка сама выросла перед
Ним, как тень в вечернем мраке; поэтическая игра воображения превратила для
Него ее черное платье с белыми полосками в нечто похожее на иссохшие ребра
Призрака.
-- Уже роса выпала, сударь вы мой, -- сказала она. -- Коли останетесь,
-- беды наживете. Пора домой. Вредно дышать сыростью, да и не ели вы ничего
С самого утра.
-- Проклятье! -- крикнул он. -- Оставьте меня в покое, старая колдунья,
иначе я отсюда уеду! Довольно того, что вы каждое утро роете мне могилу, --
Хоть бы уж по вечерам-то не копали...
-- Могилу, сударь? Рыть вам могилу!.. Где же это она, ваша могила? Да я
Вам от души желаю, чтобы вы прожили столько, сколько наш дедушка, а вовсе не
могилы! Могила! В могилу-то нам никогда не поздно...
-- Довольно! -- сказал Рафаэль.
-- Опирайтесь на мою руку, сударь!
-- Нет!
Жалость -- чувство, которое всего труднее выносить от других людей,
Особенно если действительно подаешь повод к жалости. Их ненависть --
Укрепляющее средство, она придает смысл твоей жизни, она вдохновляет на
Месть, но сострадание к нам убивает нас, оно еще увеличивает нашу слабость.
Это -- вкрадчивое зло, это -- презрение под видом нежности или же
Оскорбительная нежность. Рафаэль видел к себе у столетнего старика
Сострадание торжествующее, у ребенка -- любопытствующее, у женщины --
Назойливое, у ее мужа -- корыстное, но в какой бы форме ни обнаруживалось
Это чувство, оно всегда возвещало смерть. Поэт из всего создает поэтическое
Произведение, мрачное или же веселое, в зависимости от того, какой образ
Поразил его, восторженная его душа отбрасывает полутона и всегда избирает
Яркие, резко выделяющиеся краски. Сострадание окружающих создало в сердце
Рафаэля ужасную поэму скорби и печали. Пожелав приблизиться к природе, он,
Вероятно, и не подумал о том, сколь откровенны естественные чувства. Когда
Он сидел где-нибудь под деревом, как ему казалось -- в полном одиночестве, и
Его бил неотвязный кашель, после которого он всегда чувствовал себя
Разбитым, он вдруг замечал блестящие, живые глаза мальчика, по-дикарски
Прятавшегося в траве и следившего за ним с тем детским любопытством, в
Котором сочетается и удовольствие, и насмешка, и какой-то особый интерес,
Острый, а вместе с тем бесчувственный. Грозные слова монахов-траппистов
"Брат, нужно умереть", казалось, были написаны в глазах крестьян, с которыми
Жил Рафаэль; он не знал, чего больше боялся -- наивных ли слов их, или
Молчания; все в них стесняло его. Однажды утром он увидел, что какие-то двое
в черном бродят вокруг него, выслеживают, поглядывают на него украдкой;
Затем, прикидываясь, что пришли сюда прогуляться, они обратились к нему с